Позднесарматский курган у станицы камышевской на дону (стр. 9 )

Кочевое позднесарматское общество по археологическим данным может быть охарактеризовано как резко милитаризованное агрессивное образование, ведущую роль в котором играли группы профессиональных конных воинов с развитой внутренней иерархией. Это определение хорошо сочетается с антропологической характеристикой степного позднесарматского мира (Балабанова, 2003, с. 71-73; Балабанова, 2013, с. 47). Антропология обладает собственной источниковой базой и своим набором методических приемов; поэтому практически дословное совпадение археологических и антропологических выводов о характере позднесарматской социальной специфики представляется мне особенно убедительным.

Наличие мощной и влиятельной военной организации в позднесарматском обществе позволяет поднять вопрос о противостоящей стороне – против кого могла быть направлена организованная позднесарматская военная мощь?

Империя. Важный эпизод имперской истории, соответствующий времени становления «всаднического» позднесарматского феномена – т. н. Маркоманнские войны14. Издавна так принято именовать череду военных конфликтов с варварами по дунайской границе Империи, то стихавших, то вспыхивавших вновь, начиная с конца 166 г. вплоть до осени 180 г. н. э. На полтора десятилетия сарматы, германцы и римляне вступают в период не только военного противостояния, но и активных взаимодействий самого различного рода. Сарматский компонент в этих событиях, несомненно, был одним из основных.

В 176-177 гг. в римской монетной чеканке от имени Марка Аврелия и юного Коммода появляются типы реверсов с изображением горы трофейного оружия и сопровождающей легендой – DESARMATIS, а также тип с изображением трофея с пленниками у подножия и пояснением – DESARM (Szaivert, 1994, с. 499, рис. 3-4, 9). Еще с XIX в. появление этих типов принято связывать с триумфом 23 декабря 176 г., знаменовавшим завершение первого этапа войн (Szaivert, 1994, с. 503; Режабек, 1896, с. 190, прим. 130). Но кто были сарматы, воевавшие с Римом? За редким исключением, сарматские памятники Венгерской низменности, примыкающей к дунайской границе Империи, достаточно скромны и однородны. Поэтому совершенно особое значение имеют обнаруженные в Карпато-Дунайском бассейне воинские комплексы с несомненными элементами южнорусской «всаднической» группы – Визешдпуста и Хевиздьерк (в последнем найдены германские вещи) (Istvбnovits, Kulczбr, 2003, с. 232-237). Сармато-германские контакты военных элит в эту эпоху фиксируются и с другой (германской) стороны наличием деталей отделки больших позднесарматских мечей в «болотных находках» (Moorfund) Дании и Северной Германии. По сложившейся в европейской литературе традиции эти предметы – «магические подвески к мечам» (реально – навершия и портупейные атрибуты) относили к гуннской эпохе («Attila-Zeit»). Но оказалось, что вполне возможно датировать их «около 200 г. н. э.» (Иштванович, Карнап-Борнхайм, Кульчар, 1998, с. 120; Carnap-Bornheim, 2003, с. 371-373, рис. 1). Привлекает внимание идентичность халцедоновых деталей (наверший мечей и портупейных атрибутов) с резным «вихревым» орнаментом из Карпато-Дунайского бассейна (Визешдпуста, Язберень-Чегелапош), степей Нижнего Дона (Центральный VI, 16/8, Высочино I, 10/1) (Безуглов, 2000, с. 191-192, рис. 5,4,9; 6,20-22) и лесного Прикамья (Усть-Сарапульский могильник. погр. 89) (Пастушенко, Бернц, 2008, с. 13, рис. 2,2). Очевидно, есть основания рассматривать эти материальные свидетельства как следствие контактов сарматских и германских воинских групп в эпоху Маркоманнских войн. Кажется все более очевидным присутствие в среде сарматов, противостоявших римлянам, степного южнорусского (по преимуществу – самого мощного и выразительного – нижнедонского) культурного компонента.

В качестве одной из версий с событиями последней трети II в. н. э. может быть связано поступление в мир кочевых сарматов части имперских импортов – в первую очередь, металлической посуды. В этой связи привлекают внимание три ярких, на мой взгляд, синхронных комплекса, расположенных в степной полосе Подонья-Приазовья-Причерноморья: Олонешты (или Оланешты) 4/4, Чугунно-Крепинка 2/1, Центральный IV, 20/1 (Безуглов, 2017). Два последних, несомненно, принадлежат нижнедонскому кругу, тяготеющему к Танаису. Наборы имперской посуды в этих погребениях обильны и, несмотря на детали, близки между собой. Оланештский комплекс обозначает направление этой волны импортов либо из сарматской степи в сторону имперской границы, либо от дунайского пограничья на восток.

Мощные внешние и внутренние раздражители в имперской истории, последовавшие за окончанием серии войн в 180 г. н. э. (дестабилизация верховной власти после смерти Коммода в 192 г., завершившаяся единовластием Септимия Севера, векторы внешней политики последнего), не позволяют проследить развитие взаимоотношений с военизированными кочевыми варварами на дунайской границе на рубеже II-III вв. После бурных событий 166-180 гг. титул SARMATICUSMAXIMUS принадлежит уже Максимину Фракийцу (235-238 гг.). Впрочем, в отличие от соседей-германцев, сарматы продолжали военные столкновения с Римом и после заключения мирных соглашений 180 г. (Режабек, 1896, с. 217-218).

Боспор. Время существования в южнорусских степях горизонта воинских погребений, подобных камышевскому, соответствует двум заметным и продолжительным правлениям на Боспоре – Савромата II (174-210) и его сына Рискупорида (211-226). О событиях на Боспоре и его ближайшей варварской периферии нам известно еще меньше, чем о происходившем на рубежах Империи. Упомяну лишь несколько разнородных историко-археологических фактов.

1. Появление в монетной чеканке Cавромата II серии «триумфальных» сюжетов. Военно-прокламативная тематика использовалась в монетном деле Боспора I-III вв. широко и постоянно, но часто это был монотонный набор стандартных сюжетов, переходящих от одного правления к другому. Здесь иной случай – в интервале 186-196 гг. появляются крупные номиналы меди, на обороте которых царь предстает в образе воина, нередко венчаемого Никой (Викторией). Издавна появление этих типов считали следствием резкого усиления внешнеполитической активности Боспорского государства и ростом военных расходов (Зограф, 1938, с. 303). Второй «всплеск» воинских и военных сюжетов фиксируется в очень однообразной медной чеканке Рискупорида – появляются типы с трофеем, вооруженным царем, конным царем, попирающим поверженного врага. связывала эти эмиссии с военными успехами в борьбе с варварами и датировала их около 218-219 гг. н. э. (Фролова, 1997, т. II, с. 13-16).

2. Часто вместе с характеристикой «триумфальной» чеканки Савромата II упоминается знаменитая надпись КБН-1237 из Танаиса, датированная 490 г. босп. эры, отмечающая военные успехи царя на суше и на море (КБН 1965, с. 728-730). Текст надписи не вполне ясен, да и сама она не сохранилась в оригинале. Тем не менее, содержание ее настолько выразительно, что она поныне служит важнейшим источником для характеристики правления Савромата II в целом. При характеристике «сарматизации» Боспора в эту эпоху принято вспоминать и краткую надпись КБН-1053 с упоминанием Ирака, главного переводчика аланов, с датой 505 г. босп. эры (=208 г. н. э.).

3. Высокий престиж конного воинства в эпоху, близкую существованию позднесарматского «всаднического» горизонта, распространился на Боспоре чрезвычайно широко. Складывается тип вооружения, совершенно схожий с позднесарматским. Как уже указывалось, появляются конские убранства позднесарматского стиля.

Особого внимания заслуживает целая серия боспорских надгробий, изображающая знатных всадников с характерной экипировкой – большими мечами с длинными рукоятями и вертикальными скобами на ножнах, кинжалами в ножнах с 4 лопастями, луками в горитах, часто сопряженных с мечами в «походном» положении (за спиной, как правило, с левой стороны – например, рис. 10,4). Привлекают внимание странные предметы, иногда находящиеся в руках изображенных конников (например, Керченский лапидарий, № КЛ-370 и др.). Более всего они напоминают плети, столь популярные у знатных позднесарматских воинов. Мне кажется, что примерно так должны были выглядеть и степные воины.

Очевидно, ныне можно ставить вопрос не об абстрактной «сарматизации», а о заметном влиянии на Боспор специфичного позднесарматского культурного типа15 на фоне высокой силовой активности, в том числе и в отношениях с варварским окружением.

Погребения, близкие по типу и инвентарю степным позднесарматским, появляются в некрополях оседлого населения Подонья и Прикубанья, Северо-Западного Предкавказья; «всадническая» атрибутика появляется в Центральном Крыму. О влиянии степняков на северо-восточных и северных соседей указывалось выше. На определенном отрезке времени «всадническая» воинская субкультура оказалась в значительной степени интернационализированной, и происхождение многих ее составляющих требует специального изучения. Но что могло придавать черты сходства воинской атрибутике и экипировке в столь различных и удаленных друг от друга районах? На мой взгляд, таким фактором служила позднесарматская военно-политическая доминанта, послужившая основой социального престижа и авторитета вооруженного всадничества.

Таким образом, следы культурных элементов, присущих позднесарматским воинам середины II – середины III вв., прослеживаются от Северной Европы до Ближнего Востока, от лесов Приуралья до Предкавказья, крымских предгорий и дунайских гирл. Мы с полным основанием можем говорить о выдающейся роли позднесарматских воинов в евразийском историко-культурном процессе. Один из них и был погребен под небольшой насыпью на высоком донском берегу.

Литература

Отчет о работе Анапской экспедиции за 1975 г. // Архив ИА РАН. – 1976. – Р-1. №№ 000, 5776а.

Античные бусы Северного Причерноморья // САИ, Г1-12. – 1978. – Т. 2. – 119 с.

Фибулы юга европейской части СССР // САИ, Д1-30.– 1966. – 142 с.

Монеты античных городов Северо-Западного Причерноморья. – Киев: Изд-во Наукова думка, 1989. – 128 с.

Древнее золото Кубани. – Краснодар: Краснодарское книжное изд-во, 1987. – 232 с.

, , Мцхета. I. Археологические памятники Армазис-хеви по раскопкам 1937-1946 гг. – Тбилиси: Академия наук Грузинской ССР, 1958. – 282 с.