Хранящие вечность (стр. 3 )

– Олег, ты ведь офицер, должен знать английский. Поговори с Ником.

Не вопрос. Английский я учил всю сознательную жизнь, больше, чем русский и белорусский, вместе взятые. А вдруг пошлют за границу? Да и хорошая школа мистера Кросби, засланного к нам в страну в далеком и смутном 1993-м из Великобритании в помощь для окончательного развала мощной державы и попутно обучавшего нас, офицеров, с неким тайным умыслом своему заморскому языку, не прошла мимо. Ну что ж, не будем про творчество Шекспира, сразу к делу.

– Я полковник ВВС Республики Беларусь. Как Ваша фамилия? Ваше воинское звание? С какой целью Вы прибыли сюда? Место дислокации Вашей воинской части? Фамилия Вашего командира? – и все эти вопросы по взрослому, без улыбки, жестко, глядя прямо в глаза, не дожидаясь ответа на предыдущий вопрос. Конечно, произношение не совсем оксфордовское, но тем и страшнее.

У америкоса медленно отвисает челюсть, улыбка сползает с лица. Все ясно, парень в трансе, бери и лепи из него что хочешь, но быстро, без задержки, пока ничего не соображает. Элементарное применение НЛП. Всего ожидал увидеть он в предгорьях Алтая, но встретить у костерка в стареньком камуфляже полковника, гладко выбритого, с ирокезом на голове, который с ходу начнет допрос… Конечно, нет.

– Ладно, Ник, не дрейфь, нет мне дела до твоего командира, – хлопаю я его по плечу, – меня вермишель ждет.

Кирилл, разобравшись, в чём дело, весело хохочет. А Ник ещё долго напоминает рыбу, выброшенную на диковинный для неё берег, так толком и не поняв, шутил ли я. Да и что можно ожидать от страны, у которой счастливые полковники в застиранных камуфляжах бродят по таежному предгорью, а по Москве вообще гуляют медведи?

Вода в котле закипела, и я начинаю засыпать вермишель. И сразу по её внешнему виду понимаю весь трагизм ситуации. Вермишель с ходу сбивается в скользкую стаю, каждая вермишелинка крепко держится друг за дружку. Пытаюсь разбить этот вермишелевый ком, дым ест глаза, жар обжигает руки. Эх, надо было на ложечку ручку деревянную примотать, как Саша Петиков всегда делал, да чего уж теперь. Ситуация очевидна и просчитываема на три хода вперед. Во-первых, высота хоть и небольшая, всего 1550 метров, но температура кипения воды уже не 100 градусов, а где-то 95. Во-вторых, видимо, вермишель не из самых твердых сортов пшеницы. В-третьих, ее много и температура воды резко упала. А поднять ее на костре из сырых дров быстро не получится, это не на газу на родной кухне. Но кому интересна такая теория, если у каждого в животе давно звучит свой марш.

– Юра, иди сюда, – от безысходности зову я напарника по пищеблоку. Нужно же с кем-то делить «славу».

Юра с ходу вникает в ситуацию и через пару минут в руках у меня метровая жердь, с нижней части которой снята кора.

– Мешай. Может, разобьешь.

Народ очень голоден и потому с тоской посматривает на котел. Молча. Лишь Жора мерзко хихикает:

– Да, Олег, повезло тебе с женой. На кухню, видно, заходишь только поесть.

– Да я, да вы… – лишь судорожные реплики в ответ.

И самое обидное, ведь я готовлю очень даже неплохо. Умею и люблю это делать.

– Я, пожалуй, ужинать не буду, – продолжает издеваться надо мной Жора.

– А ты, Олег, на кусочки это порежь и поджарь, – приходит на помощь Эллочка.

Хватаюсь за соломинку, режу полусырое это на куски по числу едоков, дожариваю на противне, заливаю разогретой тушенкой и раскладываю по мискам.

– О, красиво-то как, – томно воркует Эллочка. – И вкусно, наверное. Олег, а как ты назовешь это блюдо?

– Аккемано, – без задержки, нагло и уверенно отвечаю я. – Только так могут называться такие шикарные итальянские спагетти на берегу российской реки Аккем. Приятного аппетита.

Все дружно двигают челюстями, нахваливая ужин, и Жора, и Ник, и все остальные. Голод в здоровом теле – великая сила. Да и нет у них другого выбора.

17 июля 2005 года. Сегодня воскресенье, мы покидаем «цивилизацию» – контрольно-спасательный пункт на Аккемском озере. За сегодняшний день нужно добраться до Томских стоянок, или, как шутит Жора, до ночевки дядюшки Тома. На Томских, как и на озере, дежурят горноспасатели. Дальним маленьким филиалом. Томские – последняя точка, где можно остаться и подождать группу, точка принятия решения, как принято говорить у нас, в авиации. После Томских работа только в составе группы, вместе либо вперед, либо назад. Переход к стоянке неблизок, выход назначен на 8.00, подъем соответственно в 6.00. На прощание фотографируемся в городе камней, переходим по двум старым, почерневшим от дождей и снега, сваленным через реку Аккем стволам, затем по шатким мосткам через реку Караоюк, правому притоку Аккема и начинаем медленно набирать высоту. Аккемское озеро остается позади, понемногу уменьшаясь в размерах. И хотя погода балует – можно считать ее сейчас малооблачной, и солнечные лучи падают на воду, озеро, к сожалению, все равно осталось белесо-серым, совсем не таким, как оно выглядит на рекламных фотографиях – насыщенно голубым, с отражением ледяной белой стены и вершин Белухи. Зато впереди все мощнее прорисовывается сама стена – неприступная, совершенно белая вертикальная стена с двумя вершинами – Восточной и Западной Белухой. Сами вершины почти все время закрыты облаками, лишь на мгновение приоткрываются и опять укутываются плотным серым одеялом. С завидным постоянством я выдергиваю фотоаппарат из футляра, подстраиваю диафрагму, выдержку, но облака вновь закрывают вершины. Справа внизу огромный широкий каньон, промытый за тысячи лет водами Аккемского ледника. Дно его совершенно плоское, и по нему протекают десятки нешироких речушек грязновато-белого цвета. Нешироких сегодня, а завтра? В горах все изменяется очень быстро. Вместе с серым цветом горной породы и скупой зеленью трав создается строгий аскетический образ, и, конечно, все это попадает в кадр. Томá идет передо мной и что-то потихоньку снимает на свою новую, приобретенную специально к этому походу камеру.

Юра просит меня поснимать на его камеру, и я с неохотой соглашаюсь. Я очень люблю снимать на видео, и, как мне кажется, это у меня получается. Но свой первый фильм Юра должен снять сам, только тогда он сможет увидеть свои ошибки. Скорее всего, по-моему, почти весь отснятый Юрой материал уйдет в мусор. А фильм мы смонтируем на основе материала, который снимает Жора на свою старенькую Соньку, вставим кадры Кирилла, Гончара и мои с фотоаппаратов. Я отслеживаю, что снимает Жора, стараюсь подобрать сюжетные природные кадры на фото, Кирилл по моей просьбе специализируется на лицах. А потом мы отснимем легендарную Катунь с бешеными ревущими порогами Аккемского прорыва, Кадринской трубы, Шабаша, проход по ним наших катамаранов. И редкие изумрудные плесы, высокие скалистые берега, отражение красного вечернего солнца на воде. Закрывая глаза, я уже вижу фильм почти целиком, слышу музыку этого фильма. И это настолько реально, что, думая о нем, я слышу свист ветра и безмолвие гор, шелест листвы и рев порогов, а на кончиках пальцев чувствую шелковистость травы, шероховатость камня, холод снега, сердцем ощущаю величие и гордость горных хребтов и стихию воды, силу, которая рвет весло из рук и пытается выбить нас из катамарана.

Я не в восторге от творчества группы «Rammstein». Но их клипы не могут оставить меня безразличным. Клип «Keine Lust» вообще задел за живое. Сколько необузданной мощи заложено в нем. На первый взгляд, все не мое. Жесткая, экспрессивная музыка, и ребята, мягко говоря, выглядят не спортивно. Их превратили в зажравшихся монстров, с огромными животами, руками в безобразных складках, одутловатыми лицами. Хороша четверка. А пятый вообще на инвалидной коляске, управляемой пультом на подлокотнике. И, тем не менее, от них самих и от их музыки исходит огромная жизненная сила, которая затягивает в воронку все окружающее. Более того, они не просто олицетворение грубой мощи, их пятерка - это непреклонная воля, это верность идее, это стремление идти до конца. Главное – это их музыка. Рядом с ними властелины огня - точеные молодые женщины. Идеальная красота, еще более подчеркивающая уродство ребят. Внешне – полная гармония ревущего звука и обжигающего пламени, красоты и уродства. Лишь внешне. Пропасть разделяет их. Да и что есть в таких женщинах, повелителях огня, но от которых веет мертвенным холодом? Пустота и красота бабочки-однодневки. Пройдет молодость и увянет кожа. «Вы женитесь на ручках и ножках, – любит говаривать одна моя добрая и мудрая знакомая, прожившая долгую жизнь, – а живете с характером». Как сильно сказано, как очевидно. Как все просто звучит. Но как сложно найти именно свою женщину, рассмотреть ее среди тысяч и тысяч. Найти и не отпускать! Ведь настоящая женщина у каждого мужчины бывает лишь одна. Романов и встреч много, а настоящая любовь – одна. Она может придти и в двадцать, и в пятьдесят. Нужно только дождаться ее. И суметь увидеть.

Критики утверждают, что Тиль Линдеманн совсем не умеет петь, а музыка «Rammstein» подходит лишь для людей с дурным вкусом и для недозрелых прыщавых юнцов. Но ведь все критики – это неудавшиеся музыканты, писатели, художники. Не нравится – сделай лучше. И я хочу сделать – пусть не лучше, но так, как чувствую я. На композицию «Keine Lust» я наложу наш самый лучший материал: ревущие пороги и пенные котлы, терзающие катамараны; горы – жесткие, неприступные, холодные, но такие влекущие; ветер, рвущий полотно флага на вершине Белухи; и, конечно, лица друзей, которые по-настоящему счастливы в этой природной стихии. Уверен, это будет здорово!

Как я ошибался. Осталась лишь пленка, отснятая Юрой. И снято совсем неплохо, молодец! И ничего мы не вырезали, и не монтировали, всё осталось, как есть, т. е. как было. А ко времени выписки нас из госпиталя появился новый клип группы «Rammstein» – «Ohne Dich». Пятерка ребят поднимается в горы, и один из них срывается с отвесной стены. И падает вниз. На камни. На спину. Тяжёлая, без слов, ночь в палатке. Все понимают, что завтра на одну жизнь станет меньше. А через отброшенный полог палатки видна вершина, освещенная последними лучами заходящего солнца. Покрытая белой шапкой, почти неприступная, и такая притягивающая. От нее нельзя оторвать взор. И утром ребята втаскивают туда своего переломанного друга. В последний раз он может увидеть небо, и солнце, и гордые заснеженные вершины, которые нельзя покорить, к ним можно лишь прикоснуться. И остаться в горах навсегда. Окончен жизненный путь. Медленно закрываются глаза. Гаснет свеча…

Вот и получился клип, не такой, как хотел я, совсем с другим финалом, с другими авторами. А, по сути, клип о нашем походе. Спасибо тебе, Линдеманн, тебе и твоим ребятам. Вы настоящие мастера. Вы смогли передать всё – ожидание удачи, боль и горечь утраты, силу плеча друга и неподкупность гор. Трагедию и победу. Победу над собой.

Позднее, особенно в городе «инвалидов-колясочников» Саки, я понял, насколько мы, оставшиеся в живых, были близки провести остаток жизни в инвалидных колясках. Спасибо, Господи, что уберег Ты нас от этого испытания.

Путь на коляску прост и короток, жесток и внезапен. И не надо для этого ходить в горы. И надо помнить об этом, и ценить жизнь, каждую её минуту.

А на Белухе осталось все: и видеокамера Жоры, и фотоаппарат Кирилла, и фотоаппарат Гончара, и мои пленки. Где-то там, в горах Алтая, остались и Жора с Кириллом. Господи, упокой их души, если они погибли. Господи, дай им силы, если они живы.

Мы все ещё движемся вдоль каньона. В 10.15 Жора объявляет привал на пятнадцать минут, будем делать заброску продуктов на обратный путь. Наш завхоз Ваня ещё раз всех обходит и контролирует, чтобы никто не оставил что-то лишнее из продуктов. Все в очередной раз пересматривают свои личные вещи, и каждый что-то откладывает из рюкзака – кусочек мыла, чистое белье. Это вес, лишний вес, с которым нужно безжалостно прощаться. Интуитивно с каждым пройденным километром, с каждым новым метром по высоте жизненные потребности уменьшаются. Главное – это снаряжение, теплые вещи, продукты, газ, аппаратура и аккумуляторы к ней, и, конечно, белорусский флаг. Всё остальное не имеет смысла. Отложенные вещи и продукты упаковываем в два гидромешка. Жора пишет записки и вкладывает их в мешки: «Заброска группы туристов из Минска. Идём на Восточную Белуху. После 5 августа 2005 года использовать без ограничений. Руководитель группы – Москалёв. 17.07.05г.».

После 5 августа использовать без ограничений. Грустная фраза...

Наш белорусский флаг, мой флаг. Этот флаг я поднимал с Черным Мускателем на горе Цахвоа на Кавказе. Этот флаг мы прикрепляли с Юрой Томá к катамарану на реке Баргузин в Восточной Сибири, хотя никто его там и увидеть не мог – некому, кроме двух бурятов, забрасывавших нас к реке на армейском Урале по непроходимой тайге. Флаг, который развевался на нашем катамаране, когда мы шли с Юрой по Чывыркуйскому заливу Байкала, и гордость переполняла наши сердца. Этот флаг мы должны были поднять на Восточной Белухе. Мы не смогли. Но флаг и вымпел Военной академии сохранили. Томá, весь переломанный, ползком добирался к ним, мимо трещин, скрюченными от холода пальцами откапывал из-под снега.

Сегодня флаг и вымпел опять висят в моем кабинете. Рядом с фотографиями моих друзей.

И опять по тропе, всё выше. Около 11 часов вышли на начало Аккемского ледника, добрались до ледяного начала сказочной страны Беловодье. Вообще на северном склоне Катунского хребта, на который мы поднимаемся, три основных ледника: Мюштуайры, или братьев Троновых, Менсу, или Сапожникова, и Аккемский, или Родзевича. Аккемский относится к долинным ледникам, длина его порядка восьми километров и начинается он на высоте 2.200 метров. Катунский хребет, в свою очередь, является самым высоким хребтом горного Алтая и, как короной, увенчан он вершинами Восточной и Западной Белухи.

Начало ледника, или так называемый ледниковый язык. Грязно-серый, плотный, подтаивающий пласт льда и фирнового снега высотой с четырехэтажный дом. В нижней части ледника широкий грот, из которого вытекает вода молочного цвета. Конечно, это не начало реки Аккем, начало намного выше и скрыто от нас самим ледником. Сбрасываем рюкзаки, привал. Жора и Юра достали камеры, Кирилл, Гончар и я – фотоаппараты. Ваня просит заснять его, и я с удовольствием выбираю фактуру для снимка. Ваня быстро, но очень мягко и грациозно опускается вниз, к леднику. Он молод, чуть неосторожен, пытается подойти к гроту, но Володя, наблюдая за нами, окриком останавливает – нельзя, опасно. Ваня останавливается, позирует, счастливо улыбаясь во все тридцать два зуба, задорно забрасывает вверх руки, выгибает спину, словно гибкий, сильный, но еще очень молодой леопард, не почувствовавший ни вкуса победы, ни горечи поражения.

Всё это у тебя, Ваня, впереди, и очень скоро. И, к сожалению, больше горечи. Ты ещё и не догадываешься о своей миссии. Ноша твоя будет самой тяжелой. Не каждому дано закрывать глаза одного умершего друга, видеть агонию второго, своего старшего учителя, и чувствовать свое бессилие – никак не сдвинуть многотонные ледяные блоки, зажавшие его тело. Но не только смерть увидишь ты. Жизни, много чужих жизней будет в твоих руках. И ты выстрелишь, как до упора сжатая пружина, и сможешь удержать их, как бы ни было тебе тяжело. Ты быстро станешь Мужчиной, Мужчиной с большой буквы. Редко кто может достичь этого состояния, прожив даже очень длинную жизнь. А для нас из Вани ты превратишься в Ванечку, нашего доброго ангела. Я горжусь тобой.

А снимки остались только в моей памяти и в непроявленных пленках, погребенных под толщей лавины. У вершины Восточной Белухи.

Как только мы поднялись к рюкзакам, за спиной раздался сильный грохот. Ближайший срез ледника откололся и рухнул вниз, завалив часть грота. Спасибо за предостережение, Володя!

Если не видеть долинный ледник воочию, то по названию его можно представить как плавно возвышающуюся поверхность, окаймленную по краям холмами и покрытую чистым белым снегом. Зимой, разумеется. Неспешность и плавность линий, мягкие полутона на склонах, блики огненно-желтого солнца на снежных кристаллах, умиротворение и спокойствие огромной жизненной силы, перешедшей в зрелый возраст, когда никуда не надо спешить и можно наконец-то задуматься о смысле бытия. За зиму нужно отдохнуть, чтобы с приходом весны растопить снег горячими солнечными лучами, оставив его грязные и старые проплешины лишь на дальних темных и сырых задворках, а на полянах покрыться яркими альпийскими цветами всех оттенков радуги и высокими темно-изумрудными травами. В небо опять поднимутся птицы, вылетевшие из родительского гнезда: сначала неуклюже, неловко, но с каждым взмахом крыла все больше и больше чувствуя упругость воздуха. Долина – это надежность и уверенность бытия. Долина – это мать, добрая и щедрая, дающая жизнь. Немножко холода добавляет ледник, но только самую малость.

Всё не так! Все совершенно иначе! Долинный ледник – это не вариант белорусской природы в районе Минской возвышенности. Долинный ледник – это собственность, порождение, дитя гор. Молодых, амбициозных, жестких гор, рвущихся своими вершинами ввысь, к Солнцу, но так и не обогретых Солнцем, а живущих среди ветра и холода черного неба. И главное, слово в сочетании долинный ледник не долина, а все же ледник. Долинный ледник – это масса природного льда, фирна, снега, рожденного высоко-высоко, покрывшего вершины и горные хребты и ползущего вниз, в долину; масса, местами перемешанная с камнями морен – и маленькими, и огромными обломками скал; масса, живущая своей жизнью. Нет в этой жизни места изумрудным травам и пению птиц весной. Лишь холод, не дающий практически никаких шансов для рождения новой жизни ни летом, ни зимой. И красота совсем другая, необычная и суровая, но затягивающая воронкой все чувства. Она будет приходить в снах, сжимая сердце, не отпуская. И огромной птицей неспешно вновь будешь парить среди заснеженных скал. Один. И перед глазами будут только хребты и вершины, покрытые снегом и льдом. Только хребты и вершины, далеко-далеко – до самого горизонта. Или опять будешь идти по снежному склону с друзьями, вытянувшись в цепочку, след в след, ступая медленно и размеренно. Шаг – вдох, шаг – выдох. Капли пота жгут глаза. Кровь стучит в виски. Но душе необыкновенно тепло и приятно... А утром, проснувшись, будешь сожалеть о том, что это всего лишь сон…

У ледника своя жизнь. И летом, и зимой идет снег. В верхней части ледник все время нарастает и под действием своей тяжести ползет вниз, далеко внизу превращаясь в талые воды, дарящие жизнь горным рекам. Скорость сползания ледника может быть от нескольких метров в год до сотен метров в сутки и зависит от многих и многих причин: времени года, изменения климата, сейсмической активности. При движении ледника из-за изменения уклона или направления ложа, сужения или расширения русла ледяного потока, изменения скорости движения ледника в толще льда возникают огромные напряжения. Растягивающие напряжения приводят к образованию трещин, сжимающие – к образованию складок. Трещины могут достигать сотни метров в длину, десятки в глубину. Очень часто трещины сверху перекрыты снежными мостами, их трудно увидеть, и упаси Господь встать на них и обрушить, не имея страховки. При больших же уклонах ложа образуются ледопады – непроходимый хаос ледяных глыб.

Снег, фирн, ледниковый лёд – все это лед, лишь с разным содержанием воздуха. Свежий выпавший снег состоит из множества отдельных снежинок, промежутки между которыми заполнены воздухом. При низких температурах и сильном ветре снежинки дробятся, снег оседает и уплотняется. Уплотняется он и при таянии, превращаясь в конце концов в фирн. Вообще-то фирном называют старый, более года, с определенной плотностью снег. Это жесткий, плотный, шершавый, как шкура акулы, снег. При дальнейшем уплотнении воздушные пузырьки между зернами фирна закрываются, и фирн превращается в лёд. А дальше лёд уплотняется только за счет сжатия этих маленьких воздушных пузырьков, сжатия самой толщей льда. И чем толще ледник, тем больше давления, тем сильнее взрыв при вскрытии ледника. Вот такой синтез физики и лирики, красоты и опасности. Чего здесь больше? Каждый решает сам.

Да, ледник живет своей жизнью, и нет ему никакого дела до людей, поднимающихся по его склону, и до их проблем, таких важных для людей, и столь незначительных для ледника. Или все совершенно не так?

Да, все совершенно не так! И с каждым днем я в этом уверен все больше…

А тогда, 17 июля, самой сильной мечтой было подняться до самой верхней точки ледников Алтая – до вершины Восточной Белухи. Как, впрочем, и сегодня, когда я пишу эти строки.

Начали подъём по леднику. Возникает такое ощущение, что ледник идет очень узкой полосой. По краям ледника видны обломки камней – и мелких, и огромных. Но это лишь верхняя часть ледника. Обломки горных хребтов, падающие на ледник, образуют поверхностные каменные морены, под которыми тоже ледник. Светит солнышко, достаточно тепло, вниз весело бегут ручейки. Вторая половина июля, а кажется, что на улице конец марта. И воздух почти такой ж – холодный у земли и совсем другой у лица: весенний, свежий, который хочется пить и пить. Ручейки весело бегут вниз, мы не менее весело поднимаемся вверх. Чем дальше, тем больше открытого льда, и все уже надели горные солнцезащитные очки. Не скромно, но, по-моему, у меня очки самые крутые и все потихоньку завидуют. Во всяком случае, все перемерили. Хорошее стекло, удобные дужки, оправа с боковой защитой глаз от солнечных лучей плотно прилегает к лицу, и глазам очень комфортно. И самое главное – с хорошей вентиляцией, стекла почти не запотевают. Лицо ведь горячее, хоть прикуривай. Юра Томá привез мне эти очки из Москвы, а деньги брать отказался, говорит, подарок на будущий день рождения. Ну что ж, придет время – отметим.

Около часа по полудню Жора дает команду на привал. Обед. Володя по своим часам со встроенным барометром замеряет высоту по давлению – 2.444 метра. Конечно, высота не истинная, а барометрическая, но всё же отсчет, и я добросовестно отмечаю её в блокноте. Ваня и Шурик взялись за приготовление обеда, они дежурные. Кипятят на двух горелках воду: быстросуп на первое, цевита на третье. По кусочку сала, сухой колбаски с сухариками на второе. Солнышко припекает, и Томá всем на ладошку выдавливает солнцезащитный крем. Он старший по крему. Потихоньку «зашториваем» лица – кто марлей, кто платочком, кто шапочкой.

Чуть ниже нас лежит большой камень. Скорее, даже не лежит, а стоит на ледяной ноге. Такой ледяной «стол» получается, когда крупный камень защищает лёд под собой от таяния, а вокруг лёд беспрепятственно стаивает. И со временем под камнем образуется ледяная ножка. С солнечной стороны ножка подтаивает быстрее, камень, как шляпка гриба, скатывается на сторону, и все начинается заново. Вот так, шаг за шагом, очень медленно, камень идет за солнцем. Но куда спешить камню, впереди у него вечность.

У нас, у людей, всё иначе. Спеша жить, наскоро пообедав, мы отправляемся дальше. Ледник, своим правым рукавом заворачивая, уходит к Томским стоянкам, а центральной своей частью устремляется почти вертикально по Аккемской стене к вершине – Восточной Белухе – цели нашего путешествия.

Вся Аккемская стена во всей своей неприступной, холодной, жесткой, но такой манящей красоте открывается перед нашим взором. Нижняя ее часть состоит из спрессованного хаоса, разбитого многочисленными трещинами на блоки самой причудливой формы. Такие блоки льда называют сераками. Выше стена уходит вертикально на тысячу метров, оледенелая, с острыми гранями льда и скал. И наверху слева и справа заканчивается двумя вершинами – Восточной и Западной Белухами, вершинами, вечно укрытыми снегом. Я даже представить себе не могу: неужели по ней можно подняться?! Строгость и аскетизм, жесткость и неприступность, красота и очарование. Кто хотя бы раз в жизни видел это – не забудет никогда, и сердце его всегда будет рваться обратно, чего бы это ни стоило. А кто не видел ни разу – никогда не поймет этих людей, считая их большими чудаками. Но разве это главное, как назовут тебя окружающие?

Мы уходим по правому рукаву. Моренный покров по средней части рукава ледника становится все более редким. Лишь по краям ледника возвышаются гряды краевых морен, которые тянутся далеко вдаль. А на средней части ледника вся поверхность испещрена десятками, сотнями, тысячами мелких причудливых канавок, по которым весело журчит вода. Кое-где, со временем, мелкие канавки превращаются в глубокие трещины, которые мы осторожно обходим. Местами талая вода вообще устремляется в глубь ледника через ледниковые колодцы, образуя под ледником реки и небольшие озера.

Решили к Томским стоянкам идти двумя группами. Жора дает на это добро. Первую группу – Эллу, Томá, Гончара и меня – ведет он сам, проходить будем ближе к правому краю ледника по краевой марене. Вторую возглавляет Володя, он и поведет Шурика, Кирилла и Ваню по средней части.

Погода портится очень быстро, из весенней и солнечной на глазах превращаясь в промозглую и неуютную позднюю-позднюю осень. Налетел ветер, пошел косой дождь, опустился туман. Все радости «в одном флаконе». Не снимая рюкзаки, быстро набросили накидки от дождя, поправив их друг на друге. Дождь то чуть ослабевает, то, как собака, срывается с цепи и нещадно поливает нас. Ветер рвет полы накидки, отбрасывая их вверх, и дождь сразу находит новое место для своей работы. Видимость все хуже, «минимум», как говорят в авиации. Идем плотно, стараюсь не упускать из виду Жорину спину с огромным рюкзаком. Нога на автомате находит место, куда ей стать, руки – на лямках рюкзака, по груди постукивает «Зенит», «приконтренный» широкой резинкой от сидушки, которая из штатного бивачного положения «на попе» перекочевала в штатное походное «на спине». По лицу бегут холодные струйки воды, в голове полнейшая пустота, почти вселенская пустота – эхо не слышно. Лишь изредка, как поезд по «железке» БАМа, тяжело, с грохотом, постанывая и поскрипывая на поворотах, протащится в голове мысль – и опять пустота. Устал жутко. А ведь говорила в детстве мама: «Не лазай по колодцам». Не послушался. Тоже мне исследователь-первопроходец нашёлся! А на Черном море вода сейчас плюс двадцать четыре. И персики. И девочки с загорелыми ногами. О чем это я? Подъем сменяется спуском, и опять подъем, кажется, этому не будет конца. А дождь сменяется снегом. Вот и до зимы добрались. Снежная крупа сечет лицо, холодный ледяной ветер ищет дыры, куда бы забраться. Да, воистину туризм присущ дуракам и мазохистам. Или романтикам?..

Внезапно после очередного подъема перед глазами встает православный крест. Огромный, не менее трех метров, чуть покосившийся набок деревянный крест. Гладкий, темно-коричневый, умытый многочисленными дождями, обдуваемый каждодневным ветром. Крест, который должен помочь слабым стать сильнее, а сильным дать силу идти дальше. Крест, который отчаявшимся даст надежду. Крест, который упокоит души оставшихся в этих суровых местах навсегда. Кто принес его сюда? Кто разобрал камни и укрепил? Какой же верой, силой и мужеством надо обладать, чтобы сделать это. Низкий поклон Вам.

Всё кончается, закончился и этот переход выходом на Томские стоянки. Очередной подъем вверх по склону по крупным с острыми краями камням – и появляется небольшая каменная площадка. На ней стоят домик-полувагончик, заброшенный сюда вертолетом, и шесть-семь горных палаток-полусфер. Недалеко от домика огромнейший гладкий светло-коричневый валун. Узнаем, что все палатки, стоящие на этом пятачке, принадлежат сборной группе альпинистов из Красноярска – Новосибирска – Барнаула. Группа очень большая, почти сорок человек, и уже месяц работает на различных маршрутах в этом районе. Оказывается, что ребята, которых мы с Кириллом видели на отвесных скалах у Аккемского озера, они отрабатывали альпинистскую технику, – часть этой группы. Среди палаток изредка появляются фигуры «по своим делам» и опять пропадают в палатках. Тишина, только из домика слышны молодые голоса. В домике живут горноспасатели, и, судя по голосам, у них гости – ребята, бросившие палатки на пятачке. Володя с ребятами уже на месте, и все мы начинаем искать места под палатки.

Выпавший снег подтаял и вместе с горным грунтом превратился в грязноватую хлюпающую жидкую кашу. Обходим с Шуриком всю стоянку и в уголке находим малюсенький мало-мальски ровный кусочек. На нём, конечно, торчит пара-тройка каменных ребер, и палатку нужно поставить так, чтобы эти ребра прошли рядом с телом, а не поперёк его. Почти рядом, не далее трех метров, стоит пара палаток, и я, по неписанному закону, спрашиваю разрешения:

– Мужики, здравствуйте, не возражаете, мы рядом с вами дом бросим.

– Здравствуйте, – послышался из палатки приятный, чуть низковатый женский голос. Вот тебе и мужики. – А вы откуда, ребята?

– Из Минска, Белоруссия.

– А мы из Красноярска. На Белуху?

– На Белуху, завтра утром, если погода позволит.

– Здорово, мы тоже.

– Так что, девчонки, мы рядом палатку-то ставим?

– Конечно, ставьте, – и через секунду. – Ребята, а по ночам вы крепко храпите?

– Бывает. Но обещаю, постараемся потише.

– Ставьте, что с вами поделаешь.

Милые девушки. Ваши лица мы увидим только глубокой ночью 22 июля. В вашем лагере среди вечных ледяных гор на леднике Менсу, в свете фонариков вы будете склоняться над нами, обмороженными и переломанными, чтобы поправить шапочку, напоить с кружки чаем или просто подержать теплую, ласковую и такую нежную ладошку на щеке. Украдкой смахивая слезинки со своих глаз...

Разгребаем грязюку, делаем небольшой отводной дренаж в сторону и ставим Юрину палатку Alpindustria. В голове шум, в висках стучит кровь, чуть подташнивает. Ощущение, будто на голову наброшен обруч, который медленно уменьшается в размерах, ещё больше сдавливая ее. Самочувствие, мягко говоря, хуже среднего. Ничего, сам себя успокаиваю, нужно перетерпеть, эту высоту я проходил не раз, значит, и сейчас все будет «о'кей». Бывает ведь, что и на равнине голова болит. Просто устал. Главное, чтобы к утру все прошло.

Поставив палатку, обходим весь лагерь. У огромного валуна, стоящего у домика, останавливаемся. На нём шурупами, болтами, саморезами прикручены пластинки – бронзовые, стальные, медные. Это не просто валун, это памятник ребятам, пожилым и молодым, серьезным и весельчакам, столь разным и столь похожим. Все они погибли здесь: при подъеме на Белуху или при спуске с нее, сорвавшись с гребня или упав в трещину, попав под лавину или просто замёрзнув. И на любой пластине по несколько имен. А сколько пластинок не поставлено? Горы взяли свою плату, отняв самое дорогое – жизнь. Спите спокойно, ребята! Впереди у вас – вечность.

На ужин собрались у палатки Жоры. Володя выдает высоту – 2998 метров. Шурик накладывает каждому картофельное пюре с тушенкой – всё на раздачу, никаких добавок. Ваня разливает чай и дополнительно выдаёт по два ломтика лимона и по десертной ложке сибирского бальзама в чай. Спасибо дежурным!

Как вкусен горячий, обжигающий чай, чуть с кислинкой от лимона, с запахом сибирских трав: чабреца, мяты, душицы, лимонника. Многие, прожив всю жизнь и держа по вечерам кружку с чаем на кухне у телевизора, даже не подозревают об этом. А здесь, среди суровых неприступных заснеженных вершин, каждый глоток неспешно пробегает по горлу, согревает грудь, живот, теплой волной медленно растекается по всему телу. Холодные руки держат кружку и каждой клеточкой впитывают её тепло. Аромат от чая, от разнотравья бальзама поднимается вверх. Как остро он чувствуется в чистом воздухе гор! Ничто не должно пропасть, пройти мимо. Хочется пить и пить ещё. Но дежурный налил всем строго одинаково – по полтора черпака, и ни грамма больше. Газ, как и сахар, как и все остальные продукты, строго под счёт, по числу дней плюс небольшой запас «на всякий случай». Это все вес и объём, и в первую очередь вес. Мелочь, скажет кто-то. Но когда выходишь на маршрут, а за спиной тридцать пять кг «по мелочам», и эти тридцать пять поднести не от легковушки к лифту, а нести целый день, день за днем, переходя через реки по лежащим поперек деревьям, или ступать с камня на камень, скользкие, шаткие, переходя вброд ручьи, подниматься по тропе вверх, хватаясь за корни, выступающие камни, спускаться вниз по скользкому склону, опираясь на ледоруб или горные палки, – лишних сто граммов воспринимаешь совсем по-иному. И это без разговора о подъеме или спуске по ледяной или снежной стенке. Многие ли рискнут делать на турнике «склепку» с рюкзаком за плечами и в брезентовых рукавицах? А это вещи одного знака равенства.

Да, Олег, матереешь, всё под счет. А где кураж? Вспомни, как курсантами зимой в спортгородке в шинели, в сапогах с пристегнутыми армейскими лыжами-дровами на турнике подъём переворотом делали. Пижоны! Славное было время: молодость, безмерная сила и безграничная уверенность в свою счастливую звезду.

И как забавное недоразумение видим Кирилла, вытаскивающего из своего огромного стодесятилитрового рюкзака большой топор, который он несёт как общественный груз и по расчётам завхоза Вани должен был оставить утром в заброске. Кило на два с полтиной потянет. Чтобы все так весело и незлобно посмеялись, стоило помучиться. Топор, конечно, оставим здесь, у спасателей. Все еще раз пересматривают вещи, каждый ищет свой неучтенный «топор». Откладываю пару носков, хэбэшную майку, больше не отжать ничего. Всё – в общий мешок, попросим спасателей приютить его до нашего возвращения.

Жора проводит вечернее совещание.

– Сегодня я должен решить, кто поднимается на вершину. В первую очередь каждый должен все взвесить сам: психологическое состояние, «физуху», здоровье. Я не тороплю, подумайте, кто хочет остаться здесь. Вопрос очень серьезен, далее делить группу будет очень сложно.

Что тут думать, все уже передумано каждым тысячу и еще один раз.

Жора неспешно обводит всех взглядом. Каждый, глядя Жоре в глаза, утвердительно кивает головой.

– Хорошо. Я так и думал. Я и Володя наблюдали за вами со дня нашего выхода из Тюнгура, вернее, с первых технических сборов, проводимых ещё под Минском, и считаем, что каждый из вас технически и физически подготовлен в должном объеме, – и, улыбнувшись своей улыбкой, добавил: – Молодцы! Очень хорошо слаженная, сильная группа. Всем удачи! А теперь отдыхать, завтра непростой день, если погода позволит, нужно пройти перевал Делоне, высота 3400, категория сложности 2Б. Перила провешивать буду я и Володя. Спокойной ночи.

18 июля 2006 года. Первым просыпается Шурик. Потихоньку ворочается между нами, наверное, делает попытку нас разбудить. Ни я, ни Юра не реагируем и продолжаем равномерно сопеть, делая вид, что еще спим. В спальнике тепло и почти не чувствуешь, что за стенкой палатки морозное зимне-июльское горное утро. Конечно, я немного лукавлю, чувствуется и стылый камень где-то под лопаткой, и нос, торчащий из спальника, улавливает ощутимую разницу между июльским горным Алтаем и октябрьским горным Крымом. По теплу, разумеется, в пользу Крыма. Но вылезать все равно не хочется. Наконец Шурик не выдержал:

– Юрий Андреевич, ты спишь?

– Сплю, – пытается сонным голосом ответить Юра.

– Тогда дай мне свою видеокамеру, я пойду поснимаю утро, – радостно подводит черту в этом странном диалоге Шурик.

Юра начинает сучить руками и ногами в спальнике, отыскивая между ног футляр с камерой, аккумуляторы и пытается выгрести их, не вылезая из нагретого спальника. Со временем это удается ему.

Шурик уже оделся, расстегнул молнию палатки, высунул ноги в «предбанник» и шнурует ботинки. В палатке сразу стало свежее, и вообще вылезать из спальника пропала всякая охота. Наконец Шурик покидает палатку, и буквально через секунду послышался его взволнованный голос:

– Мужики, выходи скорее, красотища-то какая!

В чём спали, в том и выскочили – Томá в синих полосатых трусах, я в светло-салатовом термобелье Polar, оба босиком, но в спортивных шапочках. Красотища действительно достойная. Всю ночь шёл снег, и сейчас все вокруг укутано чистым белоснежным покрывалом. И палатки, столпившиеся на горном пятачке, и огромный камень-памятник, и домик горноспасателей, все, что между ними, и конечно, восхитительные горы вокруг, куда только может достичь глаз. Все настолько девственно чисто, что я не решаюсь сделать еще один шаг на снегу. Эту проблему быстро разрешил Юра: с диким криком, выражающим чувства, понятные и доступные в этот момент лишь ему, рванул вперед, нарезая круги вдоль наших и чужих палаток.