Хранящие вечность (стр. 7 )

«Ежеминутно из жизни уходит по одному дыханию, и когда мы обратим на это внимание, их остается немного», – так говорят на мудром Востоке. Сколько осталось этих дыханий у нас? Как не хочется умирать, как хочется жить! Вернуться домой, прижать к себе дочурку. Еще раз увидеть море, ласковое и ревущее, пахнущее йодом, нежную бледно-зеленую березовую листву в первых числах мая, почувствовать ни с чем не сравнимый запах горячего ржаного поля в конце лета – вечером, после захода солнца. И выпить стакан обжигающего чая с душицей, шиповником и листом черной смородины. И сколько хороших слов еще можно сказать! И сделать добрых дел! И попросить прощения! Как хочется жить!

– Помогите… Нужна помощь…

Слабый, еле уловимый отголосок донесся до нас, растворившись в череде гор.

– Что это? Ты слышал, Юра?

– Вроде да. Может, это Ванечка?

– Давай тоже покричим, а вдруг…

Призрачная, еле пробивающаяся надежда опять появилась у нас.

– Нужна помощь… Нужна помощь… – нестройными ослабшими голосами стали звать мы. И в ответ – тишина.

– Наверно, показалось.

И опять не чувств, ни эмоций…

Из записной книжки:

«…Около 19.00 к нам подбежал паренек лет восемнадцати – Ромка Хаснутдинов. Глазенки большие, испуганно удивленные. Да и понятно. У нас вид еще тот: у Эллы и Юры Гончара лица в ужасных кровоподтеках, струпьях от запекшейся крови, белки кроваво красные, руки у Эллы просто ужасны, мы с Юрой Томá тоже хороши, а чуть выше лежит мертвый Шурик с босыми ногами. Вот такой расклад. Ни слова не говоря, Ромочка давай закладывать нам в рот курагу. Как патроны в магазин автомата – щелк, щелк, щелк. И поить из термоса чаем, горячим, сладким, с лимоном. Ничего в жизни не пробовал я более вкусного. Минут через пять прибежал его друг – Серега Михайлов, и с каждой минутой наше пристанище стало обрастать все новыми и новыми фигурами.

– Трещины! Осторожно, вокруг трещины! – только и успел сказать я.

– Да ладно, брат, молчи, мы видим все.

Лица, руки мелькают калейдоскопом. Кто-то толкает в рот чернослив, кто-то предлагает спирт, кто-то поправляет спальник. А какие лица? Жизнерадостные, загорелые, улыбчивые, молодые! Только глаза закрыты темными стеклами очков…»

– Костя, старший группы, – представился один из парней. – Мы альпинисты из Красноярска. Стоим на верхней части ледника Менсу, километрах в трех отсюда. Ваш парень Ваня вышел на нас. Не волнуйтесь, он в нашем лагере.

– Саша, – обратился Костя к высокому худощавому парню без шапочки. – Займись ребятами. – И повернувшись к нам, добавил: – Это наш доктор, Сашка Чистяков. Не беспокойтесь, хороший доктор.

А Саша уже принялся за нас: ощупывал, расспрашивал, колол обезболивающее, ставил предварительный диагноз, записывал его на бумажке и каждому укладывал в карман. И конечно занялся руками Эллы, чем-то смазывал их, укутывал.

– Ну, брат, рассказывай, – обратился Костя ко мне.

Я кратко изложил, как и что произошло.

Костя по телефону космической связи вышел на МЧС Барнаула. Стал докладывать ситуацию.

– Константин Обеднин, старший группы альпинистов из Красноярска. 22 июля в 19.00 обнаружена группа горных туристов из Белоруссии, город Минск. Первоначальный состав группы – девять человек. Зачитываю по фамилиям: Москалёв, Беланович, Коршак, Прохоров, Болдырев, Томá, Гончар, Дашкевич, Волкова. Группа совершала восхождение на Восточную Белуху. 20 июля ориентировочно в 5.55 утра лагерь накрыт внезапно сошедшей лавиной. Четыре человека погибли, пятеро травмированы, из них трое очень тяжело.

– Погоди, Костя, – перебил я его. – Передай, что погиб только Володя Беланович, Саша Прохоров умер сегодня в 17.00, а Москалёв Жора и Кирилл Коршак пропали без вести. Тел их никто не видел. Ну, сам понимаешь, для родных надежда. Мы не можем говорить, что Жора и Кирилл мертвы.

– Понял. Уточняю по фамилиям погибших, пропавших без вести, живых… Осмотрел место первоначальной стоянки группы. Технических нарушений и нарушений правил безопасности нет, действия руководителя группы по выбору места стоянки для ночевки считаю правильными. Причина лавины, скорее всего, обрыв огромного серака с хребта, случайность, стихия. Прошу выслать вертолет для эвакуации пострадавших.

Минут пять на другом конце трубы что-то объясняют, с кем-то переговариваются. Лицо Кости мрачнеет.

– Хорошо, понял, конец связи, – подводит итог Костя и выключает телефон.

– Мать их…! – в сердцах выругался Костя. – Вертолет МЧС арендован богатыми. Они вылетели сегодня на Аккемское озеро, сейчас пьют вино, жарят шашлыки и отказываются отпускать «вертушку». Говорят, подождете. Дежурный по МЧС Барнаула советует выйти на МЧС Горно-Алтайска. Этот район не их регион для спасработ, но должны помочь. Да и дежурный заверил, что с ходу свяжется с МЧС Беларуси, а те, в свою очередь попросят Горно-Алтайск о помощи.

Опять звонок.

– МЧС Горно-Алтайска? Нужна помощь. …

Мы напряженно следим за лицом Кости, вслушиваемся в слова. Вроде все решается положительно, вертолет будет завтра в 10.00, но забрать нас с этой точки не сможет, не хватит запаса по статическому потолку. Для эвакуации с высоты 3.900 метров нужен вертолет Ми-8МТ, а у них в МЧС только Ми-8. Значит, нужно спускаться с высоты 3.900 пониже.

– Надо спускаться на «сковородку» ледника Менсу на высоту 3.200, хода пять – шесть километров, – подводит итог Константин.

Я чувствую себя совсем не готовым к таким перемещениям.

– Костя, – прошу я его. – Выйди еще раз на МЧС. Пускай свяжутся с командующим округа, попросят у него Ми-8МТ. Я и Юра Томá – полковники белорусских ВВС. Уверен, командующий не откажет. Главное, чтобы «эмтэшки» базировались недалеко, не дальше радиуса их действия.

Юра утвердительно кивает головой, перспектива перемещения наших тел на шесть километров не впечатляет.

Костя опять связывается с Горно-Алтайском и передает мою просьбу.

– Саша, как состояние ребят?– обращается к доктору Костя.

– Юра Томá и Олег очень плохи, переломы позвоночников и ребер как минимум, у Эллы, скорее всего, перелом лопатки, ключица вырвана из сумки, сильно обморожены кисти рук, ноги, общее состояние очень плохое, у Юры Гончара возможен перелом ноги, судя по болевым ощущениям, есть повреждение внутренних органов, общее состояние не намного лучше.

– А может, спустим для начала в наш лагерь? Очень аккуратно, – поворачивается Костя ко мне.

– Костя, уже смеркается, – отвечаю я. – Скоро стемнеет. Берите Юрку Гончара, он поцелее, выдержит перенос, и Эллу, она ночь здесь не переживет. А мы с Юрой Томá до утра полежим здесь. Чая мы попили. А к утру с «эмтэшкой» чего-нибудь и определится.

Юра опять утвердительно кивает головой, дескать, чего там, еще ночь полежим.

Костя задумался. И ему, и нам все ясно до слез. И тот, и другой варианты сложны. Тащить людей с переломами позвоночников по леднику – очень опасно. Можно осколком кости зацепить за спинной мозг, и тогда все – жизнь в каталке. Оставить здесь – а если лавина? Да и слабы мы, протянем ли до утра? Сейчас храбримся, а ночью?

– Решение принято. Проводим эвакуацию в наш промежуточный лагерь на 3.600, а завтра утром на 3.200. Если будет «эмтэшка», будет и разговор, – четко, по-военному, поставил задачу Константин. А потом посмотрел на нас и совсем мягко добавил. – Нет другого выхода, ребята. Прошу вас, потерпите. Постараемся все сделать аккуратно.

– Юрка, – обратился он к Гончару. – Послушай, брат. Как ты? Мы сможем тащить только троих. Тебе придется идти самому. Поможем, конечно. Сможешь?

Юрка просто кивнул головой. Юрка, как терпелив ты. Ни слова о боли не услышали мы от тебя за эти дни. И сейчас ты просто кивнул головой. Если надо, то о чем разговор.

– Работаем, – отдает указание Константин.

Эллу, Юру Томá и меня начинают паковать: укладывают на коврики, жестко приматывают к ним веревками, пеленая, как гусеницу, в кокон, привязывают веревки по сторонам, спереди, т. е. со стороны ног. Неполных десять минут, и все готово к выдвижению: мы спеленаты, ребята стоят по бокам и держат веревки, за которые и будут тащить нас по леднику вниз.

– Ну, вперед. Не гоним, идем аккуратно, – подает команду на выдвижение Костя.

Двинулись. Ногами вперед, но разве это сейчас главное. С ужасом ожидаю встречи спины с куском льда, но, к удивлению, переход проходит достаточно гладко. Ребята стараются, выбирают ровные пологие спуски, тащат почти без рывков. Да и лекарство Саши действует. На ледник Менсу опустилась ночь. Ветер совсем затих, небо полностью прояснилось, и опять виден диск почти полной луны, как тогда, трое суток назад, в ночь полной луны. Как тогда. Только без Жоры, Володи, Кирилла, Шурика… Ребята тащат меня, я чуть раскачиваюсь, и так же раскачивается луна. Где-то рядом медленно бредет Юра Гончар, тащат Эллу и Юру.

Сколько прошло времени? Час? Два? Время потеряло свой счет. Есть только луна, упрямые спины ребят впереди. И боль. Внезапно мы остановились среди палаток, вокруг появились новые лица.

– Ребята, – услышал я приятный, чуть низковатый женский голос, тот самый знакомый голос с Томских стоянок. – Наших белорусов притащили.

– Наших белорусов притащили, – пронеслось по лагерю.

Наших белорусов. Какие простые слова. Но столько в них чувствовалось тепла, доброты, сопричастности и сострадания, что к горлу подступил комок. Я запомнил этот голос, твой голос, Танечка Рыжкова, на всю свою жизнь. И твои теплые, нежные, ласковые руки, которые касались щеки, поправляли шапочку, поили чаем. Спасибо тебе, Танечка. И тебе спасибо, Оленька Федосеева, и тебе, Лебедев Дима, и тебе Данила Голубев, и всем Вам, вытащившим нас, приютившим в своем лагере. И подарившим нам такую малость – жизнь.

Наших белорусов. Наших. Ничто и никто не сможет разделить нас: русских, белорусов, украинцев. Мы можем жить в разных государствах, иметь границы и свои языки, национальные армии и правительства, газовые месторождения и отдельно газопроводы. Но в любой трудный час мы опять станем друг рядом с другом. И никто не сможет помешать нам в этом!

Нас разместили по палаткам. Меня и Эллу положили в одну, двоих Юриев в другую. Ванечка же уже давно видел сны. Не знаю, спокойные ли. Вряд ли.

Весь лагерь вертелся вокруг нас: горячий чай, посильная медицинская помощь, просто теплое слово. А мы лежали в чужих палатках и чужих спальниках, сухих, теплых, толком еще не осознав, какой козырь вытащил Ванечка из жизненной колоды для всех нас.

Сашка Чистяков опять занялся руками и лицом Эллы – накладывал и снимал какие-то компрессы, смазывал мазью, бинтовал. Спас их Саша, каким-то очередным необъяснимым чудом. И сегодня, глядя на эту молодую красивую женщину с чистым лицом и аккуратными ухоженными руками, никто не сможет даже догадаться о той трагедии, которая развернулась 20 июля на высоте 3.830.

Ребята не смогли целиком затащить меня в палатку, боялись дернуть Эллочку. И ноги мои в спальнике остались снаружи. Целую ночь хозяин палатки, молодой альпинист из Красноярска, просидел на коврике у входа. И мои ноги он держал на своих, согревая теплом. Целую ночь. Спасибо тебе, брат.

Я быстро уснул и увидел очередной сон. Ночь, очень темная, почти черное небо, и на нем полная луна. Совсем не злая, а какая-то домашняя и уютная. Мягким серебристым светом освещает она хребты, взметнувшиеся вверх, склоны, покрытые снегом и льдом. Я стою на склоне у вершины Белухи, стою сам, на своих ногах и чего-то жду. Чего? Пока не знаю, но чувствую, что должно произойти что-то очень важное. И внезапно все вокруг озаряется чудным светом – и заснеженные склоны, и хребты, и черное небо. Однотонным, очень светлым, но не режущим глаз, а теплым, ласкающим взор светом. И на душе становится очень спокойно, легко, и я понимаю, что прикоснулся к чему-то неведомому, непознанному. Внезапно, из глубины ледника появляются три огромных световых столба, еще более ярких, еще более светлых, чем окружающий тон, но такого же спокойного и приятного для глаз света. Столбы растут все выше и выше, а затем уходят целиком вверх. Окружающий свет медленно гаснет.

Я просыпаюсь. Почти утро, на часах 6.10. Прошло ровно трое суток от точки отсчета. Трое суток.

Быть может, это были не просто столбы света, это были души наших погибших друзей?

23 июля 2005 года. На 10 часов утра запланирован прилет вертолета Горно-Алтайского МЧС на ледник Менсу, на единственную ровную площадку, называемую «сковородкой». Она на самом деле похожа на огромную сковороду, лежащую меж горных хребтов. Опаздывать нельзя, и в 8.00 мы опять упакованы и покидаем лагерь. Все по-прежнему, Эллу, Юру Томá и меня перетаскивают по леднику, а Гончар и Ванечка идут своим ходом. К 9.00 прибываем на расчетное место посадки вертолета, и начинается томительное ожидание. Ребята и девчонки все время среди нас. О чем-то беседуем, спорим, мечтаем, обмениваемся телефонами, адресами в Интернете. Погода стоит чудесная, небо совершенно чистое, ни облачка, практически нет ветра. То, что и надо для посадки вертушки. Однако ни в 10, ни в 11, ни в 12 вертолета нет. Костя связывается с МЧС, и я, случайно услышав обрывки разговора, понимаю, что вертолета сегодня может и не быть. К тому же начинает портиться погода. Сценарий известен – низкая облачность и туман.

– Что, Костя, вертушки не будет? – обращаюсь к нему.

Костя отводит глаза, врать ему не хочется, а надо.

– Да нет, все нормально. Так, мелкие проблемы, – излишне жизнерадостно отвечает он.

Понимаю всю сложность ситуации, в которой оказалась их группа. Отпуска заканчиваются, газ и продукты на исходе. Сегодня самый крайний срок выхода их группы на Томские стоянки, затем еще дня четыре хода до Тюнгура. При условии, что пойдут налегке. А если придется эвакуировать нас? Как спустить нас с перевала Делоне? А дальше? И нас ведь на «сковородке» не бросишь. Мы сейчас как многопудовые гири на их ногах. Но кто думает о себе в такой ситуации? Другой закваски здесь люди.

Час за часом течет томительное ожидание.

Костя принимает решение отправить часть своей группы на Томские стоянки. Тех, кто идет чуть медленнее, в основном девушек. И тут ему докладывают, что четыре их человека не вернулись с радиального выхода. Вчера утром они вышли на вершину горы Мюштуайры, должны были вернуться вчера вечером, крайний срок сегодня днем и до сих пор их нет. В суматохе с нами, да и чтобы лишний раз не дергать Константина, выжидали и не докладывали об этой ситуации. Но дальше ждать нельзя.

Константин быстро формирует группы на поиск. Все переходят в нервозное состояние. Но, слава Богу, далеко вдали показываются едва различимые фигуры. Одна, две, три, четыре – облегченно пересчитывают все.

– Погода никакая. Вот и зависли по времени, – сообщают прибывшие ребята. А Константину уже не до них. Скоро вечер. И что дальше?

Опять переговоры с МЧС Горно-Алтайска. Наконец получаем спасительное «добро», вертушка вышла. И на удачу опять проясняется небо, опять появляется шанс.

18 часов. Как приятно услышать такой знакомый шум работы движков вертолета, свист лопастей. Первый раз вертушка прошла выше метров триста над «сковородкой», осмотрев место посадки. Затем сделала круг и, постепенно снижаясь, по-самолетному пошла на посадку. Все ближе, все ниже, на мгновение зависнув, она плавно коснулась ледника. Не выключая двигатели, поддерживая себя на вращающемся несущем винте. И в ту же минуту открылась дверь, борттехник выбросил лесенку, и из вертушки друг за другом посыпались горноспасатели. Конечно, мужики как на подбор. Широченные, зрелые, здоровые, матерые. В ярких синих и красных куртках. Бегут к нам. Нас же, со всех сторон подхватив на руки, несут к вертушке альпинисты. Вся красноярская группа на ходу прощается с нами, желает удачи и здоровья. Спасатели перехватывают, подают нас в вертолет. Под свист винтов идет быстрый разговор.

– Ну, как, ребята, живы?

– Нормально.

– Опишите, где лавина накрыла. Кто остался на верху?

Обрисовываем место, кто и где лежит. Кто еще и где может лежать.

– Не волнуйтесь. Вытащим и Шурика, и Володю. И остальных поищем. Выздоравливайте! Удачи!

– Спасибо вам.

– Да чего там, ладно. С кем не бывает...

Эллу, Томá и меня укладывают на носилки в грузовую кабину, Ванечка и Юра Гончар присаживаются там же в уголке, бортач закрывает дверь, командир увеличивает шаг несущего винта, отдает от себя ручку «шаг – газ», и вертолет медленно, как бы нехотя, чуть отрывается от ледника и, наклонив вниз фюзеляж, уходит вперед. Через иллюминатор вижу уменьшающиеся фигурки наших новых друзей – альпинистов из Красноярска, Новосибирска, Барнаула. Я не вижу их лиц, но твердо знаю, что в глазах у них стоят слезы, слезы радости за нас, спасенных, и слезы горечи, горечи от потери. Как и в наших глазах. А слева и справа медленно проплывают величественные хребты Алтая. Когда я смогу увидеть Вас вновь, прикоснуться к Вашей тайне, таинственная и загадочная страна Беловодье?

Мы уходим. Впереди Горно-Алтайск, медицинская помощь и никто больше не умрет. Мы должны жить! За себя. И за наших ребят. Радоваться солнцу, осеннему дождику, первой метели. И рассказывать об этом нашим друзьям, которые так любили жизнь! Каждый день… Как много потерь! Погиб Володя. Умер Шурик. Пропали Кирилл и Жора. А ведь прошло всего восемьдесят четыре часа. Всего-то? Да, согласен. Всего-то. Мгновение. Миг в жизни. Для кого-то. Для того, кто в это время стоял у станка, пил пиво, растил детей, гулял по вечернему городу. Для всех обычных нормальных людей, живущих обычной нормальной жизнью.

А для нас это был совсем не миг. Восемьдесят четыре часа, когда жизнь каждого из нас висела на волоске. И не у всех она удержалась. Вечность прошла перед нами. Спиралью растянула она эти восемьдесят четыре часа, изнутри, из точки, далеко вокруг. Многое изменилось в нас. И отношение к жизни, и отношение к смерти. И понимание жизни, ее смысла, радости и печали, тьмы и света. И сегодня не прекратилось это движение. С каждым днем мы движемся все дальше и дальше по этой спирали, все быстрее и быстрее, да только вот отойти от ее центра мы никак не можем. И не сможем никогда. Потому что там, в центре, в 676 метрах по вертикали от Восточной Белухи лежат наши друзья, и мы не вправе бросить или забыть их. Там, в центре, лежим и все мы. Мы, закончившие там нашу первую жизнь.

Вертолет упрямо пробирается среди горных хребтов. Все меньше снега, все больше зелени, все ниже горы… Эх, прильнуть бы с фотоаппаратом или видеокамерой к иллюминатору да поснимать. А если бы при этом и дверь грузового отсека приоткрыть. Такие панорамные виды. Но тело лежит на носилках и его трясет крупной дрожью. Этой дрожью трясет весь вертолет – обычное дело для вертушки.

С учетом посадки на проселочной дороге у поселка Тюнгур на дозаправку прошло почти три часа полета до Горно-Алтайска. Приземлились сразу на территории Горно-Алтайской республиканской больницы. К вертушке подкатили три «таблетки-санитарки», Эллу, Юру Томá и меня перенесли в них, уложили, и с ревом мы помчались в приемное отделение. А Гончар и Ванечка пошлепали туда своим ходом.

Ну а в приемном началась «борьба за нашу жизнь». Санитары резво перебросили нас на каталки. Эллу и Юру покатили в рентгенкабинет, меня в регистратуру.

– Раздеваем.

Две краснощекие тетки достаточно бесцеремонно внешне, но очень аккуратно сняли комбинезон, стащили термобелье, трусы. И остался я на каталке ни в чем. В это время в кабинет вошли зрелый строго одетый мужчина с добрым, улыбчивым лицом профессионального «гэбиста», с короткой аккуратной армейской прической и молодая, очень миловидная, даже красивая женщина с пол-литровой баночкой.

– Полковник ВВС ты? – обратился ко мне мужчина.

– Я.

– Ну, здравствуй, – протянул он руку. – Сергей, полковник регионального отделения МЧС.

– Олег.

– Ты извини, но нужно срочно собрать всю информацию о вашей группе. И нам, и вашему белорусскому МЧС. Так что давай по порядку. Состав группы: фамилия, имя, отчество, год рождения, где проходили регистрацию в погранзоне, где проходили регистрацию в МЧС, где…, где…?

– Олег, держите баночку, – не дожидаясь окончания спича полковника МЧС(?), протянула мне стеклянную поллитровку «молодая и красивая». – Писайте.

– Олег, фамилию свою назови, – параллельно с «молодой и красивой» в работу вступила тетка с красными щечками. – И назови, как твои вещи называются, опись составляем.

Я абсолютно гол, абсолютно растерян, двумя руками сжимаю банку и мне ужасно стыдно и неловко за свою слабость и беспомощность. Жизнь возвращается, а вместе с ней и правила социума.

И опять все официальные лица, считая свою задачу более приоритетной, начинают допрос, требование, опрос.

Ошалев от натиска, я на глазах у всех пытаюсь писать в банку и отвечать на вопросы. С первым не получается никак.

– Накройте меня простынкой, – жалобно прошу я.

– Нельзя, – отвечает «молодая и красивая». – Я видеть должна.

И чего тут видеть, не могу взять в толк я. Вхожу в «конфузионный» транс, все системы «клинит», результата, разумеется, нет. Возвращаю банку пустой, параллельно отвечая на вопросы полковника и тетки.

Полковник более энергичен и вопросами пытается оттеснить лиц гражданских. Гражданские долго терпят, а потом бесцеремонно:

– Покиньте помещение. Вы у себя полковник, там и командуйте, а нам Вы не указ. Кстати, а удостоверение у Вас есть? Покажите.

Но полковник ответы на свои вопросы уже получил. И не вступая в дебаты с медперсоналом, прощается.

– Сергей, – обращаюсь я к нему напоследок. – Запомни и своим еще раз передай, Жора и Кирилл не погибли, они пропали без вести. Понимаешь, это очень важно для родных. Это их шанс, и мы не вправе лишать их его. Да, вот еще. Старший группы альпинистов Красноярска Обеднин Константин осмотрел место нашей стоянки. То, где нас накрыло лавиной. Он считает, что ошибки в выборе места для разбивки лагеря не было. И об этом он доложил вашему дежурному. Пойми, вины Жоры нет. Это тоже очень важно. Жив Жора или погиб, никто не вправе порочить его имя.

– Не волнуйся, Олег, все сделаю, как просишь. Еще заскочу к вам в палату. Удачи тебе.

– Спасибо.

Входит дежурный хирург, расспрашивает, осматривает, трогает, удивленно покачивает головой.

– Так долго на леднике пролежали? Переломанные? И живы? Невероятно. – И, обернувшись к медсестре, добавляет: – Быстро на рентген. И взять анализы.

Санитар резво берется за ручки каталки, и я мчусь по тусклым коридорам с обшарпанными стенами и драным линолеумом. Каталка лихо подскакивает на порожках, так же лихо во все стороны дергается мое тело. Вот, к счастью, и добрались. На входе в рентгенкабинет стоит еще одна каталка. На ней разместился Томá, а рядом с ним две молоденькие девчушки-медсестры, которым он увлеченно гадает по руке. Значит, процесс выздоровления пошел.

После рентгена Юру и меня отвозят в травматологическое отделение. И опять мы вместе. И те же места, как всегда и в палатке, и на катамаране: я – справа, Юра – слева. Только сейчас мы не в палатке, а в больничной палате. По форме отличие в одну букву «к», а по содержанию… И опять возвращение к пол-литровой баночке, сдача анализа крови.

Наконец-то и с этой задачей справились. Медсестра помогает улечься. Постель очень ровная и жесткая, чуть с наклоном ног вниз, под матрасы уложены деревянные щиты. Руки просовываем в специальные кольца, обтянутые материей. Кольца располагаются под мышками, к ним через систему тросов подвешена гирька. Задача у этой системы семнадцатого века – медленно растягивать позвоночник. Кольца носят название кольца Дельбе, видимо, по имени их создателя-инквизитора. Все, свет выключен и можно попытаться уснуть. Но не прошло и пяти минут, как примчался дежурный уролог. По результатам анализа мочи мы не жильцы – не моча, а чистый белок. Убедившись, что мы все же живы, умирать не собираемся, а даже пытаемся улыбаться и шутить, он гасит свет и ретируется. Но через пять минут свет включает дежурный травматолог и сообщает «радостную» весть:

– Ребята, у вас закрытые компрессионные переломы поясничных позвонков второй степени. Лежать и не двигаться.

– А наши ребята? Где они? Как себя чувствуют?

– Не волнуйтесь. Всех разместили в нашем отделении – в «травме», отдыхайте, завтра увидитесь.

Пытаемся уснуть, но опять зажигается свет. Невысокий черноволосый пухлый мужчина лет сорока с недовольным лицом, дежурный по больнице, беспардонно влетает в палату и начинает допрос в добрых традициях работы органов НКВД тридцатых годов. При этом обращается, конечно, только ко мне, полностью игнорируя Юру.

На третьем вопросе «Назовите год рождения каждого участника экспедиции» я теряюсь в точности ответов и тут же получаю хлесткий, не терпящий обсуждения приговор:

– Да как ты посмел идти в горы, не зная точного года рождения каждого члена группы?! Вот и результат, лежи теперь здесь! А погибшие ваши пускай в горах валяются, коль дома не сидится!

Я демонстративно отворачиваю голову к стене, отказываюсь продолжать разговор. Юра тоже молчит. Недовольный боров, не дождавшись ответа, уходит.

– Концлагерь какой-то, – пытается шутить Юра.

Опять врубается свет, входит медсестра.

– Будем делать уколы: обезболивающее, снотворное.

– Я, пожалуй, потерплю. Спасибо, – мягко отвечает Юра.

– И мне тоже не надо, – поддерживаю я Юру.

Опять тишина, опять темно.

– А почему уколы не делали? Медсестра-то причем?– обращаюсь к Юре.

– А зачем? Представляешь, какую встряску получили наши организмы. И выжили. И продолжают бороться за жизнь. Давай не будем им мешать в этой борьбе. Поверь, сила человека безгранична. Просто надо безраздельно поверить в себя, в свои силы, довериться судьбе. Все будет хорошо.

– Хотелось бы. Знаешь, Юра, я в приемном беседовал с полковником МЧС (?). Опять уточнил список группы, особо отметил, что Кирилл и Жора пропали без вести, а не погибли. Конечно, шансов почти никаких, но для родных – сам понимаешь. Думаю, по новостям уже прошло сообщение о нашей группе. И передали, что в группе девять человек, и назвали фамилии, и сказали, что четверо погибли. И не назвали, кто. Все родственники просто в ужасе.

– Да ты что. Не может быть!

– Может, Юра, может. Ты же сам старый пиарщик. Уверен, ребята из МЧС все передали правильно, вот только телевизионщики отработают в свойственной им манере: больше крови – больше рейтинг. Главное приковать к экрану, а что притягивает больше, чем недосказанность и чужая боль?

– Пожалуй, ты прав. Надо как-то сообщить о себе.

– И продумать свои ответы. Завтра начнется по полной программе.

– Олег, возьми на себя все контакты. С логикой у тебя прекрасно, говоришь горячо, убедительно, уверен, ты справишься. Если что, я всегда поддержу тебя. А то как бы ребята наши по неопытности дров не наломали. Сейчас каждое слово будет очень весомо. И думать в первую очередь надо не о себе, а о погибших на Белухе, о памяти о них.

– Ладно. Давай спать. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи…

Назвать эту ночь спокойной, как и многие другие, конечно, нельзя. Кольца Дельбе с подвешенной гирькой – хорошее напоминание рюкзака. И опять мы шли на перевал, вгрызаясь кошками в фирн и опираясь на ледорубы, и опять я видел лица своих друзей, молодые и такие счастливые. И снова шумела снежная лавина, шорохом своим наполняя живот липким холодом, и в огромном снежном облаке несло ребят в трещину… И ничего нельзя сделать – зло на себя, на свое бессилие, на беспомощность. Нет сил, тело опять совсем чужое и непослушное. Только крик рвется из горла, хриплый, тяжелый…

– Олег! Олег! Проснись! Что случилось??? – пытается достучаться до моего сознания Юра.

– Что случилось? Ничего. Все, что могло, уже случилось. Просто опять пытался хоть чем-то помочь ребятам. И опять не смог. Как жаль.

Странно. Все ведь произошло совсем иначе. Еще жестче, еще страшнее, но совсем иначе. И лавина, в мгновение изменившая жизнь каждого, была совсем другая – ледово-снежная, грохочущая, рвущая воздух на грубые огромные куски. А во сне все по-другому. Странно.

24 июля 2005 года.

– Судно кому подложить? – такой простой и приятной фразой санитарочки началось наше первое больничное утро.

– Поставьте, пожалуйста, на пол, – попросил Юра.

– Да что там на пол, давайте, я под вас его подложу.

– Спасибо, пока не надо. Я сам, встану и …

– Вам не только вставать, а и двигаться нельзя.

– Спасибо, спасибо.

Когда дверь за санитаркой прикрылась, Юра начал медленно сползать с кровати. Взлохмаченные волосы и голое тело в огромных черных кровоподтеках, гримаса боли на лице и счастливая улыбка, неуверенные движения и твердый взгляд, скрип зубов и спокойный голос создавали феерический вид, достойный кисти экспрессионистов.

– Надо выживать. Ничего, мы сможем!

Я молча смотрел, каждой клеточкой чувствуя всю душевную и физическую боль Юры, впуская ее в себя. Боль растекалась по мне, маленькими ручейками текла к сердцу, собиралась в горячий комок, жгла тело, рвалась наружу, стучала в виски.

– Ничего, Олег, теперь мы сможем все, – повторил Юра. – А теперь подмыться.

И мелкими шажками, согнувшись всем телом, вполуприседе, упираясь руками в бедра, шаг за шагом по выцветшему линолеуму, положенному еще в период расцвета «загнивающего» социализма – период нашей счастливой беззаботной юности, в угол палаты, к умывальнику. А потом обратно – четыре метра до кровати, таких бесконечно длинных. И всползание на кровать – мучительное, долгое, такое тяжелое и почти невозможное.

– Вот и все! – радостная улыбка осветила заросшее жесткой седеющей щетиной лицо Юры.

– Ну ты даешь, – наконец-то промолвил я. – Молодец!

– Я уверен, и ты сможешь. Сейчас мы сможем все, все, что раньше нам казалось просто невозможным. Нам дан уникальный шанс проверить себя на прочность. На духовную и физическую прочность. Поверь, невозможно – это не навсегда. Невозможное – возможно. Сейчас позову санитарку, пускай вынесет судно, а потом твоя очередь.

– Обход, сейчас у вас быстренько приберусь, – скороговоркой нараспев проговорила крепко сбитая с округлым восточным лицом санитарка лет сорока. – Что, в горах засыпало? – продолжала она, быстро орудуя шваброй по углам палаты. – Нельзя к Белухе подходить. Так шаманы говорят. Мы, алтайцы, не ходим туда. Нельзя. Шаманы не велят. И сами не ходят. А вы, русские, все лезете, нет вам покоя. Разве не видели ленточки на деревьях, еще внизу, когда шли к Белухе? Это шаманы вяжут. Если ленточка на дереве, нельзя дальше идти. А вы идете. Плохо.

Мы слушаем санитарку и молчим. Вообще-то ленточки на деревья постоянно вяжут «неправильные» туристы, объясняя это действие как оберег, а на самом деле лишь загрязняя природу. Мне кажется, что чистое дерево куда прекраснее, а оберег должен быть в сердце, в душе и, конечно, в маленьком кармашке – как память о самом родном и близком тебе человечке. Но, возможно, и шаманы у них вяжут такие ленточки, ограждая своих соплеменников от искушения подняться над мирской суетой. Нужно очень внимательно относиться к традициям, верованиям, культуре другого народа. Много мудрости веками заложено в ней.

– Здравствуйте. Меня зовут Василий Николаевич Захаров, начальник отделения травматологии, – спокойным, почти домашним голосом представился высокий седеющий мужчина, зашедший к нам в сопровождении всего персонала отделения. – Наслышан о вашей одиссее. Вы просто молодцы, что смогли выжить. Непросто это было. Как самочувствие сейчас? Какие проблемы?

– Помимо спины, очень болит грудь, правая рука и правая нога, все, что попало под боковые удары лавины. Может, посмотрим? – с надеждой спрашиваю я.

– Посмотрим, конечно. Но смысла большого в этом нет. Имея такие переломы позвоночника, думать о переломанных ребрах просто несерьезно. Срастутся ребра за пару недель. Главное сейчас, это растянуть ваши спины, хоть немного уменьшить компрессию. Поэтому лежите на растяжке и отдыхайте. Нездорово только, что с собой у вас нет никаких документов. Да и граждане вы другой страны, а у нас сейчас лечение по страховым полисам. Но будем лечить. Вы же наши братья-белорусы, соседи, как не помочь, – с улыбкой закончил доктор. – Попрошу нашим белорусским гостям уделить особое внимание, – уже очень серьезно, по-деловому обратился он к своей свите.

– Привет!!!

О, это Ванька появился в дверях. В пятнах зеленки, со струпьями запекшейся на ссадинах крови, с багрово-красным лицом, напрочь сожженным горным солнцем там, где еще оставались островки несорванной в лавине кожи, с пластиковым ошейником, поддерживающим голову, и веселыми, живыми, чуть бесноватыми глазами. И с палочкой в руке.

– Привет! – второй голос из-за спины Вани.

О, а за ним Юра. На костылях, с ногой, полностью закатанной в гипс и потому так нелепо торчащей вперед. Почти с таким же, как у Ванечки, лицом, только ожогов поменьше. Но зеленки хватает. И совсем другие глаза. Очень уставшие. С темно-бордовыми белками, налитыми кровью. Смотрящие чуть в стороны, с неодинаково опускающимися веками. Глаза человека, потерявшего самого близкого в жизни друга. Глаза человека, вынесшего огромную боль. Да, Юрка, досталось тебе.

Обнимаемся, будто не виделись тысячу лет.

– Где вы лежите?

– На этом же этаже, только чуть дальше, – весело щебечет Ваня. – А Эллочка в женской палате, рядом с вашей. Нас, вообще, вчера оставлять не хотели. Раз, говорят, своим ходом от вертолета дошли, в больнице вам делать нечего. Мы и пошли на выход. На дворе почти ночь, а у нас ни денег, ни документов. И уже на пороге, видя, что Юрка хромает сильно, остановили. Осмотрели, сделали снимки. У Юрки два перелома ноги, компрессионная деформация шейных позвонков. Спрашивают, а как же ты ходишь? А Юрка отвечает, что еще в горах два перехода сам сделал. У врача глаза навыкате, ну, говорит, даешь. Быстро в гипс. У меня же с шеей еще хуже, чем у Юры, сдвиг шейных позвонков, вот и ошейник нацепили. И вывихи. Ну а остальное так, по-мелкому. Элла пока не встает, переломов у нее хватает, но к вечеру обещала к вам зайти.

По-мелкому. Многочисленные ушибы, наружные и внутренние, тяжелые сотрясения мозга. Но разве это главное? Мы живы! И все у нас получится!!!

26 июля 2005 года. Тишина. Мы лежим, и каждый думает о чем-то своем. Поворачиваю голову и вижу лицо Юры, поросшее седеющей щетиной, осунувшееся, с заострившимися чертами. Он смотрит широко открытыми глазами вверх, в потолок, не видя его, а по щекам медленно катятся огромные слезы.

– Юра, ты плачешь? Что случилось?

Юра долго молчит. Видимо, я опять вырвал его из какого-то неизвестного и пока непонятного мне мира. Лишь слезы продолжают медленно катиться из глаз.

– Я плачу от счастья, – наконец-то произносит Юра.

– Юра, о чем ты? О каком счастье ты говоришь? Мы потеряли ребят, сами все переломаны. Ни документов, ни денег. И как выбраться отсюда домой?

– Прости, Олег. Я не могу сейчас говорить. Я просто плачу. От счастья.

27 июля 2005 года.

– Юра, о каком счастье ты вчера говорил?

– Я не знаю, как описать тебе это. Вчера я прикоснулся к таинству, о котором много читал, слышал и к которому стремился всю жизнь. Божественная Благодать и Любовь спустились на меня. Вчера я пережил то, ради чего стоило прожить всю жизнь и ради чего я шел сюда. Ведь в это путешествие я отправился не за адреналином и не для удовлетворения своего Эго. Я хотел прикоснуться к русской Шамбале, и вчера я прикоснулся к ней. И я чувствую, что ребята попали Туда. Я радуюсь за них. Нашей земной логикой, в которой каждый из нас отождествляется лишь с телом, постигнуть это невозможно. Я даже не смогу об этом сказать родственникам погибших ребят. Они не поймут… Сейчас…

А наше земное счастье? Встать утром на свои ноги и дойти до туалета. И почувствовать на лице капли дождя, нежного летнего или нудного и колючего поздней осенью. Все равно. И ощутить боль, которая дается нам свыше как испытание или как напоминание об ошибках. Все в радость! И я уверен, мы встанем на ноги! И пойдем! Сами! Без костылей и каталок! И поднимемся на Белуху!!!