О Гатчине (воспоминания детства). Купряшкина Анимаиса Михайловна, 2015 г (стр. 3 )

Я знаю, что многие гатчинцы приходят к родникам в Крещенские вечера. Знаю, что на листочках брусники в чаше с ключевой водой гадают. Знаю, что вода в своём вечном круговороте несёт в себе тайну обновления и возрождения жизни. Но не знаю, какими молитвами умолить ключи родников не покидать, не оставлять нас во имя жизни наших детей и внуков. Но родники уходят. Иордан уходил и возвращался, но с каждым годом высокие ключи становятся всё слабее и слабее.

В начале 70-х годов неугомонная Эля Хаккарайнен морозным крещенским вечером увела нас к древнему роднику у Пудости. Ключ родника еле пробивался, но чаша ложа родника не опадала и светилась отраженными звёздами. Накануне в Орловой Роще мы выкопали из-под снега веточки брусники и погрузили вечно зелёные веточки в дар струйкам ключа. Это был последний поклон и последняя молитва. Родник ушёл в потаённые глубины земли. Говорят, что ушёл до лучших времён. Говорят, что ключи пробивают себе дорогу по древним подземным руслам в те края, где чист холодный воздух, чиста и живительна холодная вода.

В ветреное холодное утро ноября 1999 года в парке пустынно. Я неуклюжим сачком стараюсь очистить Иордан от осколков стекла, мусора и...не хотелось, чтобы меня увидели вниз головой над колодцем. Но послышались шаги. Подошли три женщины и вдруг заплакали. Я сразу поняла причину их слёз и тоже заплакала. Три финки из Сортавала плакали над поруганным родником. Финны плачут, а мы равнодушно проходим мимо равнодушных ко всему подростков, которые, не ведая, что творят, устраивают у священного родника общественный туалет. Сказано «Возлюби ближнего своего!», а я не могу «возлюбить». Прости меня, господи! Слёзы бессилия в конце 90-х годов, слёзы прощания в 60 - х годах.

РОМАНТИКА РОДНИКОВ,

ХРАНИМАЯ НА ГАТЧИНСКОЙ ЗЕМЛЕ

(Слёзы прощания в середине 60-х годов)

В 60 - е годы прошлого столетия из жизни города ушёл дивный сад с серебристыми ивами над тёмной, прозрачной водой загадочного пруда, званного «ВЕЩИМ». Не все гатчинцы знали, что в ивовых ветвях, низко опущенных над водой, перед непогодой начинала звучать арфа Эола. Золотистая пыльца резеды тонким орнаментом покрывала зеркало пруда. Белые лилии вели хоровод, погружаясь на ночь и всплывая с первыми лучами солнца. Причудливые водоросли колыхались около их гибких длинных стеблей. Очень голубые незабудки не закрывали свои глазки и светились в тени берегов всеми днями и белыми ночами. Но прекраснее всех был ливанский кедр. Его темно-зеленое бархатное великолепие отражало себя в глубине бархата воды.

Сидя на деревянных ступеньках у воды, я слушала тихий разговор ветерка с арфой Эола. Скорее всего, движение воздуха под низкими плетями гибких ивовых ветвей и тихое посвистывание ветерка в кроне ливанского кедра и создавала звучание, похожее на слегка заунывное пение Эоловой Арфы. Так «Вещий пруд» предупреждал о непогоде с затяжными дождями. И если белые лилии с первыми лучами солнца слегка не розовели, - на «Мостики» купаться не ходи. Вода будет ледяной! Но мы, всё - равно, ходили.  Если на ветвях ивы листья долго не просыхали от росы, – в  Орлову рощу за земляникой не спеши. Ягоды будут росными до полудня, а душистый сок кисловатым. Вот такой урок природоведения наяву. От памятного на всю жизнь урока осталась молодая лиственница, очень старая ива и лужица грязной воды на месте «Вещего пруда». Правда, лужицу оформили бетонным берегом, и ветки старой ивы бьются о наждак высоких берегов. Я, под недоуменные взгляды прохожих, выломала несчастную мученицу. И на душе стало спокойнее.

БЛУЖДАЮЩИЙ ПРУД

В начале 70-х годов в Гатчине прозвучал взрыв. В подвале блочной пятиэтажки накопился газ, и дом обрушился от первой невидимой искры. День был выходной. Люди отдыхали и не ведали о беде, которая подкралась по траншее газопровода, проложенного там, где был когда - то «Блуждающий пруд».

Моя подруга  Люда  Тронина жила до середины 60-х годов в деревянном доме на том месте, где сейчас стоит нелепая высотка и «Ореол». Чтобы сократить дорогу в школу, Люда часто ходила по тропке около «Блуждающего пруда» вопреки строгого наказа взрослых обходить это пустынное место. Летом мы иногда осторожно подходили к низким ровным берегам и слушали, как мягко пружинит под ногами влажная тропа. Островками около пруда цвела таволга с особенно сильным горьковатым ароматом. Ни строений, ни деревьев. Только одинокая тропинка, по которой мало кто решался ходить, и дрожащие берега, густая ряска и воздух как на вересковом верховом болоте....

Почему пруд назывался «Блуждающим» и «Дрожащим»? Куда ушла и ушла ли его обманчивая спокойная вода? Какие тайны и предостережения унесли с собой родники, питающие «Блуждающий пруд»? Кто теперь ответит?

БЕЛЫЙ ПРУД

Раннее утро в начале лета. Я с дедушкой в цветущем яблоневом саду. Белоснежно-розовое облако над нами и волны розового тумана у наших ног. Туман редеет, и в просветах где-то внизу синеют, отражаясь в белой воде, незабудки. Так дедушка подарил мне праздник встречи с «Белым Прудом» у белого дома. Это было в конце 1930 - х годов. Туман рассеивался, и открылись высокие пологие берега с каймой незабудок и ирисов у самой кромки воды. По маленьким деревянным ступенькам мы спустились к маленькой пристани, и я зачерпнула в ладошки тёплую ласковую воду. Белые пузырьки долго таяли на моих руках. В зеркале воды отражались голубые, белые, синие ирисы и розовые бутоны махрового шиповника.

В лютую зиму 1940  года яблони и цветы погибли. В белом доме уже не было хозяина. В последние годы за кронами старых деревьев едва проглядывался белый дом «Узел Связи». А затем, чудом выживший пруд, исполнял воинскую повинность. На его берегах стояли машины воинской части. Бензин и мазут ещё и сейчас поблескивают на когда-то кипящей белыми пузырьками воде. В наши дни над прудом кипит вещевой рынок и вряд ли незабудки, ирисы и розы из моего детского сна отразятся в восторженных глазах девочки, погрузившей ладошки в ожившую воду.

Так легко уничтожить и так трудно оживить цветы!

СИЯТЕЛЬНЫЕ  ФИАЛКИ

В начале мая в Верхнем Голландском Саду и в укромных уголках Приоратского парка расцветают и благоухают сиятельные фиалки. В Германии эти фиалки нарекли «Фиалки Гёте». Нежно-фиолетовые венчики дарят людям изумительный аромат, от которого слегка кружится голова, светлеют мысли и чувства. И восторженное детское ожидание чуда при встрече заставляет меня низко кланяться перед совершенством сотворения. И я говорю: «Не оставляйте нас! Живите вечно!» Я помню свежий светло - прозрачный день последней для моего дедушки первомайской маёвки в Гатчине. Мне хорошо среди веселых, радостных взрослых людей. Но больше всего меня изумляет огромный самовар, вокруг которого знакомые и незнакомые дяди и тёти. Помню задушевные весёлые песни и музыку. Помню протянутые ко мне тёплые мозолистые ладони. Помню, как обещала не быть ленивой, помогать маме и бабушке и обязательно научиться штопать чулки и вышивать. А мне так хотелось быть пожарником, чтобы из чудесной, сверкающей каски сделать волшебный маленький самовар и принести его на маёвку. И чтобы все изумлялись. В те годы ослепительные каски пожарных, ярко-красные машины, звон сигнальных колокольчиков приводили в восторг не только детей, но и взрослых. А в тот день я собирала шишки в маленькую корзину. Мне позволяли кинуть несколько шишек в таинственную трубу самовара. Самовар начинал дышать душистым дымком, и я была счастлива. Потом, впервые в жизни, я увидела, как на светлую зелень берез, медленно стали падать снежные звёзды. Снежинки таяли на горячих боках самовара и стекали золотыми струйками в подставленные чашки.  Снежица была вкусной и душистой, но самовар перестал «дышать» дымком, и я уловила тонкое веяние аромата от свежего снега. Мне показалось, что снежинки пахнут фиалками. Видимо, до встречи в Приорате на маёвке, я уже прошла дедушкину школу цветочных ароматов. Помню, что дедушка осторожно вёл меня по склону и в маленькой ложбинке засияли нам навстречу фиалковые бутоны. Маленькие сугробики белоснежно и бережно окружали тёмно-зеленые розетки листьев. А к моим протянутым ладошкам тянулись сияющие нежно - фиалковые лепестки, словно крылышки маленьких бабочек. Над каждым крылышком светилась капелька радуги, и моя детская душа переполнилась восторгом бытия и пролилась отрадными слезами счастья, подсознательного благодарения жизни, которое бывает только в детстве. До сих пор не могу объяснить отражение радужных бликов в капельках тающего снега над фиалками. Но убеждена, что беззащитная перед злом и открытая для добра душа ребёнка с сиятельными фиалками» получает благодать, которая приходит только в детстве и остаётся на всю жизнь, согревая и утешая в трудные минуты. Дома, весь вечер я убеждала родных, что под листьями розеток зажглись маленькие печки, и фиалки грелись «сиятельными» огоньками. Пришлось дедушке взяться за кисти. Я ликовала! На акварели, среди сугробов цвели фиалки. И над ними не сияли огоньки, а летали маленькие эльфы. Дедушкины эльфы уберегли меня от нервного срыва, и я по сей день верю в то, что в потаённых уголках природы к детям прилетают добрые ласковые эльфы и уберегают от бед и напастей.

Дедушка подарил мне «сиятельные» фиалки, а я подарила моему внуку Михаилу много Дюймовочек и эльфов, которые живут в маленьких домиках в венчиках каждого цветка. Михаилу было три года, когда мы с ним осторожно рассматривали лепестки георгинов, и внук был уверен, что эльфы и дюимовочки крохотными кисточками раскрашивают чудесными красками венчики «Весёлых ребят». Это лето было самым счастливым за все 25 лет трудов и вдохновения в нашем маленьком  Кобринском саду. Я верю, что восторженные глазёнки внука увидели одно из зёрнышек в ожерелье счастливых мгновений, с годами переходящими в духовное качество любви к жизни. Эти зёрнышки я зову минутами, часами и днями моего счастья.

Внезапно и грозно оборвалось моё детство. Муки голода и холода в подвальной комнате на Обводном канале Ленинграда. Вой фугасов и визг снарядов. Качающийся лёд Ладоги и далёкая деревня под Пензой – родины  моего отца. И труд, тяжкий, непосильный для детских рук, крестьянский труд. Лебеда, клевер, кожура картошки вместо хлеба. В 1944 году у меня началась амнезия. Не надуманная, как в модных современных сериалах. Ко мне в 12 лет пришло беспамятство и тёмной завесой отрезало всё, что было до войны. В мае 1945 года пришёл вызов, но я не хотела, я боялась уезжать. Убегала и пряталась в овраге, уходила в соседние деревни и воспринимала возвращение домой как злое насилие. Ни слёзы и мольбы моей мамы, ни уговоры не помогали. Помогла дедушкина акварель, пролежавшая всю войну с документами в чехле от противогаза. Я не помню, что произошло в первое мгновенье, когда я увидала пожелтевший источенный лист с зовом фиалок из моего детства. Но я вспомнила и я вернулась!