«Убите дитинство» (стр. 3 )

Дальше прохожу в спальню.

- Алл, а где кровать и перина? – крикнул я.

- В сарай снесли. Кому теперь там спать?!

- Понятно

- Почему спрашиваешь?

- Хотел поспать на ней.

Больше всего в бабушкиной квартире мне нравилась именно эта кровать с пуховой периной. Ее всегда тщательно застилали. Подушки, которых было двенадцать, укладывали в два столбика по размеру. Сверху - тюлевая накидка. И к кровати до сна запрещалось подходить. Мы с сестрой постоянно спорили, кто будет ночевать на перине. Спали обычно по дням. Когда была моя очередь, то всегда по утрам долго валялся в постели, смотрел на пылинки в солнечных лучах, любил книжки читать, придумывал свои истории с собой же в главной роли, мечтал о доме или до потери сознания хотел сыра, вареной кукурузы или гороха. Иногда, когда тетя уходила на работу, а бабушка на базар, мы с сестрой дурачились. Дрались подушками. Накрывались периной, и давай на ней прыгать. Трудно дышать, когда Варя навалится, и в этом момент я ощущал себя заключенным короля или героем в лапах злого волшебника. А какие сны снились, легкие и нежные, как сама перина, когда ложишься в только что взбитую постель!

Сейчас вместо кровати стояли лыжи, прислоненные к стене, велосипед, банки с закрытыми огурцами, помидорами, салатами, компоты из яблок, груш и черешни. В правом углу лежала куча каких-то журналов. Был даже старый аквариум, заполненный газетами. Подушки – сохранились. Они теснились на двух стульях, накрытые той же самой накидкой.

Фотографии над кроватью остались: бабушка и дедушка. В детстве я боялся дедушки, особенно после его смерти. Мне всегда казалось, что видит он все с небес и недоволен мною. И вот дедушка сейчас спустится на землю, пройдет сквозь стену, и начнет пугать. Я просыпался в страхе, глубоко дыша, но в комнате кроме меня и тети никого не было. Алла спала, сестра ворочалась на кресле, и в квартире раздавался бабушкин храп. Все нормально…

- Чай готов, - позвала тетя.

- Ага, - я скинул рюкзак, снял свитер и прошел на кухню. – Где я спать буду?

- Сейчас. Вот тебе чай, - тетя поставила кружку передо мной. – Вот булочка с маком, а это с марципаном. Вот сыр и масло. Что хочешь, то и ешь.

- Ага. Сахар можно?

- Вот.

- Спасибо. Где я спать буду?

- На моем диване.

Тетя ушла в комнату, и вернулась оттуда с одеялом, подушкой и простыней.

- А ты где будешь?

- На кресле.

Алла начала раскладывать кресло в зале.

- Как у тебя дела? – спросил я, чтобы не сидеть в тишине. Лампа дневного света гудела комариным звоном.

- Все хорошо. Работаю.

- У… понятно. Как докторская?

Этот вопрос я задаю всегда, когда не знаю, о чем с тетей говорить. Просто Алла – доцент на кафедре неорганической химии. Преподает в харьковском институте или академии. Могла бы стать доцентом, но надо было покормить «лапу». Отказалась.

- Зачем? – Алла удивляется. – Мне и так хорошо, а то делай докторскую. Потом защищай. Не хочу.

- Ну, как знаешь.

Снова пауза.

- Тебе какое одеяло?

- Все равно.

- Ватное или шерстяное?

- Все равно!

- Тогда шерстяное… А подушку, какую?

- Сейчас выберу, - я ушел в комнату. Долго вспоминал, какая подушка была в детстве. – Вот эту.

- Хорошо, - Алла надела наволочку и положила подушку на диван.

Я думал, что есть незаменимые вещи, которые составляют само понятие «дом». Кровать с периной были именно такими. Они ассоциировались у меня с домом тети и бабушки. И вот - убрали в сарай, и вместе с периной ушло мое детство. Теперь его грызут крысы, забирая кусочки в свои норы для уюта и тепла. И дом пропал – теперь все чужое, не родное.

Я посмотрел на ковер, висевший на стене. На нем – два портрета тети и отца. Оба маленькие, пятый или шестой класс. У Аллы лицо круглое, русское. Коса спадает с плеча. На ней школьная форма, а на отце – форма матросов. Еще на ковре много портретов Есенина, которые выжигал сам отец. Когда-то возле дивана, перед окном, был большой письменный стол. Туда я прятал книжки, тетради с моими первыми литературными потугами. Там лежал семейный альбом и моя коллекция стеклянных шариков – ничего нет. Хоть пианино осталось, которое все так же полу-завеленно тазами, сушеными травами и бельем.

- У вас есть Андрей Белый?! – удивился, увидев роман «Петербург» на книжной полке, а не его стихи.

- Да, - Алла пожимает плечами,– но поэзия больше нравятся.

- Как?! Ведь проза Белого составлена по всем правилам музыки!

- Все равно. Стихи лучше.

- А… - блистать своими познаниями перехотелось. - Можно взять почитать? Я прочитаю пока в Харькове.

- Бери.

- Спасибо, - я даже обнял тетю, вышло это неловко и сухо. – Алл, а где альбомы с фотографиями?

- Какие? Твой? Варин? Мой? Вити?

- Я не помню, ну, тот который в детстве показывала.

- Тебе сейчас?

- Нет, завтра.

- Вот завтра я и достану.

- Хорошо. Мне еще надо к бабушке на кладбище сходить…

- Сходим, но только не завтра. Я работаю.

- Хорошо, тогда послезавтра. Утром разбудишь меня?

- Да.

- Оставишь деньги на билет, а то у меня нет?

- Хорошо.

- Спокойной ночи.

- Спокойной.

Алла вышла из комнаты, закрыв за собой двери. А я лег на кровать, открыл «Петербург» и вскоре уснул.

Второй день

В плеере играет:

Placebo «Meds»

Мельница «Дорога сна»

Animal джаz «Unplagged»

…Старая дорога, по которой не раз в детстве ездил. Все так и осталось, как и десять лет назад: заброшенная водонапорная башня, развалившееся здание склада, одноэтажные дома, переезд через железнодорожные пути с неработающим шлагбаумом, большая яма на дороге – на ней заканчивается пригород и начинается город с маленького салона Porshe.

И сразу же маршрутка попала пробку возле дворца железнодорожников. Я смотрел в окно, на улице снова шел дождь, и вспоминал, как в детстве меня и сестру повели в этот дворец на концерт, посвященный «Дню залізничника».

Помню, как тетя и бабушка надевали свои лучшие наряды. Доставали из «тайников» золото. Красились по полчаса возле зеркала. Варю нарядили в какое-то смешное платье. На шею повесили серебряную цепочку и подкрасили губы. А меня заставили влезть в костюм. И тогда я в первый и последний раз надел запонки.

На концерте выступали величины местного масштаба и всесоюзного, как София Ротору, Филипп Киркоров, Алла Пугачева. А нам было скучно. Бабушка и тетя сидели с открытыми ртами, смотрели на сцену, иногда подпевая, а в конце песни хлопали. Мы почти сползали с кресел и пытались найти, чем заняться. Играли сначала в «камень-ножницы-бумага», потом «угадай, что я вижу», но все надоело. Хотелось взять карты в руки, раздать для «дурака» и сидеть себе спокойно - ждать, когда закончится концерт. Но карт не было, и мы умирали от скуки. Начали дергать за рукав тетю и проситься домой. На нас шикали и говорили, что им стыдно за то, как мы себя ведем. Бабушка приводила в пример какую-то девочку, которая с каменным спокойствием сидела и смотрела концерт.

Два часа прошли, и когда мы вырвались на улицу, радовались свежему воздуху, шуму машин и темному небу. Варя потребовала моральной компенсации за концерт в виде мороженого. Бабушка согласилась и нам купили: сестре – брикет сливочного, а мне фруктовый лед…

Маршрутка тронулась. Мы проскочили пробку, и за спиной остался Дворец железнодорожников со своим скучным концертом. Капли дождя на стекле, как линии на ладони, разбегались в разные стороны, создавая линии жизни, линии ума, холмы Юпитера, бугорочки Венеры и кольца Сатурна. Можно было сидеть и гадать, но я не верил гаданиям.

Впереди маршрутки поворачивает трамвай. Краска облетела с бортов, обнажив старый слой. Я помню эту дорогу, я в детстве здесь ездил! Возле дороги ларьки, за ними лес.

Дальше здания какие-то все серые и унылые, и в стиле модерн или ампир – я не знали ничего здесь, словно этой улицы не было в детстве. А вот и привокзальная площадь. Значит, мне выходить.

Передо мной здание управления «Южной железной дороги», делившее площадь на две части. В нем дедушка раньше работал. Сквер пуст. В детстве фонтан был выключенным, он и сейчас не работает. Быстро прошел привокзальную площадь, спустился в метро.

Там тепло. Возле входа продавали шерстяные носки, слоеные булочки, колбасу, молоко и хлеб, и аттестаты с дипломами. Милиция стояла рядом, заедая пиво чипсами, и не арестовывала человека, торгующим образованием.

Ух, как язык чешется подойти и спросить: а есть ли кембриджский диплом? И сколько он будет стоить?

Не спросил, прошел мимо. Как же в детстве я любил кататься в метро! Было какое-то особенное чувство, что ты под землей, а у тебя над головой ходят люди, ездят машины, а ты – под ними! Это было чудо. Я всегда просил тетю добираться куда-то на подземке, а вырос - полюбил метро за чувство одиночества: в толпе легко быть одиноким, жетон метро – ключ к просветлению, спускаюсь вниз*.

Суета, все куда-то спешат. Непрерывный поток людей. Небольшая очередь выстроилась в кассу. Я привык к другому, ведь в Москве или в Питере касс как минимум две. А тут одна, и станция получается перегруженной: вокзал, приезжие спешат домой, уезжающие – на поезд…

Напротив меня, возле колонны, стол, а на нем карты оплаты телефонов и лотерея. Люди подходят, берут один билетик и отходят в очередь.

В голову полезли стихи: меняясь в пространстве, расходуя время, теряя в дороге перчатки, зонты, ты прибыл в ту местность, где пилят деревья на доски длиною чуть больше, чем ты. Отсюда и дальше уже без развилок продлится дорога еще на чуть-чуть. А жизнь позади как задышит в затылок, да сильно, что голову не повернуть. **

- Добрый день, мне, пожалуйста, четыре жетона, - отсчитал три гривны. Девушка без слов просунула мне четыре пластиковых жетона голубого цвета. По краям погрызены и поцарапаны.

Что это? Жетоны, но они же должны быть другими! Металлические, с буквой «м» на обороте, а эти какие-то советские! Советская поп-культура вызывает во мне стойкий рвотный рефлекс. И не важно, что она олицетворяла: кино, музыку или литературу. Везде: прославление советского режима, шаги в светлое будущее, преследования таланта. Если проще – та же самая царская Россия, только строй иной…

Здесь двери в метро как-то особенно легко открываются по сравнению с Москвой, где надо надавливать плечом, чтоб переломить сопротивление воздуха, а тут толкнул ногой, как дома, и дверь раскрылась.