Аспекты уникального в этнокультурной истории и народной традиции (стр. 5 )

В целом же комплекс приписываемых чудце черт "отсталости" и "некультурности" должен обозначать непрестижность общения с нею, т. е.  коммуникативный барьер, который наиболее выражен, как мы видели, по отношению к сс. Залесье и Елегино, лежащим юго-восточнее чудцы: "Они мало куда ходили гулять. И мы туда к ним не ходили" (д. Горка).  Подобный барьер ощутим и в отношении с. Калинино, В. Березовца, которые также утверждают, что в чудцу не ходили и с ней не общались, хотя мы разговаривали в с. Калинино с уроженкой чудцы.

Доброта

Ряд стереотипов касается особенностей характера и поведения чудцы. Чаще всего ей приписываются, по нашим материалам, такие качества, как доброта к гостям и  отвага в драке. 

Чаще всего, пожалуй,  нам приходилось слышать об особой доброте чудцовских жителей. Это первое, что мы услышали о них еще в Буе, только собираясь ехать в с. Дьяконово. О том же говорят и в Курилово: "Народ добрый там. Сейчас не знаю, я давно не бывала. А раньше, когда работали, дак ездили туда, в чудцу. Ой, хороший там народ до чего, с нашим не сравнишь!" (Ж 1925 г. р.).  О том же говорят и жители Тутки (ныне проживающие в с. Калинино): "Они очень добросовестные люди. И такие они эти… ну, угостят всягда, зайди, чаем напоят и накормят, все расскажут. Они люди там хорошие были" (Ж ок.1930 г. р.). "Ну, там народ хорошой, и сейчас ходи(т), хороший, приветливый. Поставки мы возили – после войны-то мы поставки сдавали государству, зярно. Так в любой дом постукаессе, в любое время. Ище пригласят: – Стукайтесь, когда погреться-то" (Ж, ок.1925 г. р., с. Калинино). Иногда эта характеристика распространяется и на Тутку, т. е. практически на все население бывшей Чудцовской волости. Жители с. Калинино  с Дьяконовым практически не сообщались, а вот с жителями Тутки были знакомы и утверждают, что те отличались особой добротой и гостеприимством. Подобные характеристики приходилось слышать и в Солигаличе.

Обратим внимание, что представление о "доброте"  чудцы и жителей  Тутки связаны с вполне определенной ситуацией приема пришельцев. Фактически под "добротой" понимают гостеприимство, готовность принять, обгореть и угостить пришедших в дом. Тогда анализ этих представлений может помочь реконструировать преобладающее направление контактов.

Характерно, что "доброта" чудцы  обычно фигурирует в сравнении с качествами соседней (иногда даже своей) группы: "Ой, хороший там народ до чего, с нашим не сравнишь!", – говорит жительница с. Курилово. В с. Калинино все, с кем мы беседовали, считают, что жители Тутки  "лучше" и "добрее", чем у них: "Проще они как-то. И дружней".  Переселенцы с р. Тутки приписывают жителям Верхнего березолвца, к которому относят и с. Калинино, определенную прижимистость и холодноватое обращение с гостями:  "А здесь мне не нравятся люди. Вот здесь я живу, – говорит переселенка с Тутки, – там вот как-то люди всягда… от тутковськи приедут сюды – никто чаем не напоЯт, а там (т. е. на Тутке. – Т. Щ.) напоят и поднясут. Люди есь" (с. Калинино, Ж ок.1930 г. р.). "Ой, у нас лучше народ был, –  вторит ей еще одна бывшая жительница Тутки. – вот чужой человек придет – ой, думаешь, с города приехали, такую дорогу – "Вы ня хочете ли чайку ли, молочка?" А здесь никто ничаво не скажет" (с. Калинино, Ж 1920 г. р.).

Приведенные суждения имеют характер стереотипов, по которым можно восстановить направления коммуникаций между соседствующими локальными группами. В ряде случаев барьер проницаем только в одном направлении: со стороны В. Березовца – в направлении Чудцовской волости (Тутки), со стороны Ферапонта (с. Курилово) – также в направлении чудцы. Обратное движение затруднено, по отношению к чудце гостеприимство, по-видимому, было принято в меньшей степени. Со стороны Залесья и Елегино, т. е. с юго-востока, подобных стереотипов по отношении к чудце не зафиксировано. Здесь она считалась далекой, постоянных контактов, видимо, не было. Зато здесь бытовали представления об особой "доброте" плещеван, т. е. жителей с. Пдещеево, соседствующего с Елегино и Залесьем с востока. С другой стороны, елегинские пользовались в Плещееве репутацией негостеприимных. "И люди луше у нас, – говорили нам бывшие жительницы Плещеева, восемь лет назад переехавшие в Елегино. – Не сравнишь. У нас как-то простой народ: кто зайдет – чаем угостят, а здесь не то. Здесь – не-не, совсем день с ночью. Мы гулять раньше сюда не ходили. В беседах не бывали. Мы ходили в Пилятино. А вот сюды ходили мы только в  Преображенье, на Десятую. На второй день гуляли мы. Вот в Токареве гуляли" (с. Елегино. Ж 1929 г. р.). Можно заметить, как стереотип – представление о "негостеприимстве" елегинских – связан с коммуникативным барьером: отсутствием обычая  посещать Елегино в престольные праздники. Тем не менее, это не означает полного отсутствия контактов (тогда бы не было и определенной репутации): в одну из елегинских деревень – Токарево – плещеваны все-таки ходили. Так же и в чудцу иногда ходили из Курилова, и из Верхнего Березовца – на Тутку. Устойчивые стереотипы говорят о существовании контактов,  показывая их предпочтительное или более традиционное направление.

Если принять эту схему, то получается, что праздничные визиты в чудцу были привычны для жителей всех  ее непосредственных соседей, по крайней мере, с востока (Тутка, Калинино) и юго-запада (Ферапонт). А вот ответные визиты чудцы  не  столь поощряемы  обычаем. Чудца, таким образом, предстает как группа, принимающая гостей, но редко пользующаяся гостеприимством.

Это в некоторой степени согласуется с приводившимся выше представлением о чудце как весьма и весьма оседлой группе, не стремившейся посещать чужие праздничные гуляния. Причем ее оседлость  связывают со спецификой тамошней демографической ситуации: "Там девчонок было много, ребят было мало, и они мало куда ходили гулять. И мы туда к ним не ходили" (д. Горка, с. Залесье. Ж 1924 г. р.). Заметим, что численный перевес женского населения характерен обычно для старых популяций, давно адаптировавшихся к местности своего проживания. В сообществах переселенцев, как правило, преобладают мужчины, что наблюдалось, например, в переселенческих общинах в Сибири.

Надо отметить и склонность чудцовских жителей к эндогамным бракам.  В беседах с нами они  не раз  подчеркивали предпочтительность браков в пределах самой чудцы; более того,  жители правобережья (Холодиловский и Печенгский концы) не любили отдавать своих девиц в Зарековье, как в место более глухое, откуда зимой было затруднительно выбраться на проезжую дорогу (д. Боярское, Ж 1925 г. р.). Браки с чужими  иногда отмечались, но считались непрестижными. Склонность к эндогамии  может быть связана с вышеупомянутой демографической пропорцией (достаточное количество женщин), а также с характерным для чудцы "автохтонным" самосознанием, покоящемся на безусловной ценности и поощрении оседлой жизни на одном месте. 

Предпочтительная эндогамия могла бы быть объяснением и зафиксированной нами "односторонности" чудцовского гостеприимства. Праздничная гостьба традиционно  связана с родственными связями по женской линии.  Ходили в гости  к родственникам жены (своякам), т. е. туда, откуда брали жен.  Круг селений, объединенных взаимной гостьбой, одновременно составляли и брачный круг. Именно в праздники знакомилась молодежь разных деревень и осуществлялся выбор брачного партнера. Взрослые ходили в гости к родственникам жены; молодежь устраивала свои собственные гуляния на улице или в съемной избе. Избу снимали и, следовательно, принимали гостей обычно девушки. Иногда они собирались поочередно друг у друга, либо в доме, где было несколько девушек-невест.  Из других деревень к ним приходили по преимуществу парни (именно такая ситуация изображается в фольклоре и воспоминаниях как нормативная, хотя на практике были разные варианты).  Праздничные гуляния молодежи рассматриваются традицией как  ситуация выбора парнями невест в другом (там, где празднуют) селении, т. е. опять-таки, принимающая сторона рассматривается как дающая жен.

Если в Чудцу по обычаю редко  брали жен со стороны, то не было  и поводов для  постоянной гостьбы вне пределов своей локальной группы. Если сама чудца славилась своей "добротой" (в ситуации приема гостей), т. е. в общественном мнении  по преимуществу принимала (а не поставляла) гостей, это должно означать, что она традиционно поставляла  жен для окружавших ее локальных групп.  Заметим, что в преданиях источником жен обычно выступает более старая, автохтонная на данной территории, группа. Один из обычных мотивов преданий о заселении мест и основании деревень – женитьба пришельцев на местных женщинах. Пришельцы, как правило, это небольшое мужское сообщество (2 – 5 человек): беглые, дезертиры, разбойники, нередко братья. Женившись на местных женщинах, они  начинают строиться, расчищают поля, т. е. дают  начало новому селению. Подобный мотив в скрытом виде присутствует и в приводившемся выше предании об основании правобережных деревень чудцы  пятью братьями – сыновьями пришельца.

В наших  полевых материалах есть указания на браки чудцовских девушек на Тутку, в Пензино и даже в Верхний Березовец (единичный случай), а также в Залесье и Елегино. Для парней с Тутки считалось престижно жениться на чудцанках, причем парни не считали зазорным даже уходить туда в примы, о чем еще будет сказано ниже. В то же время указания о выходе замуж в чудцу девушек из других локальных групп крайне редки. Пожилые (1920 – 1930 гг. р.) жители сс. Калинино и Пензино не могли припомнить ни одного случая, чтобы девушки их этих сел вышли замуж в чудцу. Имеются единичные свидетельства о выходе  в чудцу девиц из Залесья. Правда, браки такие считались непрестижны, и эти случаи рассматривались информантами как исключения. Они объясняли, что в чудцу выходили только те девушки, которые работали там по распределению (учительницей, агрономом), и то, отработав, они уезжали  в Залесье или Елегино, поближе к родителям.