Позднесарматский курган у станицы камышевской на дону (стр. 4 )

I.2. Лепной горшок (рис. 4,3) не обладает в должной мере этнографической спецификой и специальной выразительностью. При желании можно подыскать ему морфологические параллели в самом различном контексте южнорусской археологической реальности первых веков христианского летоисчисления (например, Танаис – Арсеньева 1969, табл. I,1; поздние сарматы Нижней Волги – Скрипкин 1984, с. 28, рис. 8,4 и др.). Лепная посуда из донских кочевнических погребений II-III вв. разнообразна по формам, пропорциям, составу керамического теста, скромной орнаментации и способам обработки поверхности. До сих пор лепная посуда из степных позднесарматских погребений не изучалась специально.

II. Бронзовый ковш (рис. 4,1; 11) принадлежит к хорошо известному типу Эггерс-140 (Eggers 1951, c. 172, табл. 12, 140) или Петровский V,1 (Petrovszky, 1993, с. 52-54). Это один из наиболее распространенных типов римской бронзовой посуды в южнорусско-понтийском регионе (Кропоткин, 1970, с. 25; Лимберис, Марченко, 2006, с. 52; Симоненко, 2011, с. 49-52; Симоненко, 2013, с. 73-76 и др.). Г. Эггерс, в соответствии с уровнем компетенции своей уже далекой от нас эпохи, определял широкий хронологический диапазон бытования ковшей своих типов 139-141 на территории Барбарикума (ступени В1-В2–Eggers, 1951, c. 172). Отметим, что не стоит считать номера Эггерса чем-то абсолютным: его собственные критерии разграничения типов бывали достаточно субъективными. Так, например, он различал ковши типов 140 («с круглым отверстием; ранняя форма с высоким туловом») и 142 («с круглым отверстием; поздняя форма с высоким туловом»). Р. Петровский на основании анализа клейменых образцов предложил для своего типа V,1 более раннюю и узкую дату - около 5/10 – 30/35 гг. н. э. (Petrovszky, 1993, с. 52). В пределах России бронзовые ковши Эггерс-140 встречены в разных природно-климатических поясах (степь, лесостепь, лесная зона), в разнообразном историко-культурном контексте и в достаточно широком хронологическом диапазоне. В этих условиях находки таких ковшей трудно считать показателем какого-либо конкретного исторического эпизода. На юге России они встречены в слоях и некрополях городов северопонтийской античности, в некрополях оседлого варварского населения, в степных курганных погребениях средне - и позднесарматского культурного типа. Позднесарматские находки ковшей Эггерс-140 являются, пожалуй, позднейшими. В пользу этого косвенно могут свидетельствовать и состояние ковша из Камышевской, и наличие в донских погребальных комплексах того же (позднесарматского) культурного типа дериватов, вероятно, имитирующих подлинные имперские изделия хорошей работы (см., например: Ростов-на-Дону, ул. Вятская к. 6, п. 8 (Volkov, Guguev, 1986, с. 73, табл. 54,2); Высочино VII, к. 12, п. 1 (Безуглов, 1997, с. 135, рис. 1,6); Высочино V, к. 18, п. 1 (Беспалый, 2000, с. 160, рис. 3,7,9).

Таким образом, на мой взгляд, находки в степных курганных погребениях единичных образцов массовых типов римской бронзовой посуды лишь в самой общей форме обозначают соприкосновение варварского кочевого сарматского мира с зоной непосредственного влияния римской цивилизации. По отдельным находкам судить о характере этих контактов (непосредственных или опосредованных) сложно. Поврежденный ковш, на века залегший в землю у современной станицы Камышевской, мог стать собственностью последнего владельца где угодно, учитывая рубежи позднесарматского военного влияния, простиравшиеся от лесов Приуралья и степей Казахстана, Предкавказья и Боспора на севере, востоке и юге до имперской границы на Среднем Дунае на западе. Если считать наиболее обоснованным самый простой и территориально близкий вариант, то можно с большой долей вероятности полагать, что найденный в Камышевской ковш (целый или уже фрагментированный) был получен его владельцем в пределах плотно заселенного нижнедонского очага северопонтийской цивилизации, безусловным центром которого был древний Танаис.

III. Оружие.

III.1. Длинный меч из Камышевской (рис. 9,1) рассматривался специально в кругу важнейших параллелей (Безуглов, 1998, с. 87-88; Безуглов, 2000, с. 171-172, 176-177). Он принадлежит к большой группе азиатского по происхождению клинкового оружия, широко распространенного в первые века христианского летоисчисления, в том числе и в пределах юга России (Безуглов, 2000, с. 174-179). Круг прямых параллелей камышевскому клинку узок, но весьма выразителен. Это меч с нефритовыми перекрестьем и скобой на ножнах из кургана 19 Сладковского могильника, расположенного в донском правобережье, на восточных отрогах Донецкого кряжа3 (Максименко, Безуглов, 1987, с. 183, рис. 2,1-2,7; Безуглов, 2000, с. 176, рис. 4,3; 5,24-25), и фрагментированный клинок с таким же набором атрибутов из кургана 2 Орлатского могильника под Самаркандом (Пугаченкова, 1989, с. 128, рис. 56). Полным соответствием камышевскому мечу являются гравированные изображения на ставших знаменитыми костяных пластинах из того же орлатского кургана 2. Сладковский и орлатский мечи лишены наверший, но на гравировках они изображены совершенно отчетливо (Безуглов, 2000, с. 193, рис. 7,10-13 – по прорисовкам с натуры, выполненным в начале 90-х гг. ленинградским исследователем ).

Уже более столетия внимание исследователей привлекают эффектные детали отделки мечей – каменные перекрестья (рис. 9,3; 14,1) и портупейные скобы (рис. 9,2; 14,4). Перекрестья этой формы (каменные и бронзовые, съемные и монолитные с клинком и рукоятью) на протяжении нескольких столетий, начиная с эпохи Восточной Чжоу, изготовлялись в Китае (Безуглов, 2000, с. 176). Вильям Тросдел, посвятивший азиатским мечам большое монографическое исследование, считал гладкие каменные скобы, обнаруженные в южнорусских степях и Пермском крае, грубоватой местной имитацией художественных китайских изделий (Trousdale, 1975, с. 112-113). По многим показателям эта точка зрения представлялась сомнительной (Безуглов, 2000, с. 177); в основе ее – совершенное незнание археологического контекста в России. Из недавних по времени сводок каменных перекрестий и скоб следует упомянуть работу У. Бросседер, где эти вещи каталогизированы и рассмотрены (Brosseder, 2015, с. 268-269, 294). Из перекрестий, собранных автором, особое значение имеет экземпляр на клинке, обнаруженный в кургане 4 Суджинского могильника (Ильмовая падь, Бурятия) еще в 1899 г. и практически доныне пребывавший в безвестности (Brosseder, 2015, с. 253, рис. 23 a-d). Он совершенно аналогичен камышевскому и сладковскому и может служить важным дополнительным аргументом к освещению вопроса о происхождении последних. Некоторые известные находки в сводке Бросседер отсутствуют. Это хранящийся в Эрмитаже экземпляр из коллекции («Кобань») и находящееся там же перекрестье из приставного склепа № 000 в Херсонесе (Безуглов, 2000, с. 176). Сравнительно недавняя находка в склепе 40 могильника Джург-Оба на Керченском полуострове (вроде бы в сопровождении вещей эпохи переселения народов – Ермолин, 2010, с. 68, рис. 3,1-9) была сочтена исследовательницей не относящейся к теме, характеризующей реальность II-III вв. н. э. (Brosseder, 2015, с. 294, примечание 195). Для полноты характеристики традиции следует отметить и находки бронзовых китайских перекрестий той же формы в сильно удаленных друг от друга уголках современной России.

С позиций сарматской археологии огромный интерес представляют находки длинных мечей ханьского облика в погребальных комплексах пьяноборской культуры в лесостепном Приуралье. и учтено, как минимум, 4 находки таких клинков, снабженных бронзовыми перекрестиями рассматриваемого абриса (Зубов, Саттаров, 2014, с. 317, рис. 2,2-5). Среди них, несомненно, выделяется прекрасный орнаментированный экземпляр из погр. 68 Камышлы-Тамакского I могильника (Зубов, 2007, с. 131, рис. 1,9; Зубов, Саттаров, 2014, с. 317, рис. 2,3). Судя по значительным размерам штырей, рукояти этих мечей были очень длинными. Глядя с далекого юга, сложно составить собственное адекватное представление о культурно-хронологической принадлежности этих находок. Несомненным представляется лишь то, что это оружие могло попасть к населению Волго-Уралья лишь через мир кочевников. Кто были эти последние – вопрос сложный, но в их вооружении фиксируется мощный дальневосточный компонент.

Знаковой находкой можно считать такое же бронзовое перекрестье на мече из погребения 613з могильника Старокорсунского городища № 2 на восточной окраине Краснодара (Лимберис, Марченко, 2012, с. 267, 275-276, рис. 4,1а). Издатели датировали его 2 пол. I – началом II вв. н. э. (Лимберис, Марченко, 2012, с. 280). Этот комплекс фиксирует другое – западное направление далеких восточных влияний в степном вооружении.

В каталоге У. Бросседер учтено около двух десятков каменных скоб (в том числе и камышевская – № 5) из Южной Сибири, Средней Азии, лесной зоны (преимущественно Пермского края) и южнорусских степей. Из них три экземпляра, известные еще В. Тросделу – это резные китайские изделия из коллекции -Делагарда («Кубань») и две скобы класса «Гидра» – фрагментированная из Керчи и из кургана «Рошава Драгана» в Болгарии (Brosseder, 2015, с. 294, №№ 7, 13, 14). Несколько скоб этой сводки принадлежат другим модификациям (Сидоровка, Исаковка, Керчь-1842 г.). Остальные, различаясь мелкими конструктивными деталями, размерами и пропорциями, вполне сопоставимы с камышевской и сладковской. Почему-то исследовательница опустила примечательную скобу с меча из кургана 37 могильника Лебедевка VI (Мошкова, Демиденко, 2010, с. 256, рис. 2,3). Она отличается очень малой шириной в сравнении с остальными – всего 1,5 см.

Совсем недавно мне удалось просмотреть несколько свежих (2016 г.) фотографий посредственного качества, на которых различаются хорошо сохранившееся перекрестье с фрагментом черенка рукояти и основания клинка, довольно небрежно вырезанная скоба и шаровидная бусина со следами ржавчины на поверхности (рис. 10,1-3). Никаких достоверных сведений о контексте находки узнать не удалось, а район происхождения указан очень расплывчато – «Майкоп». По крайней мере, можно констатировать находку где-то в Западном Предкавказье еще одного меча с полным набором атрибутов рассматриваемой группы.

Янтарное навершие камышевского меча (рис. 9,4-5; 14,5) – несомненно, редкость. В абсолютном большинстве случаев навершия элитных степных длинных мечей от Приуралья до Дуная изготовлены из полупрозрачного голубоватого халцедона. Использование других материалов практиковалось, пожалуй, в качестве исключения. Крупное янтарное навершие, увенчанное золотой бляшкой со вставками, филигранью и грануляцией, встречено лишь в кургане 45 у ст. Усть-Лабинской (ОАК за 1902 г., с. 84, рис. 189; Гущина, Засецкая, 1994, с. 72, табл. 51,477; Анфимов, 1987, с. 227); судя по найденным здесь серебряным наконечникам ремней, этот комплекс хронологически очень близок камышевскому. В нескольких случаях массивные янтарные шайбы связаны с находками длинных мечей, но поскольку их положение достоверно не зафиксировано, не ясна и их функциональная принадлежность (см., например, Сокольский, 1954, с. 156, табл. VII, 3, с. 182, № 7, с. 189, № 55). Дело в том, что эти предметы вследствие схожести формы и размеров могли использоваться как в качестве наверший, так и в качестве портупейных аксессуаров, крепившихся к ремням в районе скобы на ножнах в верхней трети клинка. Именно так зафиксированы «отломанные дисковидные навершия» (!! – С. Б.) из янтаря в погр. 4 и 7 могильника у х. Городской на Кубани (Сазонов, 1992, с. 250, рис. 5,2; 8,3 – там же планы погребений с обозначенным положением янтарных атрибутов). Роскошный портупейный комплект из большой янтарной шайбы и серебряной пряжки обнаружен при мече в погр. 11/2007 в Танаисе. По всей видимости, крупные янтарные объекты из южнорусских (в том числе и донских) археологических комплексов изготовлены из сырья, добытого в пределах Балтийско-Днепровской янтароносной провинции (Алексеева, 1978, с. 22). Более узкое определение источника сырья для камышевской находки, конечно, любопытно, но не принципиально. Важно лишь то, что навершие обозначает совершенно иное направление культурно-исторических связей, нежели морфология меча и выразительная нефритовая отделка. По всей видимости, навершие было поздней добавкой к камышевскому клинку. Южнорусские параллели большей или меньшей степени близости имеет и бляшка, венчавшая штифт, крепивший навершие к рукояти (уже упоминавшаяся Усть-Лабинская, к. 45; ст. Тифлисская, курган 11 – вместе с халцедоновым навершием на штифте (Гущина, Засецкая, 1994, с. 57, табл. 26,247), Новокорсунская, находка 1902 г. (ОАК за 1902 г, с. 135-136, рис. 240б), могильник Валовый I близ Танаиса, курган 25 (Безуглов, Глебов, Парусимов, 2009, с. 94-95, рис. 33,2) явная копия – Лебедевка VI, курган 37 (Мошкова, Демиденко, 2010, с. 254, рис. 1,2; 2,1); вещь того же круга – бляшка с навершия меча из Кудашевского могильника в Прикамье (Быкова, Казанцева, 2012, с. 96, рис. 1,14).