«Убите дитинство» (стр. 5 )

Да, лебедь, царь птиц, ты не можешь взлететь. И не ударишься оземь, превратившись в царевну. Тебя не заколдовал злой волшебник, как и нет полноценных крыльев. Их обрезал человек, чтоб по осени не улетел.

Я ушел от птиц, а вокруг пруда собирались люди. Парень фотографировал, а рядом девушка рисовала в альбом. Малыш тянет маму за юбку и, нетвердо стоя на ногах, говорил:

- Папуги!

- Ні, - стоявший рядом папа присел на корточки перед сыном. - Це не папуги, а качки. Скажи кач - ки. Повтори, кач - ки!

- Папуги! – настаивал ребенок, заливаясь смехом.

За прудом была площадка, на которую я вышел и увидел панораму города.

Харьков, он весь двух-трехэтажный - из особняков и казарм, только на окраинах города возвышались высотные дома. По тротуару шла лошадь, я вспомнил как в детстве катался на ней. Как боялся обходить сзади, а то е лягнет, и я не встану. Деревья спускались из леса, становясь парком, потом аллеями. А кто-то (наверно) смотрела на лес, и не видел меня, но я там – скрытый…

В детстве я любил хищников, их спокойную грацию и в каждом движенье – угроза, не настоящая, а игрушечная, как от детского пистолета: от неожиданности поверил. Тигр\лев\пантера\ягуар находились там, в клетке, а я здесь, вся их демонстрация зубов, когтей и силы ничего не значили: своеобразное юродство.

Я пошел к ним.

Тигр спал в гроте, и только хвост торчал наружу. В следующей клетке никого не было. Леопард прогуливался из стороны в сторону.

Лев спал, положив лапу на голову и отвернувшись к стенке, а львица бодрствовала. Она замерла в напряженной позе, и только хвост был «жив», выражая недовольство хозяйки: сначала заточили в клетке, ограничили свободу какими-то квадратными метрами, когда жил в дикой саванне. Охотился на антилоп, держал всех в кулаке. Это было когда-то, а сейчас – иное. Твоя добыча перед тобой, за клеткой в клетке и тебе их не достать. Антилопы мирно пасутся.

Смотри, Царь Зверей – вот кто ты! Ты дикая кошка, выставленная на потеху, а я Человек, Человек - Царь Природы: Фауны и Флоры. Знай свое место, смотри! Вот твоя добыча. Они живут рядом с тобой, бегают, едят, спариваются, рожают и умирают. И ты припадаешь к земле, подкрадываешься ночью (наверное, возможно). Прыгаешь, и когти скребут решетку, и рев. Да, ты рычишь от бессилия, от злобы и снова прыгаешь, чтоб разорвать эту преграду, но ничего у тебя не выйдет. Тебе остается ждать завтрашнего утра: в шесть или в семь часов придет служащий зоосада, кинет труп козы, овцы или кролика. Жри! Это тебе подачка, и не проси больше. Киска!

Я разочаровался в зоопарке, в его гуманности. Надо думать, кого делать соседями. Тигр с медведем еще приживутся в разных вольерах, а в хищниках истребить охотничий инстинкт – не удаться. Их не сознательно мучают. Я видел боль в глазах львицы, и, покидая территорию зоопарка, прошел мимо медвежатника, бурый медведь проснулся. Встал, посмотрел на людей (я задержался). Поскреб когтями бревно, прикрученное цепями к полу, повернулся спиной и начал гадить.

- Как не стыдно!

- Фу!

- Отвратительно!

- Кросавчег медвед!

- Жжошь, - говорили люди возле вольера медведя, смеясь.

Я уходил, мне нравилась реакция медведя на людей. Покидая зоопарк, хотелось, есть, и я был расстроен. Если с первым мне не дано было справиться, то со вторым – вполне.

Где-то недалеко должно было быть кафе «Кристалл». После зоопарка, всегда шли в «Кристалл», чтоб съесть по мороженому, политому жидким шоколадом. Подавали его в прозрачных пиалах. Это было в десять лет, а в четырнадцать – пятнадцать заказывали пиццу и чай. Тетя - все то же мороженое.

А где находится «Кристалл»? В какой части парка? Я не помнил, поэтому решил выйти из сада и погулять по Сумской улице. Там должны быть кафе.

Я очень хотел съесть пиццу и суши, выпить пива и просто посидеть в кафе. Тетя оставила шестьсот гривен – должно хватит, чтоб воспользоваться благами цивилизации, так сказать. Чтоб ходили вокруг меня и были любезны.

Вышел на Сумскую улицу. В памяти всплыл рассказ тети про улицу.

1.То, что она - центральная. 2. Сумская улица - одна из старейших в городе. 3. Раньше здесь были оборонительные укрепления Харьковской крепости, и после того, как Российская империя расширила свои границы, эту улицу стали застраивать. 4. Она очень красива.

Я это и сам вижу. Здесь много зданий, построенных в разнообразных стилях. Лепнина на фасадах, статуи, держащие балконы, а возле одного дома памятник – саламандра.

Дождь снова начал капать, я раскрыл зонт. Шел, смотрел на здания, на редкие бутики и магазины, вспоминая родной город.

В Ставрополе, на проспекте Карла Маркса, - все в магазинах, куда ни глянь. Одежда, салоны красоты, косметика, сотовой связи, аптеки, и кинотеатры. А здесь - в городе в пять раз больше – их очень мало.

Может быть, малый бизнес не в почете в Харькове? Или администрация города следит за культурным наследием народа и не разрешает открывать магазины? Неужели чиновники честней и взяток не берут?!

Всё возможно - себе же ответил. Всё.

У меня начинали болеть ноги. Хотелось отдохнуть, а тут кафе с интригующим названием «Чехов». Я зашел.

Интерьер о Чехове не напоминал, европейский стиль: на стенах - африканские маски и копии картин Дали. Я сел за свободный столик. Официант принес меню, и вот тут - Антон Павлович! В каждом блюде: салаты с одноименными названием пьес и рассказов – «Устрицы», «Ярмарка», десерт «Вишневый сад». А вот горячее вызвало недоумение: говяжьи медальоны «Му-му». Но как «Му-му» относится к Чехову? Ведь это рассказ Тургенева! Хорошо знают литературу директор кафе.

Вышел из «Чехова» в пятом часу. Надо еще купить билет, но прежде чем поехать домой, хотелось заглянуть на Полтавский шлях и посмотреть одно здание…

Я вышел на нужную улицу случайно. Сначала побывал на театральной площади. Там памятники писателям, архитекторам и музыкантам. Свернул в переулок, перешел обмелевшую реку Лопань. На дне - мусор: старые покрышки, пластиковые бутылки, сетки от кроватей, какие-то пакеты и сгнившие бревна. По илу ходили утки, и запах не самый приятный.

Перешел мост, в ворота Благовещенского храма входил дурачок. Он был счастлив. На лице сияла улыбка, парень смотрел на всех голубыми глазами, дергал себя за губу и что-то мычал.

Я прошел мимо церкви, свернул в какой-то переулок, хотелось пройтись пешком до вокзала, как в детстве - мимо центрального рынка, мимо зданий, по переулкам, мимо вечной стройки.

Я свернул, прошел по улочкам в промышленный район Харькова. Здесь я раньше не был. Впереди мост, по которому никто не ездил. Дорога уходила круто вверх. Ни светофора, ни остановок не было. Только шли заборы из плит, за ними цеха, склады и трубы. Все гудит, испускает дым или пар.

Шедшие впереди люди повернули за забор, где из-под земли выходили трубы. Неровная дорожка, автомобильный гараж. Я шел, а мысль грызла: правильная дорога?

Наверное, нет, там территория завода. Высокий забор, проходная. За пультом - охранник, сердитый, на вопросы не отвечающий. Из-под ворот выглядывают щенки, а значит, где-то есть и папа, и мама. Они не будут рады чужаку. Озлобятся, оскалятся, и по желтым клыкам потечет слюна. Будут лаять, а те, кто посмелей, попытаются укусить.

Нет, я лучше поверну, и не надо мне нового лица города. Он уже другой. Чужой. Детством и не пахнет, все давно иное.

Я зашагал быстрей, надо выйти на шлях.

Во мне еще есть надежда, что хорошее за несколько лет случилось в городе, что Харьков не находится на том же уровне, когда я был маленьким. Но что хорошее? Пока все видел – не то. Я не знаю, что хорошо, а что плохо – не было в детстве таких уроков, а сам – не вынес. Не могу выбирать одно: белое или черное. Ведь есть полутона, краски, мерцание, рябь. И все надо увидеть, понять. И однозначно утверждать, что это плохо – нельзя. Я всего лишь второй день, а уже сужу…

Я шел, чтобы увидеть один особняк на Полтавском шляхе. Когда я был маленьким, он уже был разрушен. Может, произошел пожар, а после никто не хотел восстанавливать – может, но я не знал точно. Когда спрашивал у тети, она говорила, что не знает, почему дом разрушен. С сестрой придумывали истории про приведения, землетрясение и убийства. Мерещилось, что за разрушенными стенами покоится какая-то тайна, но ни у кого не хватает смелости ее узнать и рассказать.

Я прошел мимо бывшей церкви, а ныне пожарной части. Купола не было. Крест стоял рядом. К нему, прислонившись спиной, сидел бомж. Пожарники мыли машины, и их не интересовало, что это бывшая церковь, что, быть может, в их спальне или кабинете начальника был иконостас. Нет, это всего лишь пожарная часть.

А вот и театр. Во дворе – сквер, лавочки вокруг мраморного бюста Чехова. Пища из одноименного кафе заворочалась в желудке.

Напротив театра стоит здание, ради которого я шел сюда. Чем оно было раньше? Дворянским поместьем? Домом губернатора? И кто в нем жил? Я не знаю, но оно такое же, как помню.

Темные проемы окон, внутренняя стена обвалилась, и две комнаты стали вторым залом, одного пролета лестницы нет. На крыши львы лишились лица. В лапах держит шар. Барельефы - в куче строительного мусора. Дева державшая балкон без ног. Даже маскировочной сетки нет. Лоскуты висят.

Рядом с разрушенным особняком процветает супермаркет. На втором этаже - магазин одежды. Люди спокойно выходят, идут под строительным навесом, защищающим их от камней, все хорошо. Свыклись? Поняли, что ничего не поменять?! Помогли бы! Организовали сбор денег на реставрацию, наняли строителей, и открыли в нем музей, или театр, или не знаю что! Помогли! Избавились от равнодушия, воспитали бы патриотизм не на футбольном поле, а каждый день. А сейчас нет ничего, и все мои надежды, мысли – иллюзия.

У меня опустились руки,

Расстроившись, я зашел на вокзал. Купил билет на поезд. Сел в маршрутку, поехал к тете. Туман снова опустился на город, у водителя окно открыто, но белая пелена снаружи. Окно очертила границу и за черту – ни шага. А в ней все тает, бежит волнами, и сомневаешься в реальности происходящего.

А живой ли ты? Кажется, вытяни руку, и она пропадет, растает. Откроешь дверь, шаг - пропал. Мир ушел, растворился. А может, это ты растворился, как щелочь в кислоте, только осадка нет? Памятника на могиле? Воспоминаний? Детей? Закрыв глаза, сделал шаг.