Этнографические коллекции и письменные. источники (стр. 9 )

Большие и прибыльные заборы повсеместно сдавались в аренду и, видимо, издавна, так как сдача в аренду к 70—80-м годам XIX в. уже имела свои традиции. Судя по имеющимся данным, арендатором мог быть один человек или несколько. Как правило, вместе с заборным ловом в аренду сдавался и передзаборный сетный лов.

По-видимому, основной причиной сдачи выгодного заборного лова в аренду была острая нужда общины в деньгах для уплаты податей, так как во всех случаях в течение описываемого периода арендатор уплачивал за общину эти подати. Арендатору принадлежало право назначить цену на будущую семгу, которая была, естественно, намного ниже настоящей. Если стоимость улова не покрывала заплаченных арендатором податных денег, то крестьяне с каждой души доплачивали ему.

Сдача в аренду происходила в январе—феврале, чтобы арендатор мог платить вперед за полугодие. Во вcex случаях обязанности общины в строительстве и пользовании забором распределялись следующим образом: общество строило забор на свои средства и из своего материала, вынимало рыбу из забора, чистило и обрабатывало ее, чинило забор; арендатор хранил рыбу в своих ледниках, солил ее и отвозил на продажу, т. е. по существу выступал в роли скупщика.

Для того чтобы яснее представить, какой объем работ падал на крестьян в постройке и обслуживании забора, достаточно более подробно остановиться на постройке подпорожского и умбского заборов в начале XX в.

В строительстве подпорожского забора (на р. Онеге) принимали участие 403 ревизские души Подпорожского общества и 133 души Кокорин-

95

ской волости. Каждый член общины обязан был доставить для постройки 5 жердей для козел, 35 тарий и столько же виц. Вся община трудилась над строительством забора в течение месяца, ежевечерне производилась перекличка всем рабочим. Всеми работами по возведению забора ведал мастер-заборщик. Десять-одиннадцатъ крестьян ежедневно осматривали забор; заборщик вынимал рыбу и кротил ее. Выловленная рыба обрабатывалась и сдавалась арендатору. Поездной передзаборный лов тоже сдавался в аренду: принимать участие в нем могли нее желающие, но сдавали рыбу тому же арендатору по установленной им цене на заборную семгу. [185]

Бывало, что семга в иные осенние дни скапливалась у забора, но в мережи не шла. Тогда начиналось так называемое «подзаборное поездование». Всем окрестным селениям объявлялось, что в такой-то день разрешается промышлять семгу у самого забора; на это объявление съезжалось до 100 поездов. Каждой артели разрешалось взять по три участка; улов с первых двух поступал в «пользу забора», т. е, крестьян Подпорожской иКокоринской волостей, а улов с последнего участка — в пользу местных церквей. Ловцы за свой труд получали только обильное угощение. [186]

Умбский забор (на р. Умбе, Терский берег) возводили 379 душ Умбовской волости, причем работа распределялась в три смены или «очереди» под названиями: степановская, ермолина, соловецкая. [187] В состав каждой смены входила? общества. На обязанности первой смены лежала установка козел и настила — сляг из бревен. Вторая смена вбивала между козлами колья, а между ними небольшие колышки («копылы»). Они же делали решетку из прутьев — тарью. Третья смена делала «места» для вершей в количестве пяти штук. Самой тяжелой и ответственной считалась первая смена, но все смены ежегодно чередовались, так что все крестьяне участвовали во всех видах заборных работ. Расходы, связанные с постройкой забора, распределялись равномерно между всеми 379 душами общества. Постройка начиналась ежедневно в 3 часа утра и с перерывом на обед заканчивалась к 5 часам вечера. Такая поденщина со своим продовольствием оценивалась в 1 руб., и богатые крестьяне часто нанимали за эту плату заместителя. Кроме организации этих общих работ по сооружению забора, общество приглашало за свой счет общего руководителя, мастера — «коловщика» и до 40 человек «забродчиков»; они заваливали камнями нижние концы тарьи. Извлечение рыбы из вершей производилось ежедневно утром «очередью» из четырех человек. В этих очередях участвовало все взрослое население общества. На их же обязанности лежала обработка рыбы и сдача ее арендатору. [188]

Многие семужьи заборы в начале XX в. сдавались с торгов по частям и, таким образом, могли оказаться в руках нескольких арендаторов. Здесь мы, однако, не будем подробно останавливаться на этом вопросе, так как он рассмотрен нами в другой статье. [189]

96

Многие состоятельные крестьяне, беря в аренду морские тони, заборы и речные участки, снабжали своими орудиями нанятых из доли улова покрутчиков. Этот наем происходил из года в год, так что бедные крестьяне попадали постепенно в полную экономическую зависимость от своего хозяина, или, как образно выражались кемские поморы, от «батюшки-невода». «Каждый рыбак... имел право на свою долю в тонях. Однако никто из них не имел невода... Штанами, как посмеивался хозяин, сельди не наловишь. Запасные поводы пылились в амбарах других богачей, но между хозяевами была круговая порука — не потакать покрутчикам». [190]

Уже во второй половине XIX в. мы встречаемся с фактом концентрации больших рыболовных снастей-неводов, семужьих и сельдяных поплавней и других сетей в руках местных поморских богачей. На неравномерность распределения орудий лова указывала , приводя следующие данные: в Сороке 106 хозяев имели 730 снастей, в Сухом Наволоке 45 хозяев — 372, в Вирьме у 7 хозяев было 40 снастей, в Выгострове у 53 хозяев — 394, в Шижне у 69 хозяев — 582 снасти. Всего, например, в одной Сорокской волости Кемского уезда на 919 душ приходилось 280 хозяев, владеющих 2124 снастями; в Ковдской волости (села Ковда, Княжая губа, Кандалакша) на 451 душу приходилось 80 хозяев, владеющих 127 снастями, [191] и т. д. Естественно, что с развитием капитализма эта концентрация возрастала, что отчетливо видно из официальных документов начала XX в. [192]

В заключение необходимо подвести некоторые итоги.

Хотя вещественный материал и фотоколлекции МАЭ и ГМЭ не дают полного представления об основных видах рыболовных орудий, употреблявшихся поморами различных приморских районов на морском и речном семужьем и сельдяном лове, тем не менее целый ряд коллекционных предметов, описанных в начале статьи, позволил автору говорить о самих распространенных снастях. Заметим, что этнографическое изучение промыслов поморского населения, которое проводится автором и в настоящее время, [193] показывает большое количество вариантов различных орудий, бытующих в каждом селе или деревне Поморья.

При изучении рыболовных орудий всегда интересен вопрос о времени и месте их происхождения. В настоящей работе автор не ставил перед собой такой сложной исторической задачи, но все же следует отметить следующее. Необходимо тщательно собирать точные названия, терминологию, не только орудия или снасти в целом (гарва, поезд, невод и т. д.), но и отдельных частей снаряда (невода, забора, поплавни): например мотня, матица, кошель, горло, кибас, кубас, пунда, ловдус и т. п. Бывает, что отдельная рыболовная снасть имеет до 40—50 деталей; в то же время один и тот же снаряд (по конструкции и назначению) в разных местах называется по-разному, а составные его части — одинаково; название самого снаряда возникло сравнительно недавно (на памяти информаторов), а от названий отдельных частей веет седой древностью: иногда это даже названия урочищ, речек, болот или лесных

97

массивов. В таком случае обнаруживается очень интересная связь с древней топонимикой обширной территории Севера, языком его обитателей и их этнической принадлежностью.

Нельзя забывать о преемственности орудий, исчезновении определенных видов и появлении новых в иных природных и климатических условиях. Однако это не значит, что орудия лова непрерывно совершенствовались (от примитивных — остроги, уды — к сложным — заборам, ставным и тяглым неводам). Автор согласен с мнением К. Вилькуна, финского этнографа, что «нельзя стремиться выводить одно орудие из другого, так как появление каждого нового орудия обусловлено практической целесообразностью», [194] равно как отмирание старого вызвано непрактичностью, невозможностью его применения в иных условиях, в другой среде, или другом биологическом цикле иных промысловых рыб.

При этнических передвижениях население приносило на новые места свои орудия лова и встречалось с уже распространенными там; его орудия могли оказаться наиболее удачными для данного района, а могло получиться и наоборот. Если здесь уже было население со своими приспособленными для данных условий снарядами, то пришелец зачастую мог их принять, возможно, оставив от своих орудий какие-то названия, детали. Если же человек приходил на место, где его орудия оказывались более совершенными, то они либо принимались местным населением, либо возникал какой-то сплав, либо эти орудия сосуществовали одновременно. При этом с терминологией могли происходить самые поразительные метаморфозы.

Мне кажется, что даже самое скрупулезное знание орудий мало что дает нам для решения вопросов об их этническом происхождении, времени появления и т. д.

На такие вопросы гораздо больше могут дать ответ другие явления.

Рыболовные орудия необычайно разнообразны; они различаются размерами, назначением, формой, конструкцией, функцией, материалом, но есть одна общая черта, которая их объединяет, — это пользование ими человеком: один человек, несколько, много, артель, семья, община (мир).

Исследование этой стороны деятельности человека при занятии им рыболовством дает чрезвычайно много не только для изучения архаических и поздних форм рыболовства и его орудий, но и для исследования вопроса о том, какие этнические общности имеют такую же или очень похожую организацию. В свою очередь выявление всяких древних структур в рыбном промысле позволяет воссоздать те или иные стороны жизни древнего коллектива — общинные, семейные, обрядовые и т. п. Более того, изучение общественно-правовых или семейных отношений на том или ином рыбном промысле или при пользовании тем или иным орудием дает возможность определить, насколько древним является это орудие. Например, изучая заколы (заборы) ? это речное, неподвижное, сложное средство лова (в XIX—начале XX в.), вернее пользование ими, и всю систему производственных отношений в разных местах Севера, нам стало ясно, что это одно из самых древних орудий, несмотря на почти повсеместное использование в них совершенствующихся ловушек.

Таким образом, сложная и интересная тема «Рыболовство на Русском Севере» во всей совокупности историко-этнографических аспектов и с максимальным привлечением имеющегося в музеях и сохранившегося на местах материала еще ждет своего исследователя.

98