Аспекты уникального в этнокультурной истории и народной традиции (стр. 8 )

Можно предположить, что выделение шипящих, известное  в Залесье и Елегино, считается в этих селениях  архаическим или  низкостатусным признаком "неграмотности", потому и приписывается чужакам – жителям Чудцы: "Как-то они не так, у нас как-то наречие вроде лучше здесь было" (Ж 1931 г. р., с. Залесье). Роль предубеждений и стереотипов тем более вероятна, что реальные контакты с чудцой были редки, и знание о тамошнем говоре базировались на единичных встречах, а еще больше – на мнении и общеизвестной репутации Чудцы как самого глухого и отдаленного уголка Костромской области.  То же может относиться и к  акцентированию жителями Тутки отличий чудцы по признаку "оканья", ныне нами не замеченных.  Впрочем, нельзя исключать  и сглаживания различий в процессе диффузии соседних говоров, так что реальное их состояние в наши дни может уже не соответствовать сформировавшейся ранее репутации, неизбежно запаздывающей по сравнению с языковыми процессами.

Как уже говорилось, перечисленными чертами  отнюдь не исчерпываются особенности местных говоров. Для выявления их реальных свойств и различий требуется детальное диалектологическое исследование, невозможное в рамках этнографической разведки. Мы зафиксировали только стереотипы и привели материалы, достаточно ярко, на наш взгляд, демонстрирующие их условность. Реально стереотипы приписывания "чужим" той или иной особенности речи не столько указывает реальные различия говоров, сколько статус данной особенности в среде самих носителей стереотипа. Можно предположить, что чужакам (особенно при недостатке информации или неяркой выраженности реальных различий) будут приписываться те речевые особенности, которые имеют статус архаических и малокультурных.  В случае, если эта гипотеза верна, сами стереотипы могли бы дать информацию о соотношении разных элементов местных говоров во времени.  Вне зависимости от этой гипотезы и ее подтверждения, сам факт указания местными жителями различий по говору свидетельствует о существовании коммуникативного барьера (в той или иной степени проницаемого) между локальными группами и помогает провести конкретные границы этих  групп, как они представляются самим их представителям. Например, Залесье и Елегино объединяют себя по говору с Ликургой, но разделяют с Плещеевым и чудцой; чудца разделяется с Туткой, хотя обе локальных группы  не так давно входили в Чудцовскую волость и тесно контактировали друг с другом; Тутка отличает себя от Верхнего Березовца и села  Калинино  (село Солигаличского р-на, не путать с деревней  Чудцовской волости), отличие которых видят в  акцентировании  звуков и (Калинино) либо е (Березовец).

Можно заметить, что  народные представления фиксируют не столько реальные особенности местных говоров, сколько значимые границы локальных групп. В устоявшихся стереотипах находят отражение те особенности, которые могут быть знаками этих границ.  Границы области расселения чудцы с юго-востока (Залесье) обозначены выделением шипящих, с северо-востока (Тутка) – сохранением о в безударных слогах, т. е. чудце в целом приписываются особенности, характерные для севернорусских (в частности, белозерских) говоров. Возможно, экзостереотип в данном случае фиксирует самую позднюю  – северо-западную – волну заселения, соотносимую с преданиями об основании правобережных деревень.

В то же время, чудца  вписывается в более обширную территорию говоров с характерным выделением "яканьем" в безударных слогах. Ее границы проводятся самими жителями к востоку от сел Залесья – Елегино (в р-не Плещеева), а также от с. Калинино – Верхний Березовец. Эта диалектная общность фиксируется нами более определенно и, вероятно, должна рассматриваться как более древняя, чем севернорусские признаки, которые распределяются неравномерно,  вкраплениями на уровне отдельных деревень.

Суммируя все упомянутые нашими информантами  представления об отличиях  чудцы, отметим, что это действительно стереотипы, характеризующие не столько самое эту группу (ее культурные, лингвистические и антропологические особенности), сколько отношения ее с соседними сообществами и дающие материал для реконструкции этих отношений. Целый ряд признаков, приписываемых чудце как ее уникальные особенности, на момент наших наблюдений оказались присущими и ее соседям, в том числе и самим авторам приведенных характеристик: выше мы приводили примеры из лингвистической и бытовой области  (обычай мыться в печи). Отсюда можно заключить, что набор отличительных признаков ("параметров уникальности") определяется не столько реальными качествами  группы, которой они приписываются, сколько другими факторами, например, коммуникативным (типом контактов, в контексте которых возникают эти стереотипы).В случае с чудцой представителями большинства соседних групп ей приписываются признаки "неокультуренности": это заметно в характеристике местности  (отдаленность, бездорожье, глушь, лес, медведи),  населения (акцентируются  связанные с лесом занятия, бедность, немодная одежда, узость кругозора – "позаткненность" и "темнота") и, в числе прочего – его говора, в котором подчеркиваются особенности, считающиеся архаичными или непрестижными (оканье, "пришапетывание"). В целом, перед нами комплекс характеристик, выражающих определенную коммуникативную стратегию по отношению к чудце – установку на отчуждение, поддержание культурной дистанции. Впрочем, некоторые стереотипы (представление о красоте чудцовских девушек, отваге парней и гостеприимстве взрослых жителей) предполагают и возможность контактов, в том числе брачно-родственных.  Итак, суммируем стереотипы, относящиеся к чудце и характеризующие ее восприятие соседями. Наименование локальной группы – чудца, как и устойчивая ее характеристика "чудца белоглазая" – апеллирует к чудской легенде, как одному из неясных, но достаточно стойких оснований групповой идентичности. Ее длительное сохранение не обязательно предполагает наследственную преемственность нынешних жителей с дорусским населением.  Воспроизводство "чудской" идентичности может быть связано с фиксацией  этнонима  в  названии  приходского храма (Николо-Чудца).

Чудца  имеет  репутацию автохтонной группы-прародительницы, живущей на данной территории дольше других, выделяющейся среди соседей своей подчеркнутой оседлостью. Ей приписывается  некоторый избыток женского населения и роль источника (поставщика) женщин в традиционной системе брачных связей. В сюжетной схеме севернорусских преданий о заселении края эта роль обычно принадлежит автохтонной группе по отношению к более поздним пришельцам. Судя по приведенным выше стереотипам (представления о "красоте" чудцовских девушек и "отваге" парней) и их территориальному распределению, традиционным направлением перетока женщин было направление с юго-востока на северо-запад, север и северо-восток, по своеобразной спирали, закрученной  по часовой стрелке в районе водораздела рек Волжского и Северодвинского бассейнов (точнее – рек Костромы и Сухоны).

Подчеркнем, что, анализируя стереотипы,  мы  реконструируем  не столько  реальные процессы контактов между локальными группами,  сколько  их  культурные коды: программы или модели контактов,  которые транслируются традицией посредством этих  стереотипов, отражая, а порой, вероятно, и определяя реальные процессы, но лишь в форме тенденций, а не предписаний.