«Убите дитинство» (стр. 4 )

Возле турникетов стояли два милиционера, и турникеты – старые. С «ребрами». Я их боюсь. Вдруг случится какой-то сбой в программе, и когда буду проходить зону контроля, он меня ударит, как в мультфильме «Ну, погоди!», и останусь без хвоста, как волк.

Жетон нырнул в турникет. Загорелся зеленый свет, я аккуратно шагнул… все обошлось. Кости мои целы, и чужими ребрами меня не ударило. Спускаюсь на эскалаторе.

Как-то низко нависал потолок, и не было ощущения, что я под землей. Поверхность рядом. Для меня метро – это минимум сто метров под землей, тут даже двадцати не будет. Слишком близко, и народу много. Все толпятся, ждут поезда.

Проходит поезд с интервалом в десять минут. Много народу, и все хотят попасть в состав, а там и так уже много людей. Начинается давка. Толпа прессуется, кто-то ложится лицом на стекло, других скручивает.

Двери закрылись, все разом выдохнули – хлопок. Едем.

Куда ни посмотри – реклама. Тебе предлагают что-то купить для дома, носить одежду определенной марки, есть в определенных местах и пользоваться определенной косметикой. Реклама загружает в подсознание образы жизни современного человека. Если ты не подтянут, не занимаешься в фитнес-центрах, не бреешь лицо и ноги бритвой определенной марки, не носишь бренды, питаешься дома, а не в ресторанах и суши-барах, пьешь армянский «коньяк», а не французский, от тебя не пахнет духами и не разъезжаешь на спортивном купе – ты неудачник. У тебя не будет белоснежных зубов. Этой шикарной женщины. Этого красивого мужчины. Этой правильной и нужной жизни. Народ и стремится к ней. Все покупают/продают, участвуя в бесконечной гонке за роскошью и благополучием.

Я протиснулся к дверям, толпа сама вынесла меня на перрон, где замер, пораженный.

Со всех сторон смотрели девушки с рекламы дезодоранта. Вся станция была обклеена постерами в розово-фиолетовых тонах. Справа улыбалась теннисистка, которая выиграла кремлевский кубок благодаря тому, что пользовалась дезодорантом. Слева – охотница за артефактами, «черный» археолог, которая ушла от преследования государства, благодаря дезодоранту. В глаза смотрела девушка в черном.

Я поспешил уйти со станции «Історичний музей», а харьковчане этой мерзости, казалось, и не замечали.

На улице накрапывал дождик, так что поспешно раскрыл зонт. Было серо и тускло, в воздухе висел туман. Люди проступали сначала черной громадой зонта, закутанные в шарфы, руки в перчатках. У всех грустное выражение лица, и все в наушниках. Смотрят под ноги, боятся голову поднять.

Я зашагал по Ключевской улице в сторону Московского проспекта.

Все дома в центре города двухэтажные, изредка попадались в три или четыре этажа. Архитектура царской России. На стенах можно увидеть барельеф, изображающий музу или героев греческих мифов, иногда – какой-то языческий орнамент.

Некоторые здания построены в советское время. Наверное, после Второй мировой. Харьков очень сильно пострадал в войне. Его бомбила немецкая авиация из-за железнодорожного узла и литейных заводов. Советская армия с боем забирала город назад. Это не мой родной город, который был не нужен обеим сторонам. Его без боя сдала красная армия фашисткой Германии, так и гитлеровцы без боя отдали обратно.

С улицы дома хороши: чисто, опрятно, но если заглянуть в подворотню, то увидишь другую картину. Стоят перекошенные сараи. Рядом с ними кучи мусора, бытового и строительного. Дороги сплошная грязь. Воздух с запахом нечистот, а возле сараев сидят молодые и старые. Курят, попивая пиво/портвейн из горлышка (выбор напитка зависит от возрастной группы).

Вышел на улицу.

Рекламы, как и в метро, было много. Не только «щиты» «кричали» о ней, но и стены домов, и люди, которые раздавали флаеры и рекламные проспекты.

Меня опять куда-то звали сходить, купить, поесть и приятно провести время. Я спасался от «правильной жизни», свернув в какой-то переулок. Скоро переулок закончился, я вышел на соседнюю улицу. На углу дома табличка: Московский проспект. Я зашагал по нему.

Интересно, почему этот проспект назвали Московским? Может быть, в старину, в году так 1850, здесь шла прямая дорога на Москву? Или здесь останавливались московские бояре, купцы, какие-нибудь деятели культуры? Из-за этого? Все возможно, только желания узнать нет.

Дошел до какого-то сквера. Зелень радостна для глаз, они отдыхали, смотря на деревья. Рядом находилось кафе. В центре сквера – фонтан и памятник партизанам, комсомольцам гражданской войны.

Хорошо, что памятник – хоть что-то помнят. Помнят годы гражданской войны, когда страна была заражена безвластием, когда флаг мог поднять каждый и провозгласить себя Вседержителем, и с ним бы согласились. И ставили памятники, в основном, преступникам той эпохи, которые правили матросам, что разоряли Зимний дворец, чекистам, расстреливающих своих же, а вот дворянам, белогвардейцам памятников нет. Это и понятно, у власти были коммунисты, которые славили себя, а вот людям, которые были «за царя» - памяти нет. Это нечестно! Если и помнить, то помнить всех! И правых, и левых, победителей и проигравших. Значит выражение верно: «Победители переписывают Историю».

Я быстро шел по проспекту, уже особо не смотря по сторонам. Мало магазинов с дорогой одеждой, ресторанов, салонов красоты и фитнес-клубов. Напрашивался вопрос, зачем так много рекламы? Для чего?

Переходя дорогу возле станции метро «Спортивная», я наблюдал, как машины стоят на зеленый и ждут, когда девушка переведет слепого.

Спускался в метром и думал – о чем, не знаю. Вроде мысли были, но нет конкретики. Так бывает, когда хочется что-то написать, чувствуешь, что слова просятся наружу, они где-то в районе горла и стоит только сесть, взять ручку и начать, а не получается. А если пишется, то, перечитав, понимаешь, что плохо. Слог хромает, слова, вместо того чтобы строиться в шеренгу, норовят выйти из строя, уйти в самоволку, а сил, чтоб обуздать «самоходов» - нет.

Я сел на лавочку в центре станции и стал читать Пастернака. А люди ходили мимо меня. Проехал один поезд, другой, третий, четвертый. На пятом поехал. Людей в вагоне не было. Хотелось есть, а где выйти – я не знал. Решил на пересечении линий.

Остановка «Університет». Я выхожу, и тут же в вагон залетают студенты. Все с рюкзаками и портфелями. Смотрю по сторонам, выбирая куда выйти. Зоопарк, площадь Свободы, сад Шевченко и Сумская улица. Иду в сторону зоопарка. Хочется увидеть то место, где часто проводил время в детстве.

А внутри страх. Может, снова убью воспоминание реальностью? Ведь зоопарк в детстве для меня был чем-то выдающимся. Там впервые увидел фауну планеты. Льва, белого медведя, мартышек, корчащих рожи, и нутрий с выдрами, рысь, енота, зубров, пятнистого оленя, барсука, тапира, бегемота, слона и жирафа, сову, филина, орла и попугаев. А еще я там хотел работать, приходить рано, вычищать клетки зверей, кормить их и наблюдать, как они живут. Я был увлечен этой идей и даже набрался смелости спросить у одного из смотрителей, а можно поработать в зоопарке. Мне отказали, высмеяв.

Я вышел на улицу.

Впереди был сквер с двадцатиметровым Лениным. Справа Госпром (дом государственной промышленности). Позади меня – гостиница «Харьков». За Лениным – Харьковский университет, где работает тетя. Рядом с ним, в саду Шевченко, располагается зоопарк.

Напротив Думы стояли «Наша Україна». Белые с красным сердцем. Их видно было отсюда, от Ленина.

Неужели это - история?! Я смотрел на площадь, и не было гостиницы, баров и ночного клуба, бутика с одеждой, а был старый город Царской России. И даже раньше – пустое поле. Позже большая свалка мусора, и вот пришел человек и сделал площадь. Положили кладку, отстроили здания. И вот вся история – человек.

Я прошел мимо гостиницы «Харьков». Магазины, ресторан, паб, бар и ночной клуб. Прошелся перед Думой, где сторонники Тимошенко (мои ровесники) остановили меня, попросили подписаться за отставку Ющенко. Я объяснял, что неместный, русский, приехал погостить у тети и не имею права подписываться за украинский народ. На меня посмотрели как-то странно, и сказали:

- Грошей хочеш?!

Я кивнул.

- Десять гривень.

Вот она, демократия! Подписался за отставку президента не только я, но и друзья с украинской фамилией. Получив деньги и узнав у ребят, где зоопарк, я направился туда.

В саду Шевченко было тихо. Работал фонтанчик. Старики сидели на лавочках, играли в шахматы и нарды. Родители с детьми гуляли. Идиллия.

Я прошел по мостику над оврагом и оказался перед кассами зоопарка. Статуи белых медведей возле входа были обшарпанными, у одного не хватало лапы, а другого – кончика носа. Возле касс очереди не было.

- Девушка, можно один билетик?

- Да.

- Сколько я должен?

- Пятнадцать гривен.

- Пожалуйста, - я положил деньги, кассир забрала их, отдав билет и сдачу. - Спасибо.

Возле входа – детские аттракционы, тир, клуб компьютерных игр, лоток с попкорном и сладкой ватой, магазин с кормом для зверей. Дорога разбита. Остатки асфальта и огромная, сплошная лужа грязи.

Тир возле вольера с пятнистым оленем, который нервно вздрагивает при каждом выстреле. Напротив него - семейство зубров, терлись об ограждение, выдирая летнюю шерсть.

Дальше вольера с зубрами - старое здание смотрело пустыми окнами. Возле прикрытых дверей стояли разбитые холодильники. А раньше это было неплохое кафе. С тетей останавливались здесь, пили чай и ели пирожные.

Подошел к большому пруду. В центре - искусственные острова с птичьими домиками. Утки, гуси и лебеди толпились возле берега, клевали корм с общей кормушки, а те, кто не голоден, лениво плавали.

Белый лебедь оккупировал большую кормушку и никого к ней не подпускает. Если утка находилась в зоне удара, то он бил. С противоположной стороны обосновались три утки - мандаринки, искавшие что-то в грязи около кормушки. Гуси иногда подходили к мандаринкам, что-то воровали и сразу бежать.

Голуби и воробьи чувствовали себя вольготно. Бесплатная еда, крыша над головой, живут как у Христа за пазухой, не надо напрыгаться: искать корм, а лишь проявить немного прыти и смекалки – живот набит. Хочет голубь поесть рядом с лебедем – ест. Только царь птиц его заметил, а он уже улетел. Лебедь проводил его взглядом. Попытался сам взлететь, расправил крылья - и не смог. А голубь как будто издевается: пролетит круга два над лебедем и снова сядет рядом. Лебедь пытается его ударить, а голубь улетел. Садится в другой части берега и ест из другой миски, а на его месте – воробей, ворующий зерно. Лебедь обижается на пернатых разбойников и уплывает в домик.