О Гатчине (воспоминания детства). Купряшкина Анимаиса Михайловна, 2015 г (стр. 2 )

Глубокая темнота под елями центральной аллеи старого кладбища... Крепкий настой хвои смешивается с вкрадчивым нежным ароматом. Это – ночное  торжество душистых Табаков, без которых не мыслил себя ни один гатчинский сад. Калитка открыта. Дорожка светится большими плитами «из камня именитого» и ведёт к маленькому старому домику под сенью могучего вяза и молодых весёлых берёзок.

В Гатчине чтили вязы. Верили, что особенная, как бы кружевная, стать кроны связывает в крепкие узелки памяти о лучших днях благоденствия семьи и передаёт эту память из поколения в поколение. Цветущими вязами восхищались и любовались так же, как в Японии восхищаются и любуются цветущей сакурой. С одной только разницей: цветущий вяз поднимал взоры людей  к  небесным просторам.

В доме на веранде слабо светится свеча. Большой  круглый стол  под полотняной скатертью, расшитой васильками и колосьями... На  маленьком чайном столике - старинный самовар. В большой, красивой плетёной корзине - смолистые еловые и душистые шишки лиственницы. В напольной вазе - золотистая охапка  гелиотропов с резными ветвями декоративного папоротника: традиционный букет в конце лета. Дверь в сад открыта. Свежие струйки воздуха слегка колышут робкое пламя свечи. Огонь потрескивает в окружении  сиреневого облачка  от  сгоревшей пыльцы душистых  табаков. На столе - большой кувшин с парным молоком. Рядом с кувшином в большом  плоском блюде томятся от сока гранёные ягоды малины. Лиловый крыжовник - в пожелтевшей от времени  вазе. На ярко-зелёных  листьях бадана – тёмно-фиолетовые  горки  каринки.  Мёд – в деревянной плошке. К мёду – деревянная расписная ложка. Чайные фаянсовые чашки - на чайном столике у самовара в орнаменте из незабудок и травинок. В плетеной хлебнице – ломтики подсушенного хлеба и домашний «хворост». Полотняная скатерть вышита золотыми колосьями, васильками и ромашками. (кварель. 1937)

В саду над округлой куртиной душистых табаков медленно над танцующими в высоко поднятых  руках колышутся лёгкие покрывала. Эпикурейский танец Айседоры Дункан стал парафразом к танцу – игре во многих семьях Гатчины. В ритме вальса кружатся танцующие. В ритме вальса опускается на покрывала пыльца табаков, невесомой данью Эпикуру...

ДУШИСТЫЙ ТАБАК

«Луна спокойно с высоты над белой церковью сияет», и тихо-тихо всё кругом. Лунные блики на широко открытых венчиках ночных цветов... Навстречу со скользящими лучами луны  в ночной  выси торжественно плывут звуки незабвенной «Лунной сонаты» Бетховена...

В округло-поднятых  руках танцующих - лёгкие прозрачные покрывала. Покрывала взлетают над куртиной душистого табака, и невидимая пыльца золотистой пылью ложится на протянутые к ней  руки...

Эпикурейский танец Айседоры Дункан стал парафразом к танцу – игре во многих семьях Гатчины с обязательным победителем за большее «улавливание» пыльцы на покрывале. Пыльца – дань Эпикуру, дань  сохранению и преумножению красоты земной, именуемой Цветами, дарящими светлые мгновения бытия в повседневной, порой трудной и горькой жизни.

На веранде на коленях хозяйки возлежит очень недовольный толстый кот Морфей. Уже не первый год Морфею доверено «чихнуть» на покрывало с самым полным подарком  Эпикура и провозгласить победителя. Лёгкий взмах покрывалом перед его носом заставляет Морфея морщиться и отгонять лапой липкий и подозрительный запах пыльцы душистого табака. Наконец, ещё одно покрывало... Морфей с отвращением чихает и спрыгивает на пол. Скорей бы утешится наградой за столь странный и неприятный труд...

Сливки в блюдце – Морфею, шёлковая подушечка, вышитая переплетёнными цветками душистого табака – любимцу Эпикура.

Как вкусен душистый чай с мёдом на подсушенных ломтиках хлеба! Как вкусна малина, утопленная в молоке... Но, не приходи первым и не уходи последним... Пора, пора! До новой встречи! На прощание романсы Лизы и Полины из «Пиковой дамы» : «Уж вечер, облаков погасли края. Последний луч на башнях (дворца) угасает...». Дивная мелодия в ночном воздухе звучит с такой силой очарования, что замирает душа, переполненная  красотой ночи.

Гаснут свечи. Душистый табак вкрадчиво дурманит голову. Над четким шпилем костёла роятся звёзды. Дремлет вяз, и слегка шелестят ветви берёзок. Луна заходит за ели старого кладбища. Порывы ветерка пригибают  головки цветков и увлажняют воздух. Пора складывать покрывала, бережно оберегая в лёгком шёлке пыльцу. Это было недавно! Это было давно!

О заветных елях, о «Грезах» Шумана и доме Микрулевых

(1922,1937,1947,2006)

Соседствуя с особняком Рождественских, двухэтажный, деревянный дом приветливо смотрел на Берёзовую улицу окнами в красивых наличниках, оформленных резьбой по дубу. Фасад дома был отдан вьющимся  розам. Они единым пучком поднимались до слухового окна чердака прямо по центру фасада. Это был особый сорт с мелкими, очень махровыми цветками, предпочитающими цвести на северных или затененных уголках сада. Фасад выходил на север, и в открытые летом окна свежий воздух, насыщенный благоуханием роз, проникал во все уголки дома. Нежное, едва уловимое веяние розовых лепестков было настолько постоянно, что даже зимой от мебельной обивки, от портьер, от ковров и одежды в шкафах, от всего домашнего обихода пахло как - бы специальными розовыми благовониями, соперничающими с благовониями Востока и дорогими эссенциями в старинных замках и богатых особняках Европы. Перед домом и вокруг – полянка. На полянке привольно цвели в ярко-зелёной траве крокусы и примулы, маргаритки и незабудки, низкорослые тюльпаны и альпийские колокольчики.  На южной стороне дома - небольшой фруктовый сад с обязательным белым наливом и антоновкой. Прекрасной была китайская яблонька с ампельной кроной и пурпурным цветением весной. Осенью гибкие ветви свисали до земли под тяжестью жёлто-алых яблочек, и свежо-зелёный газон до первого снега расцветал в орнаментах опавших терпко – сладких  «ляожанчиков» и «китайчат».

Для сорок, галок, соек и зарянок после первого морозца под китайкой расстилалась скатерть – самобранка, и горластый пир продолжался несколько дней. На могучей старой ели в углу сада – многолетние семьи клёстов и щеглов. Зимой крона старозаветной красавицы расцветала под мелодичное позванивание свиристелей и снегирей. Рябины и семян ясеня в торце сада бывало предостаточно, но  наши прилётные гости и по сей день рассаживаются на уютных хвойных лапах старых елей. В январе вездесущие синицы, заглядывая в приоткрытую форточку, пробуют подобрать тональность дивной мелодии. Еловая дека пианино поёт о вечной борьбе света и тьмы, поёт об утешениях в печалях, скорбях, поёт о счастье и надежде....

Задушевная исполнительница «Грёз» Шумана, Александра Александровна Микрулева, была предтечей в чувствах многих гатчинцев, собиравшихся на музыкальные вечера в её комнате, которую звали «прибежищем великих романтиков». Бах, Глюк, Моцарт, Бетховен, Шуберт, Шуман... «Грёзы» Шумана просили повторять и повторять, как бы в предчувствие великих страданий, для укрепления души своей, утешаясь до светлых, почти детских слёз восторга.

С той поры прошло много лет. Наступил век двадцать первый и в дни памяти о торжестве силы духа людского над всеми испытаниями и горестями жизни, над Миром звучит «Реквием» Моцарта и всепрощающие и оживляющие «Грёзы» Шумана.

Дом с «Грёзами» стоял на месте транспортного предприятия на Хохловой улице. Но до конца дней наших он стоял, стоит и будет стоять на Берёзовой (Гернета) улице под сенью старой ели под защитой «Грёз» Шумана и «Оды радости» Бетховена...

РОЖДЕСТВО

(Серебряный старец из моего детства)

Зимний вечер. Уютное потрескивание дров в маленьком камине и большой ковёр перед ним...

Мы, дети, в нарядных платьицах ждем  Ираиду Павловну Славинскую. Она появляется в воздушных одеждах феи  Мелюзины. Взамен волшебной палочки теплится большая витая свеча в её руках. Фея подносит свечу к окну, и морозный узор на стёклах переливается и искрится разноцветными огоньками: розовыми и красными - от бликов камина, голубоватыми – от мерцания свечи. К окну подходит бабушка, и мы с восторгом следим за появлением контура ёлочки в разноцветных звездочках морозного инея. Очень тихо поём: «Тannenвaum! Тannenвaum!» («Ах, елочка!»)

В те времена к детям не приходил дед Мороз, не сверкали Новогодние елки, не танцевали с детворой снежинки и милые Снегурочки. Но скрипнет входная дверь, и таинственным голосом бабушка позовёт серебряного старца. Серебряная риза озаряет комнату, добрые руки – на наших склонённых головках. На большом плетёном блюде – сладости, а под нашими подушками – долгожданные игрушки и книжки. Серебряный старец посохом обводит контур звезды под ёлочкой на заиндевелом стекле окна.

Дедушка в одежде волхва отворяет дверь. В прогретый воздух комнаты вплывает облако морозной свежести, настоянной на таинственном веянии оттаявшего елового лапника. Дедушка торжественно вносит большую круглую низкую корзину, устланную хвоей. На еловых ветвях – кисти рябины и золотистые прозрачные яблоки антоновки. Дедушка ставит посередине корзины маленькие ясельки со спящим младенцем, фонарик – лучик над головой Спасителя.

На невысоком столике – ковчежец, и бабушка льёт из кувшина, позванивающую льдинками, воду, наполняя ковчежец до краёв. В маленьком водовороте кружатся веточки брусники. Серебряный старец окропляет из ковчежца праздничный стол с алыми цикламенами в белой фарфоровой вазе. Благоухает пирог с капустой. На маленьких тарелочках – оттаявшие кисти рябины и засахаренные ягоды брусники. Но я с нетерпением жду, когда можно будет взять из ковчежца зелёную веточку, перенести на стол и положить рядом с ягодами. Милый, красивый обычай надолго ушёл из моей жизни и вернулся в 50 - е годы, когда моя старая нянечка Дуня в ночь перед Рождеством принесла в голубом кувшине воду из Иордана. Маленькую уютную комнатку освещает свеча. Тонкая стеклянная чаша полна голубоватой холодной воды. На расшитом рушнике – веточки брусники. Натруженные руки нянечки, крепко держа, осторожно погружают мои руки в чашу. Я чувствую встречное движение струек и слышу тихий голос: «Да пребудет твой ключ в чистоте и здравии, оберегай его, доченька!».