Аспекты уникального в этнокультурной истории и народной традиции (стр. 4 )

Такое восприятие может быть связано с периферийным положением чудцы по отношению к культурным центрам. На протяжении всей своей истории, находясь  в составе разных административных единиц, эта местность располагалась около их границ. В первой половине XIII в., в период татарских походов,  она лежит на крайнем севере Владимиро-Суздальского княжества.  В последней трети XIV в.  в составе Галичского княжества окончательно присоединяется к Великому княжеству Московскому, пребывая на самой его северной границе вплоть до  присоединения соседних Вологодских и Устюжских земель (самый конец XIV – первая четверть XV в.). На карте Делиля (составленной в 1705 – 1706 гг., предположительно по русским чертежам 1590-х гг.) верховья р. Костромы, где ныне мы нашли чудцу, обозначены  у самой юго-восточной границы Вологодской части  Двинской земли, соприкасаясь с Галичскими и Костромскими землями (Рыбаков 1974, с.51). В конце XVIII в. эти земли были переведены из Вологодской в Костромскую епархию. Именно к этому времени молва относит строительство нынешнего каменного храма Николо-Чудца(ы). В XIX – начале XX в. Чудцовская волость находится на крайнем западе Солигаличского уезда Костромской губ., после революции переводится в Буйский район, где также находится на самой периферии, на сей раз северо-восточной.  Таким образом, находясь в составе разных административных единиц, описываемая местнос имела статус их дальней окраины, что и обусловило, вероятно, ее репутацию как глухой, темной, малоосвоенной и труднодоступной.

Характеристики жителей

Наряду со свойствами местности, где располагается Чудца,  традиционные стереотипы фиксируют и характеристики здешнего населения: его  внешности, характера, быта и образа жизни. Рассмотрим наиболее часто встречающиеся  стереотипы, обращая внимание на то, как они влияли на контакты между чудцой и окружающими локальными группами. 

Лесные занятия

С представлением об отдаленности и малой освоенности территории чудцы связано постоянное подчеркивание ее "лесного" образа жизни. Среди главных занятий и источников дохода местных жителей источники XIX – начала XX вв. указывают заготовку и сплав леса. На всю зиму  мужчины и подростки  из Чудцы уезжали  в лес (в сторону  рр. Талицы, Тутки  и  Конногорь), где рубили лес и вывозили на полой, т. е. затапливаемый  в половодье берег реки. Готовили плоты, которые сами же весной и сопровождали до Буя или Костромы.  Значительная роль лесного промысла в системе самообеспечения чудцы отмечается как в наших современных записях, так и в источниках конца XIX  столетия (АРЭМ, д.612; Жбанков, с.21 – 22).  Чудца характеризуется как лесной народ, живущий лесом, причем в описаниях лесозаготовок подчеркивается примитивные особенности быта (лесные избушки с открытым очагом и т. д.) и образа жизни, которую чудцане вели фактически на протяжении полугода.

Еще одна устойчивая характеристика чудцы – "медвежий угол" – также связана с лесом, а возможно, с занятиями и верованиями населения.  До сих пор в здешних местах много охотников, среди объектов охоты нередко упоминаются медведи. Сотрудник КИАМЗ Лев Анатольевич Филимонов,  вспоминая, как проходил педагогическую практику в с. Дьяконово (в 1961 г.),  рассказывал, что "за четыре месяца школа  съела четырех медведей на всякие празднества": к каждому празднику муж одной из учительниц отправлялся с ружьем в лес и приносил медведя для торжественного стола.    рассказывал об этом как об одном из проявлений своеобразия чудцы. Лев Анатольевич говорил об особом отношении к медведю, в частности, упоминал обычай прибивать над притолокой у входа в хозяйственные постройки медвежью лапу в качестве оберега.  Существование этого обычая подтвердил нам и тридцатилетний егерь в с. Дьяконово, уточнив, что лапу прибивают у двери в охотничью избушку. Вынесем за скобки напрашивающиеся параллели находкам глиняных медвежьих лап в погребениях дорусского населения на территории Костромской обл.,  которые принято считать мерянскими, впрочем, с известной долей условности. Здесь нам достаточно упомянуть связанный с медведем обычай как один из признаков, по которым определяется  своеобразие чудцы в глазах сторонних наблюдателей.

Позаткненность”

С отдаленностью чудцы от центров и дорог связан комплекс приписываемых ее жителям черт, который  в Залесье определили как  "позаткненность": "Ну там маленько позаткненные, позаткненный народ…  они мало куда ходили гулять" (Ж 1924 г. р.). Под этим понимали склонность к оседлости, малоподвижность;  некоторую  отсталость  – т. е. особенности, обычно приписываемые жителям глухомани. По существу, речь идет о комплексе стереотипов, связанных с ощущением культурной дистанции.

Самой, пожалуй, устойчивой характеристикой чудцы считается ее оседлость. В глазах самих ее представителей это качество принимает порой  идеологический смысл одной из основных ценностей, традиций  или моральных основ их образа жизни. На мой вопрос относительно обычаев при проводах и сборах в дорогу  местная жительница поучительно ответила: "На месте жили. Здесь дорог не было. Дорогу-то только недавно сделали, дак ездить-то некому по ней" (, 1924 г. р., д. Шумовицы). Упомянутую дорогу до райцентра, как мы уже говорили, построили за два года до нашего посещения. Указания на особую оседлость чудцовских жителей  имеются и в источниках  конца XIX – начала XX вв. "Фабрика от нас далеко, извозом не занимаются, потому что нечего и некуда возить", – писал  местный учитель о жителях с. Печенга в 1898 году (АРЭМ, л.10 об.). В целом по  Солигаличскому уезду в это время были чрезвычайно распространены отхожие промыслы. Большая часть мужчин уходила на заработки, дома оставались почти одни женщины, так что назвал статистико-этнографический очерк  Солигаличского уезда  "Бабья сторона" (1891).На этом фоне, по его сведениям, резко выделялась Чудцовская волость, крестьяне которой "ходят на сторону крайне мало: 9 по годовым паспортам и 11 по полугодовым, что составляет менее 1% всего мужского населения" (Жбанков 1891, с.21 – 22). Общее население Чудцовской волости, по данным волостного правления, в 1907 году составляло 5714 душ обоего пола (Список, 1913). При этом ежегодный отъезд почти всего мужского населения на вырубку леса и вывоз его на полой (т. е. затопляемый весенним половодьем берег), к местам сплава, расценивался не как поездка, а как промысел на своей собственной территории, которая, очевидно, понималась весьма широко. Такое представление просматривается и в словах нынешних жителей о том,  что раньше "все это место", вплоть до самого Чухломского озера, было "наше", всюду жила чудца, а само озеро называлось Чудским.

Жители селений, лежащих к юго-востоку от чудцы, говорят о ней как о “темной” (что, вероятно, связано с представлением об отдаленности и изолированности, о чем шла речь выше): "Темна, конечно темная". –  "А почему темная?"– спрашивает собиратель.–"Да ну, просто они этого не знали ничего, что мы знали",– отвечает жительница д. Горка (около Залесья), основываясь в основном на общих стереотипах, а не собственном опыте общения с чудцанами, который сводился к единичным встречам.  В некоторой степени эту характеристику принимают и сами чудцовские, правда, мы фиксировали ее только на правом берегу р. Костромы: "Дураки чудца, говорили, ни одного умного не было, – утверждает жительница с. Печенга, намекая на репутацию чудцы. – И сейчас, желанна, аккурат, поди, так". Впрочем, тут же дистанцируется от этого утверждения: "Говорят, что кур доят" (Ж 1924 г. р.). 

С обозначением культурной дистанции связаны и распространенные указания на архаические (в понимании говорящих) черт быта чудцы, манеры одеваться и говорить: "Ну а культура – не то у них совсем. Как-то они не такие… Вот когда мы ездили на совещание животноводов, наши бабы как-то вроде… а эти – как мешки (смеется). Все равно не так как-то". "Там одевались как-то не так,  не очень-то культурно. Ну как-то все в платках, да в польтах, да больше в высоких сапогах. Гуляют-то у нас в туфельках, в босоножечках, а оне как-то вот по-другому одевались",–вторит и другая жительница Залесья.

В Елегино и Залесье считают население чудцы в целом более бедным: "Вроде похуже нас. Побядней" (д. Токарево, Елегинская с. а.).  Тот же стереотип мы фиксировали и в граничившем с Чудцовской волостью (Туткой) Верхнем Березовце. Здесь знаком бедности считалась иная обстановка жилища. В с. Калинино, относящемся к Верхне-Березовецкой локальной группе, говорят, что в чудце и на Тутке было "не так. Бедно было. На соломе спали. Постельники свяжут (из травы и соломы.–Т. Щ.) да постели выткут, вот и спали". В качестве характерной особенности чудцовского жилища  упоминают "печечку маленькую" – чугунную печурку, стоявшую на полу перед русской печью. В с. Калинино вместо этого предпочитают строить печь-столбянку (напоминающую камин) для дополнительного обогрева. Столбянка считается здесь символом благосостояния, противопоставляемым печурке, которая, впрочем, тоже здесь часто встречается.  Еще одной особенностью быта чудцы единодушно считается обычай мыться  в печке, а не в бане: "А мы мылися в печках. Бань-то не былё, говорит бывшая жительница Тутки. – Ну, потом уж стали бани-то строить, а сперва все-все мылися в печках" (с. Калинино). Это подтверждали нам  и в с. Курилово, и в Буе, и в самой чудце. Отсутствие бань сейчас рассматривается как еще один признак архаичности и бедности местного быта. Нам рассказывали  историю о том, как парень из чудцы – сирота и бедняк – сватал девушку из Залесья (мать одной из наших информанток).  Он сказал ее родителям, мол,  "у меня баня каменная, а  дверь в ней железная". Приехав же к нему в дом, молодая жена поняла, что здесь моются в печке (записано в дд. Шелыково, Боярское). История эта по своей отточенности и популярности приобретает уже статус местного анекдота. Отметим, что бедность и архаичность быта чудцы в этом примере фигурируют в конкретной и определенной функции – в качестве знаков брачной непривлекательности местных женихов, т. е.  маркеров брачного барьера.  Позже мы вернемся еще к этой теме. Заметим, что  на самом деле  вплоть до Второй Мировой войны бань практически не было во всех упоминаемых здесь селениях (отнюдь не только в чудце, где сейчас многие имеют бани). Обычай мыться в печке, опять же не только в чудце, сохранился  до сих пор, поскольку многие представители старшего и даже среднего поколений считают это более удобным, чем мытье в бане: печку не надо специально топить, достаточно просто вымести ее и можно мыться, как  говорят,  "хоть каждый день".  Баня – новый для этих мест обычай, престижный признак зажиточности и культуры; на этом фоне мытье в печи приобретает значение "отсталости" и "бедности" и  в общественном мнении присоединяется к комплексу качеств  чудцы, поскольку соответствует уже сложившейся ее репутации.