Позднесарматский курган у станицы камышевской на дону (стр. 8 )

1. Гробница 1 некрополя Армазис-хеви в Грузии (Апакидзе-Гобеджишвили-Каландадзе-Ломтатидзе, 1958, с. 25-46). До настоящего времени – важнейший комплекс, маркирующий время рождения мелкой металлической индустрии, ставшей столь популярной в позднесарматской среде. Особенно важны 2 пряжки и 2 двусоставных наконечника ремней из состава уздечного набора и прямоугольная поясная пряжка (Апакидзе, Гобеджишвили, Каландадзе, Ломтатидзе, 1958, табл. I,4-5, 6,8; табл. Ibis,8). Уздечные детали исполнены в золоте, небольших размеров и лишены фасеток, но их подобие позднесарматским изделиям не вызывает сомнений. В числе обильного инвентаря очень высокого социального престижа здесь обнаружено 7 монет – 1 испорченная серебряная (не датирует) и 6 золотых – римских ауреусов. Нумизматические описания грузинских исследователей многословны и порой весьма своеобразны, а полиграфия издания оставляет желать лучшего. Тем не менее, даже по приведенным в публикации 1958 г. изображениям возможны уточнения атрибуции монет, которые я позволил себе в соответствии с современным уровнем изученности нумизматики Империи.

Здесь были найдены следующие ауреусы: цезарский Тита 76 г. н. э. (LXXXIX, 3-3a)11, Траяна 116 г. н. э. (LXXXIX, 4-4a) и 4 монеты Адриана – 119-120 гг. (LXXXIX, 6-6a), 121 г. (LXXXIX, 5-5a), 123 г. (LXXXIX, 8-8a) и 126 г. н. э. (LXXXIX, 7-7a). Поздние эмиссии адриановского золота в погребении отсутствуют. Важный хронологический ориентир в комплексе – серебряная фиала с медальоном, несущим профиль Антиноя (Апакидзе-Гобеджишвили-Каландадзе-Ломтатидзе, 1958, с. 38, табл. XLI,1-2). В высокое искусство (архитектура, скульптура, торевтика, глиптика, нумизматика) Антиной вошел лишь после своей смерти осенью 130 г. н. э., а после смерти Адриана в 138 г. его светлый лик быстро утратил былую популярность. Таким образом, наиболее вероятная дата сложения комплекса вещей гробницы 1 в Армазис-хеви – 30-е гг. II в. н. э. Очевидно, вскоре этот набор лег в землю. Сочетание датирующих обстоятельств хорошо подмечено издателями. Их предположение о том, что персонаж, погребенный в гробнице 1, «смело можно считать современником Адриана» (Апакидзе-Гобеджишвили-Каландадзе-Ломтатидзе, 1958, с. 38), поныне представляется вполне правомерным12.

2. Танаис, курган 12/1972 г. Вместе с выразительным набором «всаднической» атрибутики и женским погребением, очень близким по составу инвентаря степным позднесарматским – оттиск оборотной стороны медной монеты Тиры. Зафиксирован случай сочетания этого штемпеля реверса с аверсным штемпелем, изображающим Юлию Домну (Анохин, 1989, ХХХ, 537). Таким образом, время чеканки оригинала в любом случае охватывает правления Септимия Севера и Каракаллы и находится в интервале 193-217 гг. н. э. относил этот штемпель к своей 5 серии, чеканенной при Септимии Севере; он датировал ее 209-211 гг. н. э. (Анохин, 1989, с. 100)13.

3. Танаис, склеповые погребения 26/1992 (Арсеньева, Безуглов, Толочко, 2001, с. 53-54, табл. 65-69) и 12/2007. В первом комплексе встречен фрагмент двусоставного серебряного наконечника ремня (Арсеньева, Безуглов, Толочко, 2001, табл. 65, № 000), во втором – несколько пряжек с прямоугольными щитками и наконечник ремня, украшенные фасетками. В обоих комплексах обнаружены детали погребальных венков, вырезанные из золотой фольги и украшенные тиснением. Среди деталей венков в обоих погребениях были оттиски монеты – римского денария Антонина Пия с хорошо читаемой титулатурой – TRPXII, что соответствует 148-149 гг. н. э. Сличение оригиналов индикаций из погребений 26/1992 и 12/2007 не оставляет никаких сомнений в том, что оба оттиска сделаны с одной и той же монеты. Это свидетельствует о максимальной хронологической близости комплексов и задает хороший terminuspostquem для хронологии стилистики позднесарматского «фасеточного» металла.

4. Танаис, склеп 186/2008. С великолепным набором «всаднической» атрибутики (уздечный набор, детали оружия, ременная гарнитура) найдены 2 индикации монет. Одна из них – слабого качества, на обрезке фольги во вторичном использовании, по всей видимости, оттиснута с провинциальной монеты эпохи поздних Антонинов; вторая снята с реверса двухпортретного статера Савромата II 495 г. босп. эры (198 г. н. э.). Судя по составу южнорусских кладов на Боспоре, Дону и в Прикубанье, статеры длительного правления Савромата II (174-210 гг.) обращались преимущественно с монетами его сына Рискупорида (211-226 гг.) и из-за ухудшения качества металла в текущей чеканке полностью выпали из обращения в 20-х гг. III в. н. э. В начале 30-х гг. III столетия в обращении боспорских монет высшего номинала произошли резкие изменения, и более ранние эмиссии конца II – начала III вв. в нем не участвовали. Это позволяет признать за индикацией из погр. 186/2008 хорошие датирующие возможности.

5. Могильник Нейзац в Центральном Крыму, погр. 222. Здесь вместе с хорошим набором выразительного металла позднесарматского облика (Храпунов, 2006, с. 104, рис. 2-4) была найдена римская монета – денарий Коммода (180-192 гг. н. э. – Храпунов, 2006, рис. 3,23). В приведенном в публикации определении была неясность в показаниях титулатуры (Безуглов, Глебов, Парусимов, 2009, с. 112, прим. 22). На появившемся фотографическом воспроизведении монеты (Khrapunov, 2013, с. 347) видно, что ее реверс с титулом чеканен сильно изношенным штемпелем, но финальная часть легенды читается отчетливо – COSVII, что соответствует последнему году правления Коммода (192 г. н. э.).

6. Комплекс кургана 4 в Визешдпусте (Румыния). Вместе с элементами уздечного набора, ременной гарнитуры и деталями оружия, принадлежащими «всаднической» группе, найдено 5 денариев (Vaday 1986, с. 207), охватывающих довольно узкий хронологический промежуток – 3 поздние монеты Антонина Пия (из них 2 – посмертной чеканки, около 161 г. н. э., и 2 – Марка Аврелия (позднейшая – 171-173 гг. н. э.). Жесткий скепсис к хронологическим показаниям монет (денариев) эпохи Антонинов – правило хорошего тона в археологии римской эпохи, в том числе и на юге России. Причины тому – их огромные тиражи, а также многочисленные кладовые находки, в которых денарии II в. н. э. (с включениями единичных монет I – начала III вв. н. э.) встречаются в датированном контексте позднего III-IV вв. н. э. Но т. н. «черняховские» денарии – это весовой металл; они в основной массе сильно стерты и хорошо определяются даже визуально. Комплекс в Визешдпусте, несомненно, относится к эпохе Маркоманнских войн; его контекст хорошо согласуется с хронологическими показаниями монет, которые могут быть признаны датирующими.

Таким образом, историко-культурное явление, материальным воплощением которого стал горизонт воинских «всаднических» погребений, хорошо укладывается в широкий хронологический интервал, включающий вторую половину II и первую половину III столетий христианского летоисчисления. Судя по показаниям датирующих монет и сочетанию хронологических указателей, наиболее вероятной датой нижнедонских «всаднических» комплексов и их прямых аналогов на сопредельных территориях следует считать позднюю часть (скорее, около последней четверти) II и раннюю часть (около первой трети) III вв. н. э. В качестве наиболее приемлемой эту дату следует признать для комплекса вещей из кургана 8 у ст. Камышевской.

Эта историко-культурная реальность в степи от Волго-Донского междуречья до Среднего Дуная в силу целой суммы обстоятельств распалась уже в пределах второй трети III столетия. Иная ситуация складывалась к востоку и северо-востоку от Волги: судя по всему, здесь традиции «всаднического» феномена продолжали существовать и в развитой-поздней частях III столетия, но, как говорят, это уже совсем другая история.

Контекст

Ближайший аналог камышевского кургана – погр. 8 в кург. 16 могильника Центральный VI, сохранившееся нетронутым (Безуглов, 1988, с. 103-114). Оно находилось всего в 25 км к югу по прямой от ст. Камышевской; главный разделяющий их элемент рельефа местности – долина р. Дон с право - и левобережной поймой. Мы не знаем, что унесли грабители из камышевского погребения, но даже сохранившееся позволяет утверждать, что эти два комплекса совершенно синхронны и однокультурны. Сходны конский убор, комплект оружия, тип фибул, стиль исполнения металлических предметов. Без сомнения, оба погребения принадлежали представителям военной позднесарматской элиты – вождям, социальный статус которых выражен в сохранившейся внешней атрибутике – оружии и конском уборе.

Вторая важнейшая параллель камышевскому комплексу – курган 19 в Сладковском могильнике на р. Быстрой. Здесь в довольно скромном воинском погребении найден меч с нефритовой отделкой (перекрестьем и скобой), аналогичный камышевскому (Максименко, Безуглов, 1987, с. 183-184, рис. 2,1,2,7).

В районах, соседствующих с местоположением камышевского кургана, обнаружено значительное количество синхронных ему позднесарматских погребений 2 пол. II – начала III вв. н. э. Особенно много их на примыкающем донском левобережье, в бассейнах Сала и Маныча. Правобережный контекст гораздо скромнее, но следует учитывать, что, в отличие от левобережного Подонья, раскопки курганов здесь проводились эпизодически, в минимальном объеме.

Сходные с Камышевской и Центральным по типу и социальному рангу позднесарматские комплексы тяготеют к донскому устью. Это, в первую очередь, курган 25 в Валовом могильнике под Танаисом (Безуглов, Глебов, Парусимов, 2009, с. 48-62, рис. 25-35) и впускное погребение 8 в кургане 6 на ул. Вятской в Ростове-на-Дону (Volkov, Guguev, 1986, с. 73-74). Хороший фон этим аристократическим комплексам создает группа выразительных позднесарматских погребений более скромной социально-имущественной позиции, в инвентаре которых явно доминируют оружие и уздечные детали.

Сумма данных свидетельствует о плотной освоенности низовий Дона и прилегающего Приазовья кочевниками – носителями позднесарматского культурного типа. Расширение круга аналогий создает огромный пояс степных комплексов, простирающийся от дунайской границы Империи до Южного Урала. В Южном Приуралье открыто значительное количество воинских позднесарматских погребений, среди которых также выделяются могилы военной аристократии. Важно отметить, что при несомненном сходстве и родстве удаленные друг от друга археологические комплексы «всаднического» круга обладают и рядом несомненных различий. Их важнейшая суммарная характеристика – это погребения профессиональных кочевых воинов, социальный статус и функция которых находит убедительное выражение в составе погребального инвентаря. Повторяющиеся в мелочах особенности вооружения экипировки и всаднической атрибутики свидетельствуют о наличии на огромных пространствах единообразных представлений об их изготовлении.