Позднесарматский курган у станицы камышевской на дону (стр. 5 )

Крупная выпуклая бляха из раковины (рис. 9,6; 14,7), увенчанная поверх отверстия в центре серебряной пряжечкой (рис. 9,7; 14,6) на кожаной подкладке, крепилась к портупейному ремню. Ближайшая параллель – портупейная бляха из раковины, обнаруженная в нормальной позиции у частично разрушенного длинного клинка из погр. 126/2000 Кобяковского некрополя на восточной окраине г. Ростова-на-Дону (Ларенок, 2013, с. 112, фото 3,9; табл. 72,10)4. Два длинных меча с портупейными бляхами из раковин обнаружены на «объекте 8» (три конских скелета) Цемдолинского могильника у Новороссийска (Аспургиане, 2008, с. 124-126, рис. 102,2-4; 103,2,3-4). Еще три портупейных комплекта, содержащих бляхи из раковин и такие же пряжечки, как в Камышевской, найдены в позднесарматских погребениях Южного Приуралья. Один из них обнаружен при клинке в кургане 43 могильника Покровка 10, содержавшем выразительный набор оружия и всаднической экипировки (Малашев, Яблонский, 2008, с. 17-18, 59, рис. 41,8-9); другой – в кургане 20 могильника Красный Яр в Оренбургской области (Малашев, 2014, с. 134, рис. 3,1)5; третий (очевидно) – в уже цитированном кургане 37 могильника Лебедевка VI (Мошкова, Демиденко 2010, с. 254-256, рис. 1,3; 2,4 – не in situ).

Специальный интерес в рамках рассматриваемой проблематики представляет атрибутика деталей ножен и портупеи из, казалось бы, далекого от нашей темы во всех отношениях болгарского кургана «Рошава Драгана». Помимо китайской резной нефритовой скобы с «Гидрой», автор раскопок Хр. Буюклиев издал еще несколько предметов, так или иначе связанных с мечом, среди которых особо выделяется оправленная в золото со значками по периметру выпукло-вогнутая бляха из раковины с отверстием в центре. За многие годы изданий и переизданий находок, обнаруженных в кургане, эта вещь всегда определялась как навершие меча (Буюклиев, 1995, с. 38-41, рис. 1,2; Симоненко, 2010, с. 67-69, Красноперов, 2011, с. 237, рис. 6,1). Прорисовки и фото предмета с разных сторон (Буюклиев, 1995, с. 41, рис. 3,3; Симоненко, 2010, с. 68, рис. 44,5а-в; с. 161, рис. 5а-в; Симоненко, 2015, с. 77-78, рис. 22 и цветная вставка 2,5а-г,) не оставляют сомнений в атрибуции предмета – это, безусловно и определенно, портупейная бляха, крепившаяся к ремню с помощью конической бронзовой кнопки, обложенной золотым листом и снабженной петлей для ремешка с тыльной стороны (Симоненко, 2010, с. 68, рис. 44,5г). Реальным навершием является обнаруженный в комплексе округлый предмет из золотой пластины, увенчанный изображением свернувшегося кошачьего хищника и заполненный мастикой (Буюклиев, 1995, с. 39, рис. 1,4); для этой вещи отмечено и наличие с тыльной стороны штифта для скрепления с рукоятью (Буюклиев, 1995, с. 42). Этот предмет приписан другому (второму) мечу. Способ издания материалов в публикациях Христо Буюклиева, 1986 и 1995 гг. не позволяет понять большего: либо золотое навершие, бутероль и портупейный комплект из нефритовой скобы на ножнах и бляхи-раковины принадлежали одному клинку (что представляется мне наиболее вероятным), либо все-таки их было два, и рассмотренные элементы принадлежали разным мечам.

Конструкция портупеи во всех обозначенных случаях предполагает наличие вертикальной скобы на ножнах. Но если в Камышевской и болгарской «Рошаве» это были дорогие и редкие нефритовые изделия, то в Кобякове, Цемдолине, Покровке и Красном Яре скобы явно были деревянными. Напомню, что крупные выпуклые бляхи на портупейных ремнях хорошо известны в восточном иконографическом материале (Безуглов, 2000, с. 178).

Несколько слов о небольших, очень своеобразных пряжечках, подобных обнаруженной в Камышевской (рис. 9,7; 14,6). Когда-то мною был составлен скромный список из шести находок подобных изделий (Безуглов 2000, с. 178). Я не ставил целью собрать все известные пряжки этого типа, тогда важнее было показать их функциональное назначение и сопряженность с портупейными комплектами. привел сведения еще о семи экземплярах из разных мест (Малашев, Яблонский, 2008, с. 52). Судя по текущим публикациям, количество находок таких пряжек в последние годы постепенно возрастает (например – Кривошеев, Дьяченко, 2014, с. 47, рис. 1,14-15 и др.). Главное – они всегда являются компонентами портупейных наборов. В случаях обнаружения in situ эти пряжки находятся поверх отверстий «бусообразных» предметов или раковинных блях, крепившихся к портупейным ремням. Конструкция и позиция предполагают, что сквозь прямоугольную прорезь в рамке продевался тонкий сложенный петлей вдвое ремешок с отверстиями, сквозь которые проходил язычок. С тыльной стороны пряжки концы ременной петли пропускались сквозь отверстие подвески (бляхи), а затем каким-то способом (нет данных!) они скреплялись с портупейным ремнем. Учитывая малые размеры пряжек, эта система крепления не отличалась выдающейся прочностью, но устойчивая повторяемость комбинации не оставляет сомнений в ее реальности. Следует заметить, что эта схема не была единственно возможной. Известны случаи, когда в качестве фиксатора портупейной бусины (диска) использовались простейшие миниатюрные кольцевидные пряжечки (см., например, Альт-Веймар, к. D16 – Rau, 1927, рис. 31,d-e; Валовый I, 25/1 – Безуглов, Глебов, Парусимов, 2009, с. 58, рис. 33,3-4 и др.). В других случаях металлические детали крепления вообще отсутствуют. По всей видимости, при необходимости для фиксации «бус» можно было обойтись системой кожаных узелков и подкладок. О хронологии: морфологические признаки и контекст комплексов позволяют датировать этот тип пряжек в пределах III в. н. э., скорее, его ранней и развитой частей6.

Конструктивные особенности портупейных комплектов, состоящих из каменной скобы на ножнах, диска (бляхи) и сопровождающей маленькой пряжки детально рассмотрены еще в 20-х гг. ХХ в. , В. Гинтерсом и -Грозевской (Rau, 1927, с. 36-40, рис. 30; 31,b, d-e; Ginters, 1928, с. 72; Кушева-Грозевская, 1929, с. 159-166) в связи с находкой в кургане D16 у с. Альт-Веймар на р. Торгун в Поволжье. Эти исследователи всесторонне изучили этот сюжет в оружиеведении древности (как итог – Кушева-Грозевская, 1929, с. 165-166). В более поздних работах результаты их тщательной и качественной работы, поныне вызывающей искреннее восхищение, были в значительной степени забыты и небрежно опущены (см., например, Хазанов, 1971, с. 24-26). А между тем детальный разбор подобных мелких деталей дает важный материал к характеристике генетических связей, истоков позднесарматской воинской элиты. Обычай монтировать портупею, используя крупные бляхи из раковин, несомненно, стал модой, престижным элементом воинской культуры. Он был воспринят военизированной социальной верхушкой мира лесных культур Прикамья, для которых позднесарматские связи на определенном отрезке времени стали приоритетными (Красноперов, 2011, с. 228-238, рис. 6,5-7; Красноперов, 2015, с. 96-97; Малашев 2014, с. 133, рис. 3,1-2,5-10). Тема использования крупных блях из раковин с отверстием в центре и халцедоновых элементов в сарматской степи, Приуралье и Волго-Камье очень емкая и содержательная; она, безусловно, достойна самого пристального внимания, которое уделяют ей уральские исследователи.

Подводя итог экскурсу о мече, еще раз отмечу, что длинные узкие клинки с остатками длинных рукоятей (иногда и ромбическими в сечении перекрестиями) изредка встречаются в сарматских погребальных комплексах II-I вв. до н. э., а также и I в. н. э. (Безуглов, Глебов, 2014, с. 49-56). Общим абрисом они очень сходны с близкими по времени китайскими, и, по всей видимости, были укомплектованы ножнами с вертикальной скобой. Но в целом персонажи, вооруженные подобным образом, явно находились вне преобладающего типа воинской экипировки и общепринятого основного типа вооружения. В сарматских древностях II в. до н. э. – I в. н. э. количество зафиксированных портупейных скоб мизерно – это уже упоминавшиеся костяные экземпляры из бассейна Дона (Новый 80/3, Октябрьский VII, 14/3 – Безуглов, 2000, с. 175). У большинства экземпляров длинных мечей – как ранних (II в. до н. э. – I в. н. э.), так и поздних (II-III вв. н. э.), скобы были деревянными. Вопрос о них витал в воздухе (Хазанов, 1971, с. 27; Безуглов, 2000, с. 178), но реалий не было известно. При специальном изучении материалов склепа, исследованного в некрополе Танаиса летом 1972 г., удалось идентифицировать деревянную портупейную скобу, лежавшую у верхней трети клинка длинного меча (Безуглов, 2014, с. 31-32). Эта находка может считаться принципиально важной и для степи – позднесарматские длинные клинки, сопровождавшиеся каменными бусами или дисками (бляхами из раковин), носили в ножнах с несохранившейся органической (скорее всего, деревянной) скобой. В этом контексте выразительная «орлатская» группа (Безуглов, 2000, с. 178-179) с каменной отделкой ярко иллюстрирует восточные истоки резких перемен в степном вооружении, происшедших на протяжении II в. н. э., обозначая вектор от ханьского Китая через Среднюю (или Центральную в новой терминологии) Азию к степям Поволжья-Приуралья и юга России.

По всей видимости, с мечом связаны еще несколько предметов, обнаруженных у клинка.

Крупная латунная пряжка (рис. 9,9; 14,2) могла застегивать пояс или портупейный ремень. Найденная рядом и, вероятно, комплектная ей обойма (рис. 9,11) более всего напоминает верхнюю часть двусоставного наконечника ремня с утраченной нижней (пластинчатой) частью (см., например, Малашев, 2000, рис. 3, В, 2-3; Е, 2 и др.).

Связаны между собой найденная у клинка фибула и остатки тлена на клинке, сохранившие следы шитья тонкими золотыми нитями. Фибула явно скрепляла истлевшие элементы из ткани и кожи, отделанные золотом, но что это было – сказать, увы, нельзя.

Фибула из камышевского погребения относится к типу Амброз-15-I-4, разновидность с фигурной обмоткой спинки (Амброз, 1966, с. 50, табл. 9,12). относил этот вариант лучковых фибул преимущественно ко второй половине II в. с возможностью бытования в начале III в. (Амброз, 1966, с. 50). Ныне количество находок фибул этого типа на юге России – от Прикаспия и Кавказа до Дуная – огромно и с трудом поддается учету. На основе новых данных попытался уточнить типологические и хронологические позиции этих фибул. По его мнению, нет никакой хронологической разницы между фибулами его разновидностей 4-I-4.1 (=Амброз 15-I-4) и 4-I-4.2 (=Амброз 15-I-5) (Кропотов, 2010, с. 80, рис. 36,1,3-4,7-8,10-11, рис. 37,1-2,6-7). Тонкие хронологические наблюдения представляются актуальными и поныне. В основной своей массе одночленные лучковые фибулы 4-5 вариантов Амброза действительно существовали и использовались совместно, однако позднейшие датированные находки относятся именно к 5 варианту. Именно поэтому дата, предложенная Амброзом более полувека тому назад, представляется мне наиболее адекватной.