Аспекты уникального в этнокультурной истории и народной традиции (стр. 6 )

Впрочем, прежде чем рассматривать дальше тему брачных связей, остановимся еще на одном стереотипе, касавшемся внешних особенностей чудцы.

Внешность

Среди устойчивых характеристик чудцы едва ли не самая распространенная – "чудца белоглазая". Она встречалась нам и в качестве автостереотипа (чаще на правом берегу, в дд. Печенга, Боярское, Холодилово), так  и  в устах жителей сс. Залесье и Плещеево. Различается восприятие этой формулы. Сами чудцане пытаются дать ей рациональное объяснение: "Белоглазая называется чудца, белоглазая… Есть и черные глаза, но больше-то серые" (д. Холодилово, Ж 1924 г. р.). "Чудца белоглазая", говорили. – "А почему?" – "А сероглазых-то больше. У нас черных-то ведь мало" (д. Боярское, Ж 1925 г. р.).  В Залесье же эту формулу воспринимают как прозвище, не сопоставляя с реальными антропологическими отличиями: "Чудца белоглазая". – "А действительно у них светлые глаза?" – "Да нет, это просто так называли". – "Только дразнили так: чудца белоглазая". Как мы уже говорили, между Залесьем и чудцой не было систематического общения.

Другой стереотип относительно внешних качеств чудцы зафиксирован среди жителей Тутки, которые считают чудцовских девушек самыми красивыми: "А шо там девчонки были – как куклы, теперь таких девок и не делают (смеется). Да. Как куклы, как куклы были дявчонки. Теперь таких девок и нет. Я не знаю, чему так? Такие аккуратненькие, полненькие, кругленькие" (с. Калинино, Ж ок.1925 г. р.).  "Хорошие тетки из чудцы были! Из Анциферова у нас там была женщина… из Печенги вышла на Тутку замуж. Вот и… из Калинина (не села Калинино, а одноименной деревни в Чудце. – Т. Щ.) тоже на Тутку замуж вышла"  (с. Калинино, Ж ок.1930 г. р.).  Разговоры  о красоте чудцовских девушек связаны обычно с темой замужества. Фактически речь идет о брачной привлекательности. Заметим, что из интервью с чудцанками, специально посвященных  представлениям о красоте, выяснилось, что красота бывает у девушек от 16 – 17 лет до замужества или потери девичьей чести; что она заканчивается лет в 20 – 22, когда девушка переходила из невест в старые девы. Фактически "красота" в их понимании  означала  привлекательность девушки в предбрачный период. Браки с чудцовскими девушками были популярны как на Тутке, так и в Пензино, Калинино, – везде, где мы фиксировали представления об их красоте. Более того, парни с Тутки не считали постыдным "войти в дом" в чудцу, т. е., женившись на чудцанке, жить в доме родителей ее жены. Распространенность этой модели брака подтверждается и материалами Н. Колосова: по его сведениям, парни из других мест, нанимавшиеся в чудцу в работники, не могли рассчитывать жениться на хозяйской дочери. "Но в дом принять могут, если он человек работящий и трезвый" (АРЭМ, ф.7, оп.1, 1898 г.). Заинтересованность в привлечении парней со стороны может быть связана с некоторой избыточностью девиц, а вместе с тем и  склонностью чудцы к оседлости и эндогамии, как приписываемыми этой группе  отличительными признаками.

В Залесье женщины из чудцы считались, наоборот, некрасивыми, главным образом, потому, что "там одевались как-то не так, не очень-то культурно… как-то все в платках": моя собеседница показывает, что платки носят надвинутыми на лоб (с. Залесье, Ж 1925 г. р.).  От самих чудцанок нам приходилось слышать объяснение такой манеры ношения платка. Такое ношение платка означает отказ от брачных перспектив, демонстрации молодости и красоты: "Это старушка уже. Я своей маме говорю: – Мам, ты пошто же так платок носишь? Она говорит: – Я как лицо-то приподыму (т. е. приподнимет платок, открывая лицо. – Т. Щ.), дак буду казаться молодая!", – говорила моя собеседница в с. Шумовицы. Сама она стала носить платок низко надо лбом, когда похоронила сына и мужа. Я спросила, чем плохо ходить с открытым лицом. – "Дак вот и я тоже: буду казаться молодая да вяселая… Ня надо. Грех. Вот большим грехом считается женщинам, не нужно прелюбодействовать… Если жена освободится от мужа. Значит, она будет свободная. Но тоже: не греши с кем попало. А лучше выходи замуж. Так я уж ни с кем попало не буду грешить, и замуж не буду выходить…" (д. Шумовицы, Ж 1924 г. р.). Низко надвинутый платок намеренно носится в знак отказа от брачной перспективы – как указание на брачный барьер. Такой барьер в действительности существовал между чудцой и Залесьем, браки с жителями которого хотя и упоминаются, но достаточно редко. 

Отвага в драке

Один из устойчивых стереотипов – "отважные" и "отчаянные" – характеризует мужскую часть чудцовского населения и  связан с ситуацией драк между деревнями. , перечисляя признаки своеобразия чудцы,  упоминает  суровость местных способов проведения досуга. Во время педагогической практики в местной школе он обнаружил, что всякий раз "после выходных их (т. е. учеников. - Т. Щ.) на одного-двух меньше было. "Я спросил, – вспоминает Лев Анатольевич,  - Что это вы? - Дак, а мы чудца!  У них же обычай - им как отдыхать, так надо подраться, и не просто кулаками, а жердь из забора вытаскивали, руки-ноги ломали!"  Иными словами, представление об особой драчливости местных парней бытовало в качестве автостереотипа, одного и параметров самосознания чудцы. Мы зафиксировали аналогичное мнение о чудце в качестве экзостереотипа в селах Залесье и Елегино. “Я в чудце не бывал, но слыхать слыхал, – говорит житель д. Горка, что в 1,5 км от Залесья. – Там ни одна гулянка без драки не обойдется. Или одного, или двух – все равно, в любой праздник зарежут. Там народ отчаянный (М 1930 г. р.). “Они отчаянные! – свидетельствуют и жители с. Елегино. – Боявые такие, смелые, нахальные. Вот так можно сказать”. Я уточняю обстоятельства, при которых могло сложиться такое мнение: “В Ваших краях парни появлялись из чудцы?” – “Были. У меня даже были, работали у нас. Я знаю, что у нас одна  женщина… ну, девчонка… выходила замуж (за чудцовского парня. – Т. Щ.), говорят, свадьба-то была, а батька-то приехал из чудцы… Ну, стали свадьбу-то делать, батька-то такой хребёт, ка-ак выхватит из-за голенища нож вот такой, дак все со свадьбы-та… А то стал выхватывать киричи: маленькая печка была – раньше ведь не железные делали, а клали из кирпича – ну, начал потом вываливать, кирпичам кидать. Вот такия оны… выташшил такой ножину!..” (с. Елегино, Ж 1935 г. р.).

Аналогичный стереотип бытовал и на Тутке. “Они драчливые были, я помню, – говорила нам о чудцовских парнях бывшая тутковская жительница. – Один у нас дрался и даже, знаете, стакан зубам расколол и стеклянки проглачивал. Вот из чудцы, говорили, такой был парень” (с. Калинино, Ж ок.1930 г. р.).  Чудцовские ребята считались на Тутке особенно дружными: “Они люди дружные такие были… гулять придут к нам, так они друг за дружку – и за девчонок, и ребята сами с собой – заступались”  (с. Калинино, Ж ок.1930 г. р.).  Отметим, что  в описаниях “отчаянности” чудцовских парней фигурируют нестандартные орудия (огромный нож), порой экзотические  приемы (выхватывание кирпичей из печки, проглатывание стекол), что призвано, вероятно, подчеркнуть необычность их поведения в драке. Со своей стороны, чудцовские называли соседних Куриловских (Ферапонтовских) жителей фарафоны-падожники, потому что тамошние парни, приходя в чудцу, дрались палками – падогами. Такого рода стереотипы связаны с ситуацией  драк между парнями разных деревень, которые происходили, главным образом, в праздники. На Тутке вспоминают  приходившие из Чудцы большие компании парней и девиц, в Залесье  и Елегино – отдельных представителей чудцы, пришедших на работу или на свадебное торжество. 

Вообще существование стереотипа о драчливости чудцы предполагает посещение чудцовскими парнями данного селения во время праздничных гуляний, а следовательно, возможность брачного поиска в этом селении. Это подтверждается и несколькими, правда, немногочисленными свидетельствами о замужестве в чудцу залесских и елегинских девушек, и многочисленными указаниями о престижности брака в Чудцу для девушек с Тутки.

Отдельная тема – география междеревенских драк на территории самой  Чудцы (прихода), которая может быть материалом для реконструкции структуры приходской территории, в особенности – брачных связей, поскольку праздничные драки включались в традиционный сценарий предбрачного поведения (Щепанская 1998).

В наших материалах имеются указания на традиционные драки между Печенгским и Холодиловским концами правобережной части Чудцы. Дрались между собою и две части Печенгского конца: Алексейково и Бендино против Боярского и Печенги. В левобережной части (Зарековье)  происходили драки между Натальинскими (дд. Натальино, Калинино) и Анциферовскими (дд. Анциферово, Шумовицы, Шелыково, Семенково). Дьяконово традиционно сохраняло нейтралитет, предоставляя территорию для выяснения отношений.  Драки между деревнями в праздники означали  существование между ними определенных связей, в том числе брачных, поскольку визиты компаний парней в другую деревню  предполагали перспективу  поиска ими невест из этой деревни. Систематические драки между группами деревень означали устойчивость такого  рода связей. Примечательно, что  между право - и левобережными деревнями существовал определенный барьер. На правом берегу мы зафиксировали стереотип относительно "слабости" Зарековских. В Печенге говорят, что их не принимали всерьез из-за малочисленности тамошней молодежи, и потому с ними не было больших драк. В свою очередь, Зарековские считают, что в Печенге – слабаки, все время проигрывают в драке, и потому драться с ними не ходили. Как видим, барьер поддерживался стереотипами с обеих сторон. В левобережной части нам не удалось зафиксировать упоминаний о  сколько-нибудь постоянных драках с правобережными деревнями, однако имеются  воспоминания о том, что Холодиловские парни ходили бить зарекоских. Общая структура драк  мужской молодежи в рамках Чудцовского прихода образует  кольцо или скорее обрезок спирали, закручивающейся с чевера против часовой стрелки:  Печенга – Алексейково – Холодилово – Натальино (см. карту 2).  Если учесть, что селение, куда ходили парни, рассматривалось ими как предпочтительный (или возможный) источник невест, то на основании географии драк (и стереотипов о драках) можно реконструировать направление перетока женщин – то направление, в пользу которого работал этот стереотип. Оно будет обратным направлению, в котором ходили мужские компании (см. на той же карте).  В данном случае  зафиксированные нами обычаи драк должны были означать перетекание женщин с юго-востока на северо-запад: с левого берега Чудцы на правый (Натальино – Анциферово – Холодилово – Печенга  и Холодилово – Курилово), а также из Елегино – Залесья в Чудцу. В рамках гипотезы об обычае пришельцев жениться на представительницах автохтонного населения (из-за престижности таких браков и половых диспропорций – возрастании доли женщин в старых поселениях) это можно истолковать как косвенное указание на приход последней волны населения с севера и северо-запада.  Неясно в этом отношении положение Тутки. С одной стороны, имеются указания о том, что чудцовская молодежь  ходила туда и проявляла себя в драках. С другой, мы не зафиксировали случаев замужества девушек с Тутки в Чудцу.  Характерно, что чудцовские парни, по воспоминаниям, ходили гулять на Тутку вместе со своими девицами и защищали их от тутковских парней, которые, тем не менее, нередко женились на чудцанках, беря их на Тутку или сами уезжая к ним "в дом".  Браки с чудцовскими девушками там считались престижными. Иными словами, и в данном случае Чудца рассматривалась как предпочтительный источник невест.