«Убите дитинство» (стр. 6 )

Я вышел возле водонапорной башни, свернул во дворы и через них, мимо гаражей и кур, пошел к речке, в которой когда-то купался. Мне было интересно взглянуть, а изменился ли пляж, что стало с местом для рыбалки, с «тарзанкой»?

Подул сильный ветер, разогнавший на время туман. Закапал дождь, пришлось раскрыть зонт и идти так по пляжу.

В окне одного дома показалась девочка с синим бантом. Она грустно смотрела на улицу, на плачущее стекло, на серость в начале осени и на бредущего меня. Я шел по серому, грязному песку. Помню его таким же – грязным и серым. Он никогда не был желтым: много окурков, разбитого стекла и мелкого хвороста. Я играл на этом пляже, представлял себя героем, который защищает мир от зла. И вот - новая атака, я уклоняюсь, падаю на землю, кувырок, еще кувырок, я ухожу от когтей демона. Открываюсь и резкий выпад мечом, свист кнута, враг зажимает рану. А я стою в атакующей позе: в правой руке палка, в левой – ветвь ивы. Я отбрасываю уже чужое оружие, оно не для меня. Вырос. Иду дальше. Нет карусели, от которой весь мир шел кругом, и я падал на землю, небо и солнце крутились. Мне плохо, но весело. Теперь от нее остался только ржавый пенек, а саму карусель – срезали и снесли куда-то, получив деньги, выпили пиво и бросили бутылки тут же – на пляже. Нет и пристани, старой, доброй, недостроенной пристани. Стояли только башня, сваи и небольшой помост, с которого прыгали в воду. Под пристанью так хорошо прятаться от салки, нырнул в мутную воду, вынырнул с другой стороны, и ты не водишь. А Варя возле пристани поймала пиявку. Она с ней проплавала в купальнике, и когда стала переодеваться, увидела пиявку, очень сильно испугалась, завизжала. Пиявка к удивлению не присосалась. Тетя выбросила ее на берег, где малыши тыкали палкой в черное тело, как на море – в медузу. Рядом с пристанью росли камыши, в которых жили утки, но сейчас ни камышей, ни уток.

На том берегу берега виднелся второй пляж. Но видно плохо, все маленькое.

Видишь ли ты это, девочка, что вижу я?! Разрушение, очищение места для построек будущего, как будто шаг вперед, но этот шаг назад. Или для тебя – все это детство? Наверное, это твое детство, а мое разрушено, спилено, пропито и продано. Убито. Его нет. Страна, которая не является родиной, не смогла сберечь детство для моих одногодок, как и для меня. Но я пришлый – я уйду, а что станет через десять лет? Песок будет? Речка будет? Ивы будут?

Не знаю.

Но, девочка с синим бантом за плачущим окном, ты этого всего не видишь. А видишь странного дядю, который сидит на грязном и мокром песке. Под ивой. Идет дождь. Он под черным зонтом, спиной к тебе, и красный рюкзак, как красный кирпич на дорожном знаке: проезда нет, виден тебе хорошо.

А река несет свои воды дальше.

И краски тусклые, серые.

Я встал. Мне уже не хотелось идти к плотине, смотреть тарзанку и искать то место, где я впервые поймал окуня – их, наверное, уже нет. Вместо этого я зашагал к церкви.

Из леса вышел человек. Весь в черном. Он остановился, посмотрел на меня и пошел в противоположную сторону.

Вот церковь, в которой отпевали дедушку с бабушкой. Послушник набирает воду из колонки, монахиня вырывает морковь, а звонарь бьет в колокол. Я выключаю плеер и слушаю церковный звон.

Красиво.

Подходя к дому, снова прошел через мост, та картина, которую я вчера видел ночью, не произвела на меня того же впечатления. Наверное, краски не такие яркие, и слишком много серого, и в нем жалось, когда смотришь на сожженный магазин, на дорогу и двор бабушкиного дома…

Тетя сидела у окна, штопая носки.

- Привет.

- Привет, - отвечает Алла. – Билет купил?

- Да. Я двадцатого еду, к Варе на день рождения успеть.

- Правильно, - тетя кивает. – Сколько билет стоит?

- Триста, - вру. Стоимость билета – двести гривен. Лишние деньги не помешают.

- Кушать будешь?

- Да, а что есть?

- Я суп сварила, твой любимый крабовый салат сделала. Сыр, колбаса. Ты салат не разлюбил?

- Нет, - я улыбаюсь. – Давай суп!

- Сейчас, - тетя откладывает нитку и иголку. Наливает суп.

- Как студенты поживают?

- Хорошо.

- Ты где был?

- Да ходил по Харькову.

- И как?

- Не очень. Такое ощущение, что город не изменился, ничего нового нет, только старое прогнило. Помнишь тот разрушенный дом возле вокзала? – Алла кивнула. – Так и стоит разрушенным. В зоопарке звери в ужасных условиях.

- Не правда! – тетя взмахнула руками. – Ты видел, какой построили медвежатник?

- Да, видел.

- Новый, большой! Это лучше, чем раньше было!

- Да, помню эти узкие клетки. Обустроили медведей и успокоились, а еще столько дел! Вот взять хотя бы львов.

- А что с ними?

- Ничего. В клетке, а напротив газели. И это нормально. А вот в Москве все по-другому.

- В Харькове тоже неплохо.

- Возможно, но мне есть с чем сравнивать.

Повисла небольшая пауза.

- Где еще был?

- По Сумской прошелся. На площади Свободы был. Она большая! И там брусчатка! У меня такое ощущение было, что я в Питере и иду вдоль Невы. Туман, булыжники под ногами, дождь. Одним словом – история!

- Ты устал?

- Да.

- Чай будешь? – я кивнул, Алла поставила чайник, а я доел. Отнес грязную посуду в раковину.

- Алл, дашь денег на кроссовки, а то кеды мои порвались и промокают.

- А у тебя не осталось?

- Да есть гривен двести, но вдруг они дороже стоить будут, - снова соврал я, уменьшив сумму.

- Сто хватит?

- Думаю, да.

- Завтра к бабушке на могилу сходим?

- Да, но только часов в восемь придется встать.

- Хорошо, разбудишь.

Я сел пить чай, а после ушел спать.

Третий день

В плеере играет:

Пилот «Война»

Всю ночь я ворочался, но не от тягостных дум, а просто одеяло сползало с ног, и было холодно. Я поправлял и снова засыпал. Проснулся рано. Разбудил базар, что собирается под окнами квартиры. Люди кричали, зазывая к своему лотку. Они предлагали купить творог, свинину, говядину, яйца и молоко. Бабки судачили, обсуждалась политика страны и личные дела соседки Любки и деда Жени, говорили о нынешней молодежи, а кто постарше, вспоминал СССР, и как всем хорошо жилось

Я повернулся на другой бок и заснул, чтоб подскочить через два часа. Прозвенел будильник. Восемь часов – пора вставать, идти к бабушке.

Тетя тихо ходила по квартире, чтобы не разбудить меня. А мне не хотелось вставать, идти. Я боялся могил.

Это придется проходить мимо школы, мимо неизвестных домов, и люди, живущие в них, выглянут в окно. Увидят тебя с цветами, бредущего на кладбище, отвернутся. Сокроются от чужого горя. Оно – чужое, это Лихо, и пусть идет стороной! Тьфу-тьфу, у нас все хорошо. И ловишь на этой мысли, которая, наверное, посещает их головы: только бы не с нами! только бы не с нами! иди мимо, иди стороной, да в черное поле, за леса и поля, да в чужую деревню…

Не хочу!

Я закрыл глаза, притворился спящим и попытался уснуть. А тетя тихо открыла дверь в комнату. Увидела, что сплю, и так же тихо закрыла дверь, лишь под конец петли заскрипели.

Пронесло! Я повернулся на спину и смотрел в потолок.

Не люблю кладбище и по своей воле стараюсь туда не заходить. Давит на меня эта тишина и атмосфера горя. Ведь только на кладбище становимся равны, и неважно, кто ты: банкир, официант, врач, поэт, сантехник, уборщица или маляр. Смерть, она всех равняет лучше любой философии: Кант, Сократ, Маркс и Энгельс, Платон – нет разницы. И я боюсь смерти, хочу быть кем-то… не хочу превращаться в соседа за стеной, у которого кто-то умер! А ты, а я сидим в своей комнате и думаем: слава богу, не у нас! Пронесло!

Был я только на могилах родственников и единственный раз – на самих похоронах. Мне семь. Умер дедушка. Не помню прощания с ним, не помню, плакала ли бабушка, отец и что говорила мать. Помню лишь сам поход на кладбище. Я сижу на руках тети в грузовике рядом с гробом. Мне страшно, я смотрю на бледного дедушку и сильней прижимаюсь к Алле. А за машиной идет процессия. И в первом ряду: бабушка, мама, папа и Варя. А я в машине. Мне страшно. Я хочу плакать, но не могу от страха. И ночью снилось бледное лицо дедушки.

Мы уехали, а летом приехали. И бабушка с тетей каждый день водили нас к дедушке. Бабушка начинала плакать, и плач переходил в стенания:

- Ванечка, на кого ж ты нас покинул? Зачем ты меня, грешную, оставил?! Мне так тяжело без тебя! Ванечка, ах, Ванечка!

Тетя вытирала щеки, и нас заставляли говорить с дедушкой, рассказывать ему, как у нас прошел день. Иногда возле памятника мы находили конфеты и денежку.

- Это, - говорила бабушка, - вам от дедушки. Он все видит и заботится о вас. Желает вам счастья. Поблагодарите дедушку Ваню.

- Спасибо, - говорили хором, в спешке срывая фантики с конфет. Садились на скамейку и болтали ногами, пока бабушка и тетя ухаживали за могилой: вырывали сорняки, выкидывали завядшие цветы и ставили новые в банку. А потом мы прощались с дедушкой.

- Прощай, дедушка, - говорила Варя.

- До свидания, дедушка, - говорил я, и бабушка с Аллой набрасывались на меня коршунами, ругали, кричали, и я исправлялся, - прощай, дедушка.

И так каждый день. Под конец недели мы не могли спать, мерещился ряд крестов, деревья как-то странно скрипели на ветру и сучья, как руки тянутся, пытаются ухватить за шиворот...

Вечером, когда звонили маме, мы сказали, что нас водят каждый день на кладбище. Мама попросила тетю к телефону, я дал трубку. После разговора Алла с бабушкой обиделись, и мы стали реже ходить на могилу дедушки. Вот тогда я стал боятся фотографии деда…

Летом не было родителей. Они выпадали из жизни, были где-то далеко-далеко, за границей, а рядом – бабушка и тетя. Мы слушались их, но если чего-то не хотели, то последней инстанцией был телефонный звонок домой, и все проблемы решались…

Я снова заснул. Проснулся в пол-одиннадцатого. Прислушался – тихо, ни звука. Только громко играет радио, значит, тетя ушла и можно вставать спокойно.

Я встал, оделся и прошел на кухню, а там Алла сидела за кухонным столом и читала.

- Доброе утро.

- Доброе, - замешкался я, не ожидал увидеть тетю. – А ты почему не на работе?

- Электричка через пятнадцать минут.

- Не опоздаешь?

- Нет.

Я замолчал на мгновенье, подыскивая новое слово, которое показывало, что хотел пойти к бабушке, но проспал и, увы, увы, сегодня не получилось. Быть может, завтра? Или послезавтра, а?