О Гатчине (воспоминания детства). Купряшкина Анимаиса Михайловна, 2015 г (стр. 7 )

Почему к родникам уже многие годы ведут и ведут народные тропинки? Люди приходят к родникам и опускают веточку брусники на самое дно ключа. Всплывёт брусника, и почувствуют лёгкость на душе и радость в чувствах. Над светлой глубью родника «...улягутся мнимые страсти, утихнут мнимые бури, рассыплются самолюбивые мечты, разлетятся несбыточные надежды... Вы вдохнёте в себя безмятежные мысли, кротость чувства, снисхождение к другим и даже к самому себе. И природа вступит в вечные права свои». (Аксаков)

ДОБРЫЕ  ГЕНИИ  ДВОРЦА

Моя мать работала во Дворце распределителем и организатором групп шесть предвоенных лет. Группе экскурсоводов из Ленинграда с детьми предоставлялись комнаты на первом этаже Арсенального каре. Окна комнат выходили на бастионную стену справа от ворот. Серафима Николаевна Балаева (главный смотритель Дворца – музея) каждое лето добивалась разрешения, чтобы дети служащих проводили лето в Гатчине.

«Собственный сад» - это наше детство. Я, видимо, была самая старшая, так как часто экскурсоводы разрешали мне быть в группе экскурсантов. Я очень любила слушать Янченко, Кузьмина и Полевого (его все звали Боренька Полевой). Но не было большей мне радости, чем когда Серафима Николаевна Бадаева брала меня за руку, и мы с ней летели по парадным, по Готической, по Греческой, по Китайской в Арсенальном каре. Я очень хорошо помню, что с катальной горки мы обязательно съезжали! Я не могу представить Серафиму Николаевну медленно идущей. Лёгкая, плавная, быстрая походка и милая, приветливая, добрая улыбка, которая светила всем от щедрости души и благородства характера.

Серафима Николаевна! Добрый гений моего детства. Верный страж и добрый гений Дворца – музея. Бывают дни, когда в окнах дворца я представляю себе её милое лицо, её улыбку, её лёгкую тень. Экскурсии в основном начинались с Оружейной и Парадных. График экскурсии строго выполнялся. Заявки поступали заранее. Помнится ключевой момент входа через Оружейную галерею, которая, если память моя права, соединялась с Чесменской. В тот момент, когда очередная группа входила в Чесменскую, группа, осмотревшая Парадные, спускалась в вестибюль. В Арсенальном каре с экскурсией я не ходила. Бывала там часто с Серафимой Николаевной или уж если мне надо было вновь и вновь посмотреть на манекен лакея в конце Китайской или на фигуру Александра III с огромной трубой и устрашающим ростом, - мне разрешалось пройти туда любым путём. Повзрослев, я поняла, какое счастье мне подарила жизнь. «Обход» Дворца я начинала утром до начала экскурсии и часто шагала рядом с высоким строгим человеком – комендантом Дворца – музея. Так грустно, что не помню его имени.

Личные комнаты Павла 1 предполагали или отдельную экскурсию с акцентом на  жилые комнаты XVIII века, или осматривались после Парадных комнат. Я это помню наверняка, так как не любила завершать сказку Белого зала сумрачными комнатами, в одной из которых стояли манекены дежурных офицеров и солдат. Но когда в экскурсию входило «Эхо», я  терпеливо обходила и слушала всё, предвкушая спуск по винтовой лестнице около Башенного кабинета в лабиринт. Счастливый ужас темноты длинного тоннеля и радостный вход, когда блеснёт изумрудная вода Серебряного озера! Думаю, что по лабиринту экскурсии были нечастыми, иначе я ходила бы к «Эхо» каждый день. Где был второй вход в лабиринт, я не помню, хотя до 30 августа 1941 года мы укрывались от бомбёжек в подвалах лабиринта. Хорошо помню, что  нам - детям не разрешалось выходить на Плац и в парк. Ходили только за водой к Серебряному озеру крадучись. Взрослые работали до последнего дня. 3 сентября отец на военной машине увёз нас в Ленинград. И детство кончилось. В мае 1945 года, вернувшись из эвакуации, я побежала к Дворцу и упала без памяти, когда увидела и всё поняла.

Я легко запоминала фразы, не доступные для понимания, но благодаря этому свойству была способна пересказывать, подражая манере и стилю повествования особенно мной любимых экскурсоводов.

От кого из экскурсоводов я так часто слышала эту фразу – не помню, но запомнила на всю жизнь: "красота лишь подготавливает человека к правильному пользованию рассудком и волей". Став взрослой, я узнала – это Шиллер. Часто ли повторяли при мне эти слова, или фраза служила эпиграфом к экскурсии, я не помню, но твёрдо знаю, она звучала во Дворце и запомнилась машинально, затем — сознательно.

Память робко связывает это изречение Шиллера  с Греческой галереей и искусством древних греков. Я хорошо помню тот благоговейный интерес, который умели вызывать экскурсоводы к подлинникам античного искусства (Белый зал).

Ещё помню благоговейное отношение к паркету Дворца – музея, которое экскурсоводы внушали с первых шагов по Парадным комнатам. «Затаив дыхание» я понимала в буквальном смысле и изо всех сил старалась не дышать, когда смотрела на венец из табачного дерева и на рисунок паркета Овального будуара и Туалетной.

Хорошо помню, как рада бывала, если внимательный экскурсант находил на гобелене «Африка» красного рака, и долго не могла понять, зачем вельможам лукаво подмигнули искусные мастера и выткали им в угоду неправду.

Помню, как долгого церемония тронного приёма в Верхней тронной Павла 1 воспринималась мной, как весёлая игра взрослых, которые в одну дверь входят как надо, а в другую пятятся спиной, толкаются и падают. Совсем тогда юный Боренька Полевой так умел в одном лице представлять и Павла, и придворных, что, когда в июле 1985 года я вновь пришла во Дворец, экскурсоводом, на краткий миг, опять был дядя Боря Полевой.

Экскурсии в Арсенальном каре начинались с крыльца Большой парадной лестницы. Жаль, что не помню экскурсии, соединявшие XVIII – ХIХ века. Но помню, видимо, по причине предпочтения XVIII  века. Хотя Ситцевые комнаты и Дубовый кабинет навещала с удовольствием.

Дворцовый театр. Я знаю, что он был в Арсенальном каре, но где – не помню. Так уж получилось, что он для меня самый красивый театр мира. Помнится правильная полуовальная форма, маленький партер и чудесный, не виданный нигде цвет бархатной обивки. Это было царство сине-василькового цвета, который не мерк и тогда, когда гасли огни люстры. В воздухе мерцал сапфировый отблеск, сцена как бы в лёгкой сиреневой дымке, и на ней красивые люди поют нежно и взволновано. Помню звучание виолончели. Сколько ярусов было в театре, не помню. Но помню, что сидели мы с мамой в первом ярусе справа от сцены. После войны у нас в семье не говорили о Дворце. Но когда каре восстановили для училища (Гидрографическое ВМФ. Прим. ред.), я увидела театр и не узнала его. Иногда думаю, что не грезы ли  детства, тот сапфировый полумрак, и чарующее пение красивых людей на сцене Гатчинского дворца?

Для своего возраста я хорошо говорила и читала по-немецки. В дождливые дни мне давали читать дивные сказки Андерсена на немецком языке. Странички полагалось перевертывать, касаясь пальцами золотого обреза,  и не снимать книгу с подставки. Были ли эти книги из Дворцовой библиотеки – не знаю.

Летом для сотрудников Дворца – музея в лесной оранжерее устраивались вечера отдыха. На один из них мама меня взяла с собой. Хорошо помню огромные зеркальные окна и мягкое сияние белой ночи. И звуки музыки. Став взрослой, я узнала, что каждый вечер в Лесной оранжерее открывал вальс Андреева «Фавн», посвященный гатчинскому парку. Я узнала у музыкантов, что Фавн и колдовская сила красоты пейзажей напели, наиграли, навеяли ему музыку, которую он назвал «Гатчинский парк. Фавн».

В маленьком круглом пруду у Лесной оранжереи я впервые увидела таинство раскрытия бутонов водяной белой лилии. С кем из взрослых я ходила смотреть на лилии — не помню. Но помню, что созерцание «великого зрелища» было почти ритуальным. Самым главным было соблюдение тишины, что для меня было довольно трудно. Детское чувство восторга осталось во мне по сей день. Нежно светящиеся белые звёзды цветов на темно - зеленой прозрачной воде! Как они нужны людям в свершениях и суете нашей жизни.

Уже перед самой войной для отдыхающих на базе отдыха устраивались праздники Флоры. Сценарий праздника включал шествие с цветами, мелодекламации, красиво сервированные, украшенные цветами столы для праздничного ужина в столовой базы отдыха. Мне запомнились частности, но видимо, программа была значительно больше. Меня и дочь директора Дворца – музея Ирму одевали в туники и обвивали гирляндами цветов. Мы танцевали вокруг статуи Флоры, а в Собственном саду горели китайские фонарики. Кто был художественным руководителем этого прелестного праздника я, к сожалению, не помню.

Дверь напротив двери в личные комнаты Павла 1. В Новый год за этой дверью нас ждала самая большая радость детства – Ёлка. Спасибо Дворцу - музею за то, что он дарил нам эти праздники детского восторга, частица которого оставалась в нас до следующей Ёлки, и, перешагнув через годы войны, Ёлка будет стараться вернуть нам утраченное детство. Но не всем. Для моего брата и сестренок ёлка 1940 года стала последней.

Следующая дверь в левой стороне вестибюля была суровой и таинственной. За ней было царство энергичной, полной женщины. Фамилию я запомнила – Кокорева. Больше всего меня интриговали огромные связки ключей, которые Кокорева носила у пояса. После войны я узнала, что сложное  хозяйство  кладовых  Дворца  охранялось  и  замыкалось  этими ключами. А за таинственной дверью было помещение для складирования подсобного инвентаря. Мой интерес к дверям был неслучайным. То, что сотворил Бренна в Малиновой гостиной и парадной опочивальне, я не воспринимала как дверь. Певцами считались экскурсоводы, которых Бренна пленял больше, чем Ринальди. Среди них была мама Ляли Глинка (Ляля – прямая  родственница великого композитора, прекрасно воспитанная девочка. Ни Лялю, ни маму Ляли Глинку мы так и не нашли после войны). Так вот, творения Бренны я предпочитала творениям Ринальди в основном из-за дверей, о которых так вдохновенно рассказывала мама моей маленькой подружки. Воздействие красоты было и от обаяния личности экс­курсовода, и от таинственной силы искусства великого мастера. Но стоило мне послушать про Ринальди, как все мои детские симпатии отдавались Ринальди, мимо барельефа, которого приходилось проходить с почтением.