Розділ 1: Теоретико-методологічні проблеми вивчення феномена соціальної памґяті (стр. 2 )

Противоположную сторону представляют авторы, активно использующие понятие «коллективная память», которые считают, что память в конечном итоге есть коллективный и групповой феномен. Одним из них является американский исследователь А. Нил. Отстаивая свою точку зрения, он настаивает на преобладании социальной составляющей памяти. «Индивидуальный человеческий мозг, пишет А. Нил, есть, конечно, дифференцирующий признак человека, отделяющий его от животных. Но память этого человека по своему характеру преимущественно социальна. Мы создаем мир вокруг себя посредством языка, символов, взаимодействий с другими людьми; образы нас и нашего внешнего мира разделяются актами памяти мужчин и женщин, которых мы никогда не знали и с которыми никогда не познакомимся» (7, 29). В данном контексте необходимо вернуться к теории Хальбвакса, так как именно он в своей работе «Социальные границы памяти», вышедшей в 1925 году, впервые предложил использовать понятие коллективной памяти. Относительно проблемы взаимосвязи коллективной и индивидуальной памяти автор фиксирует четко выраженную позицию. Індивідуальна пам'ять обумовлена колективною пам'яттю, втіленою в традиціях, соціальних інститутах і т. д., а соціальна взаємодія і ритми соціального життя виступають як важливий фактор запам'ятовування. Соціальне середовище впорядковує спогади в просторі і в часі, служить джерелом як самих спогадів, так і понять, у яких вони фіксуються. Отже, на думку Хальбвакса, між індивідуальною пам'яттю і пам'яттю колективною існує щільний, іманентний зв'язок, два типи пам'яті взаємоповязані, взаємопроникнуті – індивідуальна пам'ять може існувати лише завдяки тому, що існує колективна пам'ять, тобто традиції, вірування, соціальні інститути і т. д. В той же час колективна пам'ять підкріплюється і живиться на індивідуальному рівні (9, 291).

Попытку преодолеть создавшийся разрыв между индивидуальной и общественной памятью предпринял П. Жане, который в своей работе «Эволюция памяти и понятие времени» на основе собственных клинических исследований основательно доказал социальную природу человеческой памяти. Так Жане утверждает, что память – это социальная функция. Он говорит, что  «один человек не обладает памятью и в ней не нуждается.  Для изолированного человека воспоминание бесполезно» (38). В данном случае Жане аппелирует к Бергсону, который отстаивает позицию существования памяти одного человека. Он по аналогии рассматривает феномен повторения, называя его реминисценцией, но в отличие от Бергсона фиксирует, что  это лишь точное, автоматическое повторение действий, с которыми мы все регулярно сталкиваемся на протяжении всей жизни. «Когда мы встаем утром и умываемся, мы повторяем одно за другим, во всех деталях, действия, совершаемые нами в течение многих десятилетий. Мы – автоматы для повторения. В реминисценции памяти нет» (38). Реминисценция как действие не обладает признаками социальности, так как при ее осуществлении нет необходимости во взаимодействии, то есть характеризуется однонаправленностью, а соответственно бесполезна. А память – это социальное действие. Она есть реакция на отсутствие. Понятие «отсутствия» Жане рассматривает как необходимое условие, возникающие при желании непосредственного взаимодействия, для совершения сложного акта ожидания, чтобы затем при помощи рассказа передать зафиксированную прежде информацию. «Рассказ – это действие с определенной целью заставить отсутствующих сделать то, что они сделали бы, если бы были присутствующими» (38).  А такого рода обстоятельства стимулируют к соответствующему действию фиксации необходимого образа. Таким образом, при помощи памяти пытаются объединить людей, несмотря на трудности и, несмотря на отсутствие, это хитрость, для того, чтобы заставить работать отсутствующих. Можно сделать вывод, что теория П. Жане отличается четко выраженной междисциплинарностью. С одной стороны выдвинутые тезисы характеризуются излишней психологизацией социального, что может вызвать возражения со стороны социологов, а преобладанием социологизма – со стороны психологов. Тем не менее, для нас важно отметить, что память в данной теории предстает как социально-коммуникативное действие.

Еще один важный момент состоит в том, что различие между индивидуальной и коллективной памятью на самом деле относительно. Сама по себе память субъективна, но одновременно она структурирована языком, образованием, коллективно разделяемыми идеями и опытом, что делает персональную память также социальной. Воспоминания социально и в том, что они касаются взаимоотношений и ситуаций, пережитых индивидом совместно с другими людьми.

Так как социальная память – это своеобразный механизм передачи социального опыта, то возникает еще ряд трудностей. Во-первых, проблема соотношения памяти и истории, а отсюда социальной  и исторической памяти. Во-вторых, вопрос соотношения памяти и культуры (социальной и культурной памяти).                

Четкое разделение между коллективной памятью и «писаной» историей сделал М. Халльбвахс. Его концепция фиксирует, что коллективная память – это социальный конструкт, который создается или изменяется в соответствии с существующими потребностями и системой ценностей. То есть, в данном случае подчеркивается субъективность избирательность, эмоциональность памяти и ее динамичный характер. «Писаная» же история, по мнению автора, наоборот, претендует на объективный характер изложения. Основными преимуществами в данном случае выступают: использование научных методов и свобода персональных интерпретаций (2, 108). Здесь следует уточнить важность использования понятия «писаной» истории. Дело в том, что, начиная с ХIХ века, когда возникает академическая историческая наука в современном понимании, устная традиция не воспринимается в качестве носителя исторической информации. Тем самым история пытается минимизировать искажения событий и фактов, еще раз доказывая свою объективность.

Окрім цього історія представляється Хальбвахсом як картина постійних змін, але при усвідомленні того факту, що суспільство знаходиться у ситуації постійної зміни, історик залишається на позиції цілісності власного підходу до всього, що відбувається. Отже, історична пам'ять – це об'єднання з самого початку не пов'язаних між собою подій, розрізненостей, яке існує за рахунок постійних змін і включення цих змін до загальної системи впорядкування.

На відміну від картини постійних змін, які впорядковуються історичною пам'яттю, колективна пам'ять являє собою картину схожостей, саме колективна пам'ять надає групі її власний образ, до того ж перетворюючі всі зміни, що відбуваються у групі на схожості (9, 291 – 292). Отже, і історична, і колективна пам'ять намагаються впорядкувати і відрефлексувати зміни, що відбуваються у суспільстві, але перша своїм завданням вбачає таке впорядкування, яке б зберегло розрізнення, що виявляються у цих змінах, колективна ж пам'ять, впорядковуючи зміни, що відбуваються у групі і з групою, своїм завданням вбачає підтримання єдності образу і цілісності самої групи. Тобто Халльбвахс дотримується достатньо стриманої позиції, говорячи лише про розрізненості сприйняття подій, відбувшихся в минулому, історією і пам’ятю, але наголошуючи на можливому і навіть необхідному співіснуванні обох.

       Более радикальную позицию занимает французский историк П. Нора. Он считает, что «как форма воспоминания о прошлом история в виде упорядоченного исторического знания приходит на смену памяти: «история убивает память» или «память убивает историю»» (40, 45). Так, П. Нора настаивает на невозможности одновременного функционирования данных явлений и неизбежности ситуации обязательного выбора между ними.

       Но современные исследователи, в частности , не согласны со столь категорическим утверждением. «История неотделима от памяти, считает Репина, ведь даже профессиональные историки, претендующие на строгую научность и объективность (либо на роль, хранящего «эталон» исторической памяти) сопричастны «повседневному знанию»: они каждый на свой лад, вовлечены в современную им культуру… И было бы ошибкой считать, что, выудив из исторической памяти «достоверные» факты, мы покончили с памятью… Важнейшее же различие между историей и памятью состоит в том, что историки могут открыть то, чего нет в сознании людей, то, что забылось» (40, 45 – 46). В данном контексте историческая память воспринимается как одно из измерений индивидуальной или социальной памяти, то есть как память об историческом прошлом, как репрезентация прошлого в символическом поле.

Российского ученого поддерживают также некоторые западноевропейские исследователи, которые придерживаются мнения о взаимозависимости истории и памяти. Среди них выделяются концепции британского историка Дж. Тоша и немецкого историка Й. Рюзена. Отличия этих двух концепций заключаются в выдвижении на первый план в первом случае истории, а во втором – памяти.

       Дж. Тош основывается на принципах историзма. Поэтому необходимо сначала найти определение данной дефиниции. Итак, историзм предполагает, что все возникло в результате исторического развития и входе него передается следующим поколениям. Это особый способ мыслить в категориях истории, при этом таковой способ распространяется на все сферы науки, не только истории, и даже повседневной жизни. ангейм определял историзм следующим образом «это духовная сила неизмеримой мощи, это подлинный стержень нашего мировоззрения, это принцип, который не только незримой рукой организует всю работу в области гуманитарных наук, но и пронизывает повседневную жизнь» (15, 181). Возвращаясь к Дж. Тошу, фиксируем, что он рассматривает социальную память как явление с искажающим последствиями, так как оно функционирует в угоду политическим и социальным потребностям. Дж. Тош выделяет три характерные черты, обладающие особенно серьезным искажающим эффектом. Это обращение к традиции, ностальгия и вера в прогресс. Первая из них безопасна для традиционного времени, поскольку восприятие всего, что происходило в прошлом как авторитетного в настоящем, в динамично изменяющемся обществе приводит к искажениям, так как исключается понятие развития во времени. Остальные характеристики не отрицают факта исторических перемен, но отличаются в направлении их толкования. Так ностальгия рассматривает изменения как перемены к худшему, а вера в прогресс – как позитивный процесс (40, 47). В результате социальная память формирует искаженный образ прошлого. И в такой ситуации история, которая, в отличие от памяти, воспринимает прошлое как ценность вне зависимости от требований настоящего, призвана противостоять ложным истолкованиям прошлого. Но при этом Дж. Тош не отрицает возможность погружения истории в соображения полезности.