«Убите дитинство» (стр. 8 )

Вот оно – одиночество, когда ты замкнут в созданном тобой пространстве. Три измерения: работа, дом и дача. И не вырваться из порочного «круга», тетя привыкла так жить и ничего уже не поделать. Раньше была бабушка, с которой она общалась. Бабушка умерла. Остался брат и двоюродный племянник, и мы, с сестрой, но так как далеко и после развода подержали мать, то лишние в этой системе.

С чего все началось? Где причина этого одиночества? Бабушка? Ее запрет на замужество дочери, ведь она боялась старости: одиночества, пенсии на пропитание и редких визитов детей и внуков. Ее страх воплотился…. Дочь осталась одна; привыкла никого не пускать в свою жизнь. Она еще может завести семью, найти мужчину, с кем будет жить, но нет – не хочет. Привыкла. И не сможет разорвать свой круг.

Я сидел в кресле с телефоном в руке, и мне было страшно за тетю. За одиночество, я видел, как оно глубоко уходит.

В двери повернули ключ, вошла тетя.

- Ты дома?

- Да.

- А что так рано? – Она сняла куртку, повесила ее, и с сумками зашла в комнату.

- Делать в городе нечего. Ты чай будешь?

- Буду.

- Тогда я ставлю…

Я поставил кофеварку, как вода закипела, налил две кружки чая. Мы сидели на кухне, разговаривали, как в детстве, когда играли в «лото» или в «детский покер». Тогда все было просто. Мы – одна семья, и интересы у нас одни. В то время с Варей увлекались химией, и опыты считали магией: налил жидкость, кинул соли – получил красный оттенок и вонючий газ, долил еще одну жидкость – зеленый газ, вскипятил – выпал осадок. Это было так хорошо, и это было тогда, а сейчас между нами – непонимание.

Поговорив, тетя начала готовить ужин, включила телевизор и из кухни смотрела свой новый сериал про такую настоящую жизнь. Я пошел собирать сумку, потом есть и спать.

Четвертый день

В плеере играет:

Пилот: «Где ты?», «На полусогнутых», «Нас утро накажет», «Сумасшедший», «Черные крылья», «За жизнь».

Утро началось с будильника. Я встал вовремя, оделся и вышел из комнаты. На кладбище не хотелось идти.

- Привет, - сказал я.

- Доброе утро. Завтракать будешь?

- Да. Только не кашу! – я чуть не закричал. В детстве тетя хотела кормить меня и Варю овсянкой, чтоб организм очищался. И не было ни молока, ни фруктов и меда, а лишь голая каша. Ложка да миска. С тех пор я каши не ем.

- Что будешь тогда?

- Чай и яичницу, как всегда. Болтунью, - когда вышел из ванны, завтрак был готов. От кружки чая подымался пар, а тети не было на кухни.

Я сел завтракать.

- Ты готов? – тетя вышла из зала.

Я кивнул и показал на еду.

- Доем, пойдем на кладбище.

- Хорошо.

Через двадцать минут мы вышли из дома. Погода хорошая: солнце светило, было жарко в куртке и свитере. А тете – нормально. Легкая ветровка, рубашка и жилетка.

Мимо прошла женщина. Черный платок на голове и платье тоже черное.

Чем ближе подходили к кладбищу, тем дома были лучше. Какой-то парадокс. Нет худой крыши, калитка стоит нормальная, да и окна занавешены. С каждым шагом мне становилось не по себе, я оборачивался, смотрел по сторонам и не понимал, как можно жить рядом с этим местом, когда видишь в окно серые кресты и такие же памятники. Деревья стоят стороной, и ветви, словно пират, толкает спину, идешь по трапу…

- Не сюда, - сказала тетя, когда я собрался подняться по лестнице на холм, где располагалось кладбище.

- А как тогда?

- Сюда, - Алла пошла вдоль зданий по колее грузовика. Грязь еще не засохла. Возле дороги росла свалка мусора. В кучу свалены доски, цветы и поминальные венки, и все это покрыто желтыми листьями. Видно поминальную ленту: не забудем. А кто, что – непонятно.

И почему именно эти слова: не забудем? Почему не другие, ведь важно сказать то, что не успел, показать свои настоящие чувства, а не какой-то красно-черный шаблон на похоронах; и слов в поминальной речи четное число, как в букете, и ни строчки отступления.

А вот и кладбище. Ровные ряды могил, желтые клены и серые лавочки. Мы зашли со стороны, на которой я раньше не бывал. Тетя молча вела.

Читаю на кресте: … Екатерина Ивановна. Год рождения…

- Здесь бабушка?

- Да, - тетя ставит цветок в банку. – Здравствуй, мама.

- Здравствуй, бабушка, - я молча смотрел на могилу. Она сильно осела. Крест простой. И табличка.

- А почему памятник не поставите?

- Ставят через год, а сейчас только полгода. Расскажи бабушке, как дела.

- Зачем? Ей видней оттуда.

Я молчал. И смотрел по сторонам, видя, что в Харькове не изменилось только кладбище. То же горе, те же кресты, та же земля и тень от деревьев. И все осталось на местах, только новые могилы добавились, и то они не выделяются из фона, а наоборот, дополняют. Смерть застыла в памятниках, а жизнь идет назад или местами вперед, но не тут, и это хорошо видно в тишине.

- Пошли к дедушке, - сказал я.

- Прощай, мам.

- До свиданья, бабушка, - я развернулся и наткнулся на страшный взгляд тети. Не научился я прощаться, говорю «до свиданья», ведь все будем мертвы.

- Ты что?! Да, как ты… смеешь! Скажи… Прощай!

- Прощай, - я пожал плечами.

И пошли по кладбищенской дорожке. Я смотрел по сторонам и понял, что кладбище-то – маленькое! А в детстве, оно казалось мне бескрайним морем крестов. Оно было большим, и я боялся заблудиться, а сейчас... Смотрю и вижу конец территории. Лес «худеет», видно дома и дорогу, там лает собака.

Тетя свернула налево. Я поплелся следом.

Вот и дедушка. Скрипнула калитка. Алла ставит цветок в кувшин, а я дрогнувшим голосом говорю:

- Здравствуй, дедушка, - а у самого слезы.

Я вижу фотографию на памятнике, и мне не по себе. Вспоминаю похороны дедушки; семейный обед, когда все собрались за столом, и отец что-то сказал не то, а дедушка берет ложку и дает ему по лбу со словами: не делай так; мое катание в коляске; какую-то возню со мной маленьким. И мне хочется все рассказать, а что говорить и куда? Писать письма? Но… я не маленький ребенок! Дед умер, у него сердце остановилось!

И хочется заплакать не по дедушке, а по себе: ведь как я без него?! Он-то ушел, а я остался и так мало был с ним…

- Пойдем? – сказал тете. – Прощай, дедушка.

- Прощай, - Алла захлопнула калитку, и мы в молчании покинули кладбище. Проходили мимо старых могил, которые я помнил с детства. Вот, могила, к которой никто не приходил, она была вся в сорняках. Даже креста не видно. Сейчас стоит ухоженная, оградка покрашена. Старый крест заменен на памятник, и не простой, а из черного мрамора, и фотография хорошая. И дата смерти лето прошлого года. Значит, на месте прежней могилы новая? Уплотнили жильцов?

А везде знакомые, те лица, которые помнил с детства. Где-то выцвели, а где-то такие же. К ним ходят, помнят. И вот навстречу к нам идет женщина с маленькой девочкой, которая несет в руках цветы. Они подходят к той могиле, которая стояла брошенная.

Жизнь продолжается…

Я уезжал с вокзала. От тети отбился, чтобы меня не провожала. Днем вокзал показался мне знакомым. Да, внутри он изменился, но снаружи – такой же. Даже ремонт не сделали: штукатурка опадает, трещины пошли по стенам, все колоны загажены голубями.

Так и город, снаружи где-то поменялся. Ушло мое детство, а внутри - неоновый свет новой эпохи. Живем, как живем, а там – поговорим с Богом. «Будем есть и пить, ибо завтра умрем!».

А вот и поезд, «рычащие намордники гарпий», и как у Пастернака: «Вокзал, несгораемый ящик разлук моих, встреч и разлук…»***.

Я зашел в вагон, показал проводнику билет, сел на место. Положил сумку наверх и начал ждать, когда поезд тронется.

Тихо дребезжали колеса, унося меня в настоящее.

Я выглянул в окно, помахал рукой городу. Я уезжал навсегда, чтобы не вернуться. Я знал это - не вернусь. Возможно, я чего-то не понимаю, и все изменения для приезжего бросаются в глаза, но я видел то, что видел. И не хочу больше приезжать. От моего детства в этом городе ничего не осталось, было больше, гораздо больше в фотографиях, которые я забирал с собой.

Детства не было.

* -

** - Н. Туз

*** - Б. Пастернак

4 ноября 2008 – 10 декабря 2008 (12 февраля 2009) года