Позднесарматский курган у станицы камышевской на дону (стр. 6 )

Фибулы с фигурной обмоткой выглядят особенно выразительно; они нередко встречаются в комплексах позднесарматского культурного типа, и в воинских, и в женских погребениях (Валовый I, к. 25 и 33, Центральный VI, 16/8, Мехзавод в Ростове, погр. 2 в траншее, Пашковский мог-к № 2, катакомба 1/2012 г., Ульский аул 1909, «погребение в саду черкеса Абул-кады» и др.). Важно отметить, что эти застежки хорошо отражают социальную градацию. При совершенном единстве строгого стиля они различаются материалом: бронза (Камышевская) – серебро (Танаис) – серебро с золотой обмоткой (Центральный VI, 16/8) – золото (Анапа 1975, склеп 2, погр. 2.) Последний экземпляр, исполненный в золоте, входил в состав экипировки представителя высшей знати Боспора (Алексеева, 1976, с. 76, рис. 128).

III.2. Кинжал. Состояние камышевского кинжала столь плачевно, что судить о его конструктивных и морфологических особенностях довольно сложно. Даже факт наличия прямого железного перекрестья едва обозначен. Отмечены лишь остатки тлена от ножен на поверхности клинка. Ножны кинжала явно были снабжены дополнительным карманом для найденного здесь же небольшого ножа (рис. 5,8). Такой способ ношения был основным для рассматриваемого отрезка позднесарматской эпохи (Кривошеев, 2013, с. 248). Ныне очевидно, что ведущим типом в степной позднесарматской экипировке были кинжалы разных типов (нередко с навершиями и перекрестьями из цветных металлов), часто снабженные ножнами с двумя парами боковых выступов-лопастей у устья и в нижней трети клинка. Тип хорошо восстанавливается по наличию in situ металлических деталей отделки – декоративных бляшек и петель, крепившихся к лопастям7. В Валовом могильнике под Танаисом (курган 25) найдены два достаточно сохранных экземпляра (Безуглов, Глебов, Парусимов, 2009, с. 51, рис. 33,5-6). Осмелюсь предположить, что значительное количество кинжалов из позднесарматских комплексов степного Дона (в т. ч. и камышевский) также имели по две пары боковых выступов-лопастей из органики (дерева и кожи), как и их далекие в пространстве и времени прототипы из Центральной Азии. По всей видимости, некоторые ножны просто не имели металлической фурнитуры (Безуглов, Глебов, Парусимов, 2009, с. 96). Этот тип ножен, поименованный когда-то «ирано-алтайским» (Кубарев, 1987, с. 62-63), имел длительную и сложную историю (последние обзоры на русском языке – Безуглов, Глебов, Парусимов, 2009, с. 96-97; Трейстер, 2010, с. 515-521). Когда-то принципиальным моментом была констатация их восточного происхождения. Ныне их можно поделить на несколько локально-хронологических групп, одну из которых составляют клинки с наборами металлических аксессуаров, происходящие из степных позднесарматских комплексов 2 пол. II – 1 пол. III вв. н. э.

III.3. Лук. Сильно фрагментированные, частично подобравшиеся боковые срединные накладки сложносоставного лука (рис. 5,10а-г) лишь обозначают присутствие этого оружия в камышевском погребении и не дают оснований судить ни о его конструкции и размерах, ни о морфологии деталей. Уже давно принято считать появление обложенных костью крупных сложносоставных («гуннских») луков следствием восточного (центрально - и среднеазиатского) импульса в военном деле кочевого населения степной зоны России (Хазанов, 1971, с. 32-33; Безуглов, 1988, с. 110; Гугуев-Безуглов, 1990, с. 171-172; Симоненко, 2012, с. 142-143; Brosseder, 2015, с. 226-229 и др.). С ростом количества опубликованных находок из Южной Сибири, Центральной и Средней Азии эта точка зрения становится все более обоснованной.

Большие луки азиатского типа на Дону известны уже в среднесарматское время – например, срединная накладка в составе инвентаря ограбленной квадратной могилы I в. в кургане 41 Царского могильника близ Танаиса (Ильюков, 1994, с. 201, рис. 2,18). Во II – начале III вв. количество находок костяных элементов луков резко возрастает. Помимо достаточно удаленных от донского устья степных (Центральный VI, 16/8 – Безуглов, 1988, с. 110, рис. 2,8-13), отдельные накладки или даже целые комплекты встречены в городских слоях Танаиса эпохи пожара (около 250-251 гг. н. э. – Демиденко, 1994, с. 149-150, табл. ХХI, 1), в выразительных комплексах танаисского некрополя, относящихся к ранней части III столетия и содержащих элитные аксессуары «всаднической» субкультуры (погр. 186/2008 г., погр. 642/2012 г.). Совершенно особую значимость приобретают находки костяных накладок луков в погребениях Кобяковского грунтового некрополя (погр. 11/1985 г. – раскопки , погр. №№ 28/1999, 65 и 257/2000 – Ларенок 2013, с. 22-23, табл. 16,8-10; с. 75, табл. 46,10-13; с. 185, фото 3,1-7, табл. 117,10-128). Эти данные свидетельствуют о мощном влиянии восточной традиции в метательном вооружении и о достаточно широком распространении «гуннских» луков как у кочевников, так и в среде оседлого и полуоседлого населения низовий Дона. Дополнительным звеном в этом ряду находок являются более чем скромные фрагменты из Камышевской.

IV. Конский убор. Специальный интерес представляет уздечный набор из камышевского погребения. Он состоит из фрагментированных железных удил с комплектом серебряной атрибутики (рис. 6,1-8) и серебряных деталей отделки ремней оголовья (рис. 7,1-13; 8,1-10). Псалии из комплекса очень специфичны (см. в описательной части); приведу лишь несколько параллелей:

1. Могильник Центральный VI, к. 16, погр. 8 – псалии очень близкой морфологии и конструкции, в составе практически такого же по типу, времени и статусу «всаднического» комплекса, содержавшего роскошный набор наступательного оружия и конского убранства (Безуглов 1988, с. 110, рис. 3,5-6).

2. Могильник Котлубань (Волгоградская обл.), курган 2 – пустая квадратная яма (кенотаф?), содержавшая уздечный набор с прорезными колесовидными серебряными псалиями и комплектом разновеликих ременных зажимов (Скрипкин, 1989, с. 172, рис. 1,2-3). Котлубанский курган расположен в междуречье Дона и Волги, более чем в 300 км к северо-востоку от ст. Камышевской.

3. Могильник у с. Старица Астраханской обл., курган 26, погр. 2. Помимо прочего инвентаря, в погребении обнаружен уздечный набор с круглыми серебряными прорезными псалиями (Шилов, 1961, с. 74-80, табл. XXIV, 3; Шилов, 1975, с. 161-162).

4. Могильник Лебедевка VI (Уральская обл., ныне Казахстан), курган 24. Круглые псалии с триквестром из завитков, снабженные зажимами (Мошкова, 2001, с. 243, рис. 3,9,11).

5. Грунтовый некрополь Кобякова городища (г. Ростов-на-Дону), погребение 73/2000. Погребение содержало оружие и бронзовый уздечный набор, в том числе и колесовидные пластинчатые псалии с фигурными прорезями в сопровождении разновеликих зажимов (Ларенок, 2013, табл. 51,3-6,12-13; фото 3,16-19,29-30).

Все комплекты колесовидных пластинчатых псалиев встречены в близких по типу синхронных комплексах, в сопровождении других сходных между собой уздечных элементов. Ареал – бассейн Дона (Кобяково, Камышевская, Центральный, Котлубань), Нижняя Волга (Старица), Южный Урал (Лебедевка). Кобяковский набор, по всей видимости, лишь имитирует степные образцы – он изготовлен из бронзы, другие его детали отличаются конструктивным своеобразием. На современный взгляд, все эти наборы отличаются излишней конструктивной сложностью и выглядят довольно непрактичными в сравнении с другими (более простыми и эффективными) типами системы управления конем. Это хорошо иллюстрируется многочисленными следами ремонтов и замены утраченных или пришедших в негодность элементов. Но люди, оставившие эти памятники и обладавшие в рамках своей эпохи огромной военной мощью, в продолжение довольно небольшого отрезка времени находили уздечки этого типа престижными и вполне уместными. Им было виднее.

Бляшки с вертикальным выступом (рис. 7,1-4; 13,13-16). Один из самых выразительных, запоминающихся элементов позднесарматских уздечных наборов. В зависимости от индивидуальных особенностей абриса, их называют по-разному («секировидные», «овальные», «почковидные», «грибовидные» и т. д.). Повторяющиеся отличительные особенности – округлые (сегментовидные) очертания, прямоугольный выступ с заклепкой и прижимная пластинка с тыльной стороны. Камышевская находка in situ позволяет отчетливо представить положение этих бляшек на ремнях оголовья. Первая пара (рис. 7,1-2; 13,13-14) обнаружена непосредственно у концов длинных зажимов, крепившихся к псалиям (рис. 6,5,7; 12,2,5); они, несомненно, скрепляли точки пересечения нащечных ремней и поперечного наносного ремешка (надхрапника). На этот ремешок были напущены и две литые серебряные бусины (слева – рис. 8,3, справа – рис. 8,4). Вторая пара бляшек (рис. 7,3-4; 13,15-16), судя по их положению, крепилась в местах скрещения и скрепления нащечных и поперечного налобного ремней; как и в случае с наносным, на налобный ремень у бляшек были напущены серебряные бусы (слева – рис. 8,9; справа – рис. 8,8). Именно поэтому в сохранных комплексах бляшки с вертикальным выступом находят по 2 или по 4. Круглые бляхи с выступами и тамгообразными знаками на поверхности (рис. 8,1-2; 12,7-8) крепились к нащечным ремням ниже их соединения с ремнем налобным. В позднесарматских уздечных наборах крупные парные бляхи встречаются постоянно; они имеют разную форму (круглую, ромбическую, прямоугольную (иногда с вогнутыми сторонами), сложные прорезные фигуры), разные способы крепления к нащечным ремням (на заклепках у краев, на неподвижных выступах (как в камышевской), на подвижных обоймах, закрепленных в прорезях у краев бляхи или на специальных петлях). Поверхность этих блях иногда бывает гладкой, иногда украшена тамгообразными знаками или вставками камня или стекла в гнездах. Декор блях иногда бывает асимметричным: тамга-вставка – Центральный VI, 16/8 (Безуглов 1988, с. 108, рис. 3,3-4); только тамга на одной бляхе – Валовый I, 25/1 (Безуглов, Глебов, Парусимов 2009, с. 100). У выступов этих блях, обращенных в сторону удил, обнаружено по серебряному наконечнику ремня (рис. 7,11-12; 13,5-6), а на бляхах – пара небольших пряжек (рис. 7,6-7; 13,8,10). По прямой аналогии с современными уздечками, эти пряжки и наконечники использовались при подгонке ремней оголовья непосредственно на лошади. Где-то здесь же к уздечным ремешкам (по всей видимости, к нащечным) крепились еще две серебряные бусины (рис. 8,6-7). Наконец, еще две бусины найдены в неясной позиции: одна – под правым псалием (рис. 8,5), и еще одна – уже в отдалении от основного скопления уздечных деталей (рис. 8,10).