Хранящие вечность (стр. 6 )

Осматриваемся. Так вот почему изменилось место. Мы лежим совсем на другом склоне. Смотрю вверх. Получается, что наша палатка, разогнавшись в лавине, упала с высоты метров тридцать. Элле и Юре Гончару повезло чуть больше, у них перепад, т. е. вертикальный полет уложился метров в пятнадцать. Склон, на котором мы сейчас лежим, резко идет на уклон, потому так и вышло.

Палатка Жоры стояла поперек падающей лавины, Жоры в ней не было, дно оказалось не сцентрировано, палатку стало вращать, порвало, Юру и Эллу из палатки выбросило и понесло по склону. Склон закончился, и получи свободный полет вниз, на другой склон. Высота падения была меньше, чем у нас, но, видимо, падали, вращаясь, оборвали об шершавый, как наждачка, фирн кожу с открытых частей тела – лица, рук. Потому и нижний склон весь в крови. Мы же мчались в лавине в палатке, в ней и падали. Десантниками стали, вместо парашюта – палатка. Все-таки четыре квадратных метра, может, хоть чуть скорость и погасили. Ведь тридцать метров! Спрыгнуть с крыши девятого этажа и приземлиться на жесткий фирновый снег. На попу. И уцелеть. Непостижимо! Конечно, переломы – и позвоночники, и ребра. Но если бы остались на верхнем склоне – закатало бы всех заживо, как в бетон. Палатки Володи нет вообще.

– Как повезло нам. Уцелеть в ледяной мясорубке. Упасть с такой высоты и опять остаться в живых, – подводит итог Юра Томá. – Такая высота. Ангелы оборвали крылья, опуская нас. На ладошке опустили.

– Да, повезло, – соглашаюсь я. – Чудо.

Да, одним словом – чудо. Не первое и не последнее в этом походе. Но что есть чудо? Как мало еще мы знаем о нашем мире, о Вселенной, о законах ее жизни и развития. Быть может, чудо не противоречит законам природы, оно лишь противоречит нашему сегодняшнему представлению о природе. И просто нам еще рано уходить?

«А небесный калькулятор ни на миг не собьется

и мгновенья, как вино, отсчитает и прольет, что не вместит…»

– так, кажется, у Митяева? Не все еще отсчитали небесные часы?

– Ванечка, расскажи, а как уцелел ты?

– Когда пошла лавина, Володя подбежал к палатке, крикнул. Я выскочил из спальника, через второй выход высунул голову, и меня сразу вырвало огромной силой из палатки и понесло. Я попытался выставить вперед руки и плыть, как под водой, всем телом. Вложил все силы, без остатка. Повезло, не встретил по пути ни одной глыбы, как снаряды, они проносились рядом. И опять повезло, вынесло на край языка лавины. Помяло, конечно, сильно. Отлежался чуть, осмотрелся. Пустой склон, ничего и никого, только впереди из-под снега чьи-то ноги торчат. Подбежал. Это был Володя. А дальше вы все знаете. Палатка, в которой остался Кирилл, пропала. Как и Кирилл. Как и Жора. Вот, вчера нашел Жорины очки, одного стекла нет. – Подождал и добавил: – Если бы Володя не поднял меня криком, не выскочил бы из палатки. Спас он меня!

Да, Ванечка, и тебя, и всех выживших в этой мясорубке. И Володя, и Жора не думали о себе в последние мгновения жизни. Большой воли и духовной щедрости люди. Ценой своей жизни дали нам шанс: приподняли нас, выдернули тебя. И ушли. Пусть земля будет небом для них.

– Сегодня я пойду на Томские стоянки за помощью. А теперь давайте займемся туалетом. По очереди.

Туалет – это сейчас самое сложное. Вчера это мероприятие вымотало и душу, и тело. После Ваниных слов все начинают шевелиться, копошиться, выбираться из спальников. Смотрю на ребят. Юра Гончар и Элла присаживаются, значит, с позвоночниками у них порядок. Но внешний вид ужасен. Лица в сплошных ссадинах, опухли, белки глаз налиты кровью, под глазами огромные синяки. Юра подавлен – молчит и смотрит вдаль. Элле тоже становится все хуже. Она раскачивается из стороны в сторону, придерживая левой рукой правую, пытается успокоить боль. Да как ее успокоишь, когда все переломано, отбито, порвано. Ванечка крутится в основном возле нее.

Для туалета приспособили миску Шурика. Что уцелело, то и приспособили. Миска прошла крещение, на ней пять больших вмятин.

Как прост для здоровых и как сложен сейчас для нас этот процесс оправления естественной человеческой надобности. Но выхода нет, надо пописать. Минут пятнадцать уходит на то, чтобы вылезти из спальника, расстегнуть куртку и комбинезон, благо, что не нужно его снимать, все предусмотрено. А дальше переваливание на бок – ничего не получается, вставание на четвереньки – опять ничего, опять на бок. Томá подставляет мисочку, а результата нет. Что-то в переломанной спине мешает - нет сигнала, клапан не открывается, хоть плачь. Пот течет градом, боль рвет спину. Ничего не делал в жизни сложнее. И безрезультатное влезание обратно в спальник. А вопрос-то остался. Ловлю себя на мысли, что абсолютно не чувствую стыда, ни от того, что пытаюсь сделать это на глазах у всех, ни от того, что это рядом пытаются сделать другие. Вот так быстро можно отбросить все условности нашего социума, и по меркам цивилизованного мира стать животным. Но у нас сейчас совсем другие мерки, и мы выживаем по ним. Главное – это сохранить человечность по отношению друг к другу.

– Олег, – обращается Юра Томá ко мне. – Здорово, что у нас есть Ванечка. Но он молод, может и дров наломать. Да и психологически выдержит ли. Ванечкой потихоньку управлять надо. Так что принимай руководство на себя. Руководителем групп ходил ты не раз, и теперь сможешь, я уверен. Да и звание полковник обязывает. А пока давай вместе о хорошем думать. О том, что распогодится и какая-то группа пойдет на Белуху по нашему маршруту. Надо прокладывать ей дорожку. Вместе мы это сделаем быстрее. Помогай.

Мы начинаем прокладывать дорожку – думать о хорошем. О чистом солнечном небе, о ребятах, стремящихся к вершине, о чашке горячего чая. А туман все гуще. И снег, снег, снег. Он покрывает наши с Юрой спальники и, конечно, подтаивает. Мы стряхиваем его, но достаем только с груди. Иногда подходит Ванечка, стряхивает снег с ног.

У нас с Юрой одинаковые пуховые спальники Arctic 1500, но приобретались в разное время. И чуть разное внешнее покрытие. И это «чуть» сейчас оказывается очень критическим. Его спальник не впитывает влагу, а мой тянет, как губка. Пух намокает, а от мокрого пуха толк, как мертвому от припарки. А ведь предупреждали девчонки-продавщицы в магазине туристического снаряжения: «Нельзя в серьезные горы с пухом. Если намокнет, то тепло не держит, а сушить негде. Берите спальник на синтетическом утеплителе, он и мокрый тепло держит. Хуже, конечно, чем сухой, но держит». Думал - очередной бизнес-трюк. Ан нет. Да и кто же знал, что все так обернется.

Из записной книжки:

«21.07.05г. …Сейчас 13.00. Туман, снег. Думаем, что завтра Ваня попробует выйти на Томские. Надежда только на чудо. Пока будем ждать… Только что сошла очередная лавина…»

Часа в два распогодилось. Ванечка быстро собрался, схватил ледоруб и побежал на Томские стоянки. Не знаю, правильно ли это. Без кошек, без жумара. Как он спустится с Делоне? Да, Ваня молод, силен, опять же ситуация обязывает включить все ресурсы и тела, и души. Я был против, но промолчал. Шансы дойти минимальны, практически равны нулю, но и без помощи нам просто не выжить. Шурику и Элле все хуже, да и остальные не похожи на выздоравливающих. Лежим и обсуждаем ситуацию с Юрой Томá. Внезапно опять натянуло тучи, и вновь ветер завертел густую снежную карусель. Ну все, теперь без вариантов. В такой метели при практически нулевой видимости Ваня и до Делоне не доберется, заплутает, замерзнет.

– Нужно было Ване записку в карман положить, указать, кто и откуда он, где мы лежим. Вдруг замерзнет, документов-то никаких, – говорю я Юре.

– Поздно, что теперь об этом. Если погибнет, будем лежать, пока не схватятся переломы. Потом поползем. Суток сорок без еды протянем.

Все верно, поползем. Сидушки примотаем как наколенники, кому не хватит, порвем коврики, и поползем. Вот только сорока суток у нас нет. Да, здоровый волевой человек может прожить такой срок без пищи, но при условии, что есть вода и тепло. Мы же без движения лежим на леднике, при этом полтела на коврике, половина на снегу, очень холодно, переломы более чем серьезны и неизвестно, что с внутренними органами, без воды, и все это происходит на высоте 3.900 метров. Каждый из этих факторов убьет нормального человека за сутки. Я понимаю, что Юра больше говорит это только для поддержания духа и сам в это не верит. И я знаю, что он знает, что я не верю такой долгой сказке со счастливым концом. Вот такая философия. И потому я просто молчу, сказать нечего, надо ждать и надеяться. На что? Опять на чудо. А вариантов чудес немного. Вернее, три. Первый вариант – спуск Вани на Томские стоянки. Да, очень сложно, без снаряжения почти невозможно. Второй – восхождение какой-то другой группы по этому маршруту и выход на нас. Но пока не восстановится погода, ждать бесполезно. Третий – выбираться собственными силами. Если погибнет Ваня, и никто случайно не выйдет на нас. Отлежаться неделю, не больше, и ползти к Делоне. Шанс добраться до Делоне – один на миллион, спуститься с Делоне самостоятельно с травмой позвоночника вообще невозможно. Но все равно поползем. Без вариантов. Упасть с высоты тридцать метров на пятую точку, перед этим пролететь в ледяной мясорубке двести метров и отделаться переломанной спиной, оборванными ребрами и еще неизвестно чем, но все-таки выжить – думаю, шанс был ненамного выше. Ангелы помогут, нужно только попросить их об этом.

– Вернулся я! – раздался внезапно голос Ванечки. – Метет сильно, ничего не видно. Успел, пока мои следы не замело.

– Молодец, умница! – обрадовались мы.

Вот опять к нам вернулся хоть какой-то шанс.

Через пару часов опять открылось окошко, перестал идти снег.

– Пойду, обойду все, возможно, найду что-нибудь, – сказал Ванечка и ушел.

Очень хочется пить. Понемногу посасываю снег. И хочется писать. Начинаю длительный процесс очередного вылезания из спальника. Юра поддерживает мисочку. Удалось. Вместе с мочой в миску падает камень на пять миллиметров. Бывало в жизни и такое. Но раньше такой камень выходил с дикой почечной коликой, а сейчас мирно плюхнулся в миску. Боль в теле такая, что заглушает все остальное. И любая почечная колика сейчас – легкий шорох. Смотрю на миску: теплая жидкость – как хочется пить! Практически готов, какая разница, что пить, главное – пить. Ладно, еще чуть подожду. Камешек – в карман, остальное выплескиваю за голову. И опять муки: влезание в спальник, застегивание молнии, которая заедает, заползает собачкой на ткань.

– Ну, живем, ребята! Откопал чей-то рюкзак, а в нем кошки, жумар, веревка, карта Катунской подковы, шесть плиток шоколада. Теперь жду погоды и вперед. А теперь давайте скушаем шоколадку. Шесть плиток – шесть дней!

Ваня отламывает всем по кусочку шоколада. Медленно рассасываю свой кусочек, по чуть-чуть добавляя снега. Голода нет, съедаю для поддержания жизни. Главное сейчас то, что Ваня нашел снаряжение. Все, что надо, дал нам Господь, пусть по минимуму, но дал.

– Ванечка, дай мне карту, – прошу я.

Отмечаю на карте крестиком место, где мы лежим, пишу записку Ване, где кратко описываю, что произошло.

– Понимаешь, Ваня, все может случиться с тобой. А записка в кармане и карта с отметкой для нас еще один шанс.

– Понимаю, – отвечает Ваня и укладывает записку себе в карман.

Наступает вторая ночь. Подмораживает. И опять пошел снег. Спальник совсем сырой и почти не греет. Коврик заканчивается под поясницей, поэтому за сутки спальник снизу под попой промок насквозь, пух натянул воды, лежу почти в луже. Во всяком случае, при любом повороте тела явственно чувствую, как в комбинезоне чавкает вода. Мерзнут ноги, пальцы чувствую все хуже. Постоянно пытаюсь шевелить ими, это помогает, но не надолго.

Да и у ребят не весело. Юра Гончар молчит до сих пор. Шурик перестал отвечать на вопросы. У Эллы начались проблемы с сознанием. Она периодически садится и начинает снимать куртку, рукавицы. Руки у нее выглядят плохо, цвет мертвенно-серый. Лишь Юра Томá держится молодцом. Мы постоянно с ним о чем-то говорим, и это сильно поддерживает нас. Одному здесь просто не выжить.

Как тяжело дышать. Сломаны ребра, сильный ушиб легких. Воздух с хрипящим свистом выходит через рот и уносит из тела такую драгоценную сейчас влагу. Слева стонет Шурик. Ему еще более тяжело, намного тяжелее, чем каждому из нас. Ни дома, ни семьи. Только мать и сестра. С каждым часом он все больше уходит в себя. Лежит с открытыми глазами, смотрит в небо и думает о чем-то своем, не отвечая на вопросы. Да и что тут можно сказать?

Эта ночь была самой сложной в моей жизни. Я медленно замерзал. Силы оставляли меня, и ничего нельзя было сделать. Я умирал. Очень холодно. А ночь бесконечна. Постоянно дует ветер. Он несет тучи по небу, они то затягивают его целиком, то иногда в просвете проскальзывает луна. Крупная, мертвенно бледная. Погода меняется очень быстро. Внезапно начинает идти снег и также внезапно заканчивается. Стараюсь бороться. Чувствую, что если усну, то навсегда. Вспоминаю стихи Эдуарда Асадова, его известную поэму «Баллада о ненависти и любви». Я читал ее со сцены на конкурсе, будучи молодым лейтенантом. Как давно это было. Или только вчера? Истребительный авиационный полк, гарнизон в маленьком белорусском городке Щучин, первый самостоятельный выпуск самолета в полет и первые подчиненные, подъемы по тревоге в любое время суток и работа на технике «до ввода в строй», невзирая на время, и вместе с тем беззаботная и бесшабашная лейтенантская холостяцкая жизнь – друзья и подружки, дискотеки и единственный ресторан, песни Александра Розенбаума и Бориса Гребенщикова, каждодневные кроссы и велопробеги, спортзал и баня комдива, соревнования, грамоты и призовые торты. А главное – молодость и дружба. Дружба до сих пор. На всю жизнь. И очень хорошие стихи Асадова. Фабула проста: авария самолета в труднодоступном районе, катапультирование, переломы, зима, мороз, метель… Тогда, двадцать лет назад, на конкурсе, я читал эту поэму на сцене гарнизонного дома офицеров и явственно представлял, как пытается встать и идти этот замерзающий летчик, понимая, что до утра ему просто не дотянуть. Как хочется жить. Но шансов нет никаких, тело замерзает, воля слабеет… И как просто закрыть глаза и уснуть. Уснуть навсегда.

Но нет! Его спасает любовь. Любовь к самому дорогому для него человеку. И ненависть. Любовь и ненависть порой могут стать рядом.

И вот теперь, спустя двадцать лет, я и мои друзья почти в той же ситуации, если говорить о труднодоступности района, травмах и шансах на выживание. Отличий мало, и все они не в нашу пользу. Самое страшное, что практически все неподвижны. Что сломано, что отбито? Четко понимаю, что стоит дать лишь маленькую команду своему мозгу, допустить минутную слабость, и он сразу отпустит жизнь. Сейчас это так же просто, как щелкнуть выключателем. Раз - и все. И все проблемы сразу уйдут в небытие. Уйдет и боль. Но нет! Я должен выжить! Я выживу! Опять, раз за разом, шевеля потрескавшимися губами, перечитываю про себя поэму. Я должен выжить!!!

И опять спрашиваю себя, а ради чего? Любовь-то ушла, Олег! Улыбаться и делать вид, что все о´кей? Что осталось у тебя, кроме службы, походов, друзей? Конечно, это не мало для жизни. Но и не много. А может, стоит остаться здесь? И нет проблем. И резко сам обрываю себя. Нет! А дочь? В чем ее вина? Надо выжить. И все опять придет, и счастье, и любовь, и душевный покой…

Нужна помощь. И нужна вертушка. Эх, порвать бы винтами тишину, услышать такой знакомый рев движков, свист лопастей, почувствовать на губах снежную пыль, взметнувшуюся от земли! Сколько ведь знакомых вертолетчиков, но как далеко вы, ребята. До вас пять тысяч верст… Зато Небеса совсем рядом, лишь маленький шаг…

Все холоднее. Все тяжелее удерживать мысль. Неужели все? Как просто уйти, нужно только чуть прикрыть глаза…

Я провалился в сон и сразу оказался в огромной комнате. Стены из толстых сосновых бревен светло-золотистого цвета, а на срезах сучков выступает янтарная смола, душистая и тягучая, как в детстве. У одной из стен высокий камин, он весь пышет жаром. Березовые поленья весело потрескивают, и я не могу отвести взгляд от огня. Языки пламени жадно слизывают кору, переплетаются друг с другом, улетают вверх чистые и свободные. Да и что может быть чище огня?

– Здравствуй, Олег, – раздается чей-то голос.

Оглядываюсь. В комнате, кроме меня, еще пять-шесть человек – ребята, девушки. Незнакомые, но такие доброжелательные, спокойные, красивые и добрые лица. И очень умиротворенные.

– Привет, – отвечаю я.

– Ты совсем замерз, раздевайся, грейся.

Сбрасываю куртку, подхожу к камину, протягиваю к огню ладошки. Тело медленно наливается сонным теплом, и ничего больше не нужно, хочется просто смотреть на огонь. Еще бы чашку чая…

И, как будто читая мои мысли, кто-то из ребят предлагает:

– Оставайся. У нас здесь хорошо.

Да, все, как у Асадова: «…Замерзнув вконец – оказаться в тепле, где теплое слово, да чай на столе, спирта глоток да затяжка дыма…»

Как хорошо и спокойно на душе. И очень тепло. И тело опять сильное и здоровое, только сонное. Как хочется остаться здесь и просто смотреть на огонь.

И вдруг обжигающая мысль: «А как там друзья у Белухи?»

– Ребята, где у вас телефон, мне нужно срочно позвонить! У меня друзья в лавину у Белухи попали! Нужна помощь! Сильно травмированы, спины переломаны. Без вертушки не вытащить. Я должен вызвать вертушку!

– Олег, извини, у нас нет телефона. Мы ведь тоже в горах. У Белухи.

– Ну что ж. Спасибо за тепло. Я ухожу. Обратно. К своим.

– Жаль. Смотри сам…

Просыпаюсь и сразу ничего не могу понять. Где я? Голова, как в тумане. Очень холодно. Все тело дрожит в ознобе. Рядом застонал Шурик, заскрипел зубами от боли. Вот все и встало на свои места. Мы у Белухи. Очень больно и очень холодно. И я замерзаю. Нельзя засыпать, это смерть. Пытаюсь держать глаза открытыми, но где взять силы? Сознание, как и тело, остывает и цепенеет.

Опять проваливаюсь в сон, опять попадаю в ту же комнату. Тот же камин, те же приветливые ребята. То же искреннее предложение остаться в тепле. Я почти соглашаюсь, я очень устал. Нет сил отвести взгляд от огня. И тут появляется мой любимый Дон, огромный красавец ротвейлер, проживший у нас в семье восемь лет, отважный пес с добрым сердцем и грустными глазами. Мой Дон, Донька, Доник.

Дон умер ровно год назад, 20 июля 2004 года. Ровно год. День в день. Не слишком ли много совпадений? Тогда, год назад, мы не смогли точно узнать, почему он умер. Внезапно Дон заболел. Почти месяц с супругой Ириной мы возили его по лучшим собачьим врачам, делали УЗИ, кололи уколы, каждый день укладывали на кровать и ставили капельницу. А он слабел все больше и больше, лечение почти не помогало. Скоро от пятидесяти килограммов у него осталось лишь половина. На руках по вечерам мы выносили его погулять, а он проходил пару шагов и падал. 20 июля 2004 года я похоронил его в лесу за городом, недалеко от места своей службы. В ногах у него стоит огромная зрелая береза, у головы молодой, но уже разлапистый клен. Красивое место. Я часто прихожу к Дону. Просто поговорить. И спросить совета, как у лучшего друга. И перед отъездом на Белуху я тоже был у него...

Донька подбежал ко мне. Я присел, потрепал его мощный загривок, почесал за ушами. А Донька уткнулся мне в щеку мокрым холодным носом, лизнул в лицо своим шершавым языком, затем взял зубами за полог куртки и потянул прочь из комнаты.

Я опять просыпаюсь. Ветер стих, мертвая тишина. Лишь рядом тяжело дышат ребята. Спасибо, Дон! Ты вытащил меня. Еще минута, и я бы остался в этой комнате навсегда, в комнате, где живут нормальные хорошие ребята, погибшие здесь, на Белухе. Значит, рано еще уходить.

Неужели ты, Донька, ушел в другой мир еще тогда, год назад, чтобы сегодня не пустить меня туда? Ты выстрелил лишь раз. Но в десятку. Спасибо тебе, Дон!

Светает. Луна утратила свой холодный свет, стала просто серой тарелкой, безучастной и безразличной, доживая на ночном небосклоне последний час. Какая тяжелая ночь. Выдержу ли следующую? Не знаю.

А в Минске только полночь, жаркий июльский день сменился чуть свежей ночной прохладой, на небе высыпали звезды и взошла луна. Чистая и светлая, беззаботная и шаловливая городская луна. И всего вдоволь – и тепла, и воды. И никто даже не задумывается об этом.

22 июля 2005 года. Начался третий день.

Спальник превратился в мокрую кошку. Пух сбился в комья и совсем не держит тепло.

Как хочется еще пожить. И все ниже шанс выбраться отсюда живым. Да и мертвым непросто. Мы высоко в горах, да и до ближайшего поселка Тюнгура – почти сотня километров. Тело, живое ли, мертвое ли, только на вертушке отсюда и вытащишь.

– Юра, я сегодня ночью умирал два раза.

Юра долго молчит. Да и что тут можно добавить. Мы взрослые люди, с достаточным опытом и трезво оцениваем ситуацию. Рано или поздно для каждого из нас наступит развязка. Понимать – это не значит опустить руки и впасть в панику или безразличие. Мы очень хотим жить, мы должны, обязаны выжить. И весь организм, все ресурсы души и тела брошены на решение столь непростой задачи. И пока мы побеждаем смерть. Но сильно меняется и отношение к ней. Смерть уже не кажется чем-то страшным и очень далеким. Надо уметь жить достойно. И достойно умереть. А коль суждено умереть в горах, что же, – тому и быть. Горы – не худшее место для смерти.

– Если я погибну в горах, – как-то сказал Жора Элле, – не надо меня забирать. Я всегда был счастлив в горах, хочу здесь и остаться.

Готов ли к такому варианту я? Если честно, то пока нет. Как-то неуютно навечно остаться вдали от родной земли, без могилы, без памятника, без памяти.

– Олег, надо бороться, – наконец медленно говорит Юра. Видно и у него тяжело на душе. – Если появится солнце, попробуй чуть подсушить спальник.

Опять долгое мучение с туалетом. Благо, организм понимает свои реальные возможности и ограничивается проблемой «пописать».

Ванечка делит вторую шоколадку и опять уходит на верхний склон.

Из записной книжки:

«…12.25. Все в молоке. Белая мгла. Видимость метров пять…»

Воздух, как губка, пропитан влагой. И эта влага впитывается в наши спальники, в нашу одежду. Надо трезво смотреть на события. Скорее всего, я не смогу продержаться еще одну ночь. Спальник вообще перестал держать тепло. Мокрая толстая тряпка, набитая комьями пуха. Комбинезон ниже пояса мокр насквозь, натянул воду снизу от снега. Внутри – чавкающая лужа. Пока спасает термобелье из Polara, но все равно очень холодно. Стопы и пальцы ног не чувствую вообще. Постоянно пытаюсь шевелить пальцами, но не знаю, шевелятся ли они. Жизнь медленно покидает тело. Жаль. Сколько еще могло быть впереди. Если найдут тела, нужно, чтобы хотя бы знали, куда о нас сообщить. Делаю краткие заметки в записной книжке: состав группы, кто руководитель, откуда прибыли, где отметились в погранзоне и т. д. Оставляю записи и для своих родных. Лучше сделать это сейчас: днем, пока есть силы. Быстро набрасываю слова, они ложатся сами собой, просто, быстро, обыденно, как будто я делал это много-много раз.

Из записной книжки:

«Лерочка!

Я люблю тебя больше жизни!

Если со мной что-то случится, прости, что не смог помочь тебе во всем. А так хочется.

Целую крепко.

Папаня.

Ирина.

Жаль, что ты теперь уже не та Иришка, которую я когда-то повстречал. Что-то не получилось.

Прости меня, если что не так. Я тебя любил очень долго.

Будь счастлива.

P. S. Перевези меня в Минск.

Мама!

Извини, что не позвонил из Новосибирска.

Я тебя очень люблю.

Крепись. Мы же вечны.

Твой непутевый сын.

Целую».

Ну вот, главная работа позади. Хоть какая-то память о себе. Вытаскиваю из нагрудного кармана куртки мой оберег. Это маленький человечек, сделанный из разноцветных бусинок. Фенечка, как говорят дети. Его очень давно подарила мне дочурка, провожая меня в очередной поход. Мы стояли на остановке, подошел автобус, она достала фенечку из кармашка, протянула мне. И заплакала. Да и у меня комок подкатил к горлу. С тех пор этот оберег со мной всегда в походах. Вытащит ли он меня в этот раз? Должен. Как же иначе. Кто же Валерию под венец поведет, если не я? Как ты там, моя дочушка? Я должен, я обязан вернуться домой живым! Надо бороться, бороться до последнего вздоха!

Смотрю на Эллочку. Состояние у нее все хуже. Кисти рук и пальцы стали чернеть. И что-то происходит с сознанием. Она постоянно заговаривается. Вот и сейчас:

– Ребята, мы уже в Минске? – голосом полным боли и тоски спрашивает она.

Все молчат.

Элла садится и стаскивает пуховую безрукавку Шурика. И никто не может ее остановить. Нас она не слушает, вернее, просто не понимает, а Ванечка еще не пришел. А может, мозг Эллы специально отключил сознание, как автомат защиты сети выбивает пробки при высоком напряжении. Пожертвовать малым, чтобы не потерять все? Ведь психологически ситуация для нее самая тяжелая. Потеря Жоры, своя боль. И самое главное – она же женщина, и по своему природному предназначению ей рожать надо, да детишек воспитывать, а не медленно ожидать прихода своей смерти в горах.

И тем не менее Элла молодец. Конечно, она капризничает, но совсем потихоньку. Я даже представить себе не могу, какие истерики мы могли бы наблюдать, если бы рядом была нормальная городская женщина. Хотя какая нормальная среднестатистическая баба попрется с нами к черту на рога?! В туризме – только особые люди. Особые, как считаем мы сами. Ненормальные, мягко говоря, как считают все остальные. Туризм – это клуб. Как у охотников, как у любителей большого тенниса, как у парильщиков. В наш клуб может войти любой. И выйти. Вот остаться в нем непросто. И Элла достойный представитель женской части нашего клуба. Держись, Эллочка!

У Шурика состояние тоже все хуже. Он закрыл глаза, отбросил назад голову, тяжело дышит. На вопрос только чуть приоткрывает глаза. И молчит. И Юра Гончар молчит, подавлен. Да и чего ожидать от ребят? Но все равно они молодцы! Каждому очень тяжело. Но только тихий стон изредка вырывается у кого-либо. Ни криков, ни жалоб, ни паники.

Психологически легче всего Юре Томá и мне. Всю жизнь, а самое главное, в юности, когда закладывается самосознание, нас учили умирать. Сразу – за Родину и партию. Потом – просто за Родину. Это нормально, ведь мы – офицеры. А офицер имеет одно право – идти на смерть, защищая свою землю или просто служа Отчизне. Непростое право. И за это Родина дает ему возможность пораньше уйти на пенсию, чуть лучше кормит да одевает. Конечно, не за толстым слоем масла на хлеб шли мы в военные училища. Да и кто думал о материальной стороне в семнадцать лет, живя в нашей нормальной советской стране?! В стране без киллеров, детоубийц, бомжей, наркоманов, беспризорников и миллионеров. Конечно, смерть смерти рознь, но мозги все равно уже вывернуты наизнанку, чувство самосохранения притуплено. И сейчас это на руку, психика очень устойчива, мы постоянно обсуждаем с Юрой ситуацию, подсказываем Ванечке, что делать.

Чуть распогодилось. Выглянуло солнышко, и, конечно, сразу потеплело на душе.

– Олег, посмотри, какие красивые горы вокруг, – вдруг промолвил Томá. – Всю жизнь я мечтал вот так спокойно, никуда не спеша, полежать в горах, посмотреть вверх, полюбоваться. А то ведь на маршруте все бегом и бегом.

Действительно, даже в нашем ужасном состоянии величественная красота гор опьяняет. Они совершенны. Нечего отнять, нечего прибавить. Совершенны, как небо, по которому плывут облака, как море, каждый день разное, как полет птицы. И мы опять зачарованно смотрим перед собой на заснеженные вершины.

– Пожалуй, попробую подсушиться, – говорю Юре и начинаю потихоньку выбираться из спальника. Минут пятнадцать тяжелого пыхтения – и я стою на четвереньках. На мою спину совместными с Юрой усилиями заброшен мокрый спальник. Как белье на козлы. Более бредового действия не придумать, но пытаюсь ухватиться за любую соломинку. Через пару минут жуткая боль сковывает все тело, и я медленно опускаюсь лицом вниз. Еще минут через пять начинает идти снег, быстро перерастая в метель. Опять пытаюсь залезть в спальник, туда засыпается снег, и нет никаких сил вытряхнуть его. Спальник мокрый, тяжелый, непослушный. Или это совсем непослушно мое такое сильное и тренированное тело? От собственной слабости хочется плакать, но только крепче сжимаю зубы. Кое-как все-таки вползаю в кокон, но застегнуть молнию уже не могу. Слишком много потрачено жизненных сил.

Возвращается Ванечка. Одевает и чуть успокаивает Эллу. Обходит всех, стряхивает снег.

– Олег, а почему у тебя спальник расстегнут.

И что тут ответить. Да Ваня и не ждет ответа. Тяжело в такой ситуации искать логику, просто застегивает мой мокрый кокон.

Время тянется медленно.

– Олег, – обращается ко мне Томá. – Шурик умирает.

Я лежу на правом боку и вижу только Юру. Он же лежит лицом ко мне и видит Шурика. И спокойным голосом рассказывает, что с ним происходит. И я так же спокойно слушаю. Умирает мой друг, а я не могу даже повернуться и посмотреть на него в последний раз. И я знаю, кто умрет следующим. И следующим. И следующим. И кто умрет последним. И каким по счету буду я. Открытая книга, к гадалке не ходи.

– Шурик совсем тяжело задышал, кадык ходит вверх-вниз. Ванечка ему искусственное дыхание делает, рот в рот, – медленно, обыденно, без всякой интонации, как о чем-то каждодневном и совсем не важном, говорит Юра. И нет в этом никакой его вины. – Все. Глаза закатились. Умер.

Ванечка совсем в растерянности.

– Ванечка, – говорю я ему. – Не трогай пока Шурика. Пусть лежит. Надо дождаться, когда он остынет. Это смерть, и если повезет и мы выживем, то придется еще доказывать, что и как произошло. А совсем тело остынет, будешь делать погост. Живые с живыми, мертвые с мертвыми. Вот туда, в сторону метров на десять, нашего Шурика оттащишь.

Через полчаса Ванечка оттащил тело Шурика в сторону.

– Ванечка, – опять обращаюсь к нему. – Сними куртку и носки с Шурика и одень на Эллу, ей очень плохо. Ничего не поделаешь, надо выживать. Шурик простит и поймет нас.

Из записной книжки:

«22 июля в 17.00 умер Шурик. Умер почти тихо. Ванечка отнес его в сторону…»

Ваня одевает на Эллу вещи Шурика.

– Ребята, Элла долго не протянет. Надо ее греть, – говорит Ваня. – Я из двух спальников, Гончара и Шурика, сделаю на троих систему. Положим туда Олега, у него спальник уже никуда не годен и Юру Гончара, а между вами Эллу. А спальником Эллы вас укрою.

Понимаю, что лежать в системе с непоседливой Эллой будет непросто, не один удар получу в свой хребет. Но выхода нет. Элла не выживет одна. Да и я не протяну долго в своей мокрой кошке.

– Ванечка, я совсем не чувствую ног. Посмотри, что с ними, – прошу я его.

Ванечка быстро из двух спальников делает систему, т. е. один широкий спальник. У Гончара и Шурика спальники одной фирмы, типа одеяло, с одинаковыми молниями, и поэтому они вполне подходят для этой цели. У меня и у Юры спальники-коконы, молния не донизу, и под систему они не подходят. Окончив со сбором системы, Ванечка принимается за меня. Аккуратно стаскивает ботинки, снимает носки.

– Ну, как? – спрашиваю я.

– Нормально, – отвечает Ванечка. В голосе только мало энтузиазма. Да и откуда ему быть. Ясно, что ноги обморожены.

– Не почернели хоть? – спокойно переспрашиваю, как будто речь идет о старых ненужных носках. – Попробуй разотри их и смажь «Финалгоном».

Ванечка растирает мои стопы, пальцы, согревая их теплом своих рук, теплом своего сердца. А я лежу и совершенно ничего не чувствую. Я отдельно, стопы отдельно. Ваня густо смазывает стопы «Финалгоном», и опять никакой реакции.

– Может, отойдут, – сам себе говорю я. – Ботинки не обувай, буду в одних носках.

С помощью Ванечки вползаю в систему. Тесновато, но тепло и сухо. Сухо, если считать сухим мой промокший комбинезон. К телу медленно возвращается жизнь. И Элла чуть согрелась между нами и успокоилась, задремала.

Спасибо тебе, Шурик. Всю свою жизнь ты жил не для себя, а для других. Ты отдавал свои вещи, чтобы согреть других, прыгал в холодную воду, чтобы столкнуть чужой катамаран с камней, подставлял плечо под самый тяжелый груз. А главное, ты всегда мог отдать кусочек своего сердца, своей души, ничего не требуя взамен. И даже теперь, потеряв самое дорогое – жизнь, ты опять помогаешь нам. Мы все в неоплатном долгу перед тобой. Хотя какие могут быть долги между нами?! Мы всегда все делили поровну – и радость, и горе. Спи спокойно, Шурик.

К вечеру распогодилось. Ванечка привел все самые важные дела в порядок. И внезапно, подхватив рюкзак со снаряжением, быстрым шагом ушел в сторону Делоне.

– Скоро буду, ждите, – только и сказал он на прощание.

– Что случилось? – спросил у меня Юра.

– Не знаю. Скоро начнет темнеть. Может быть, услышал Ванечка что-нибудь или почувствовал. Будем ждать.

Ушел из жизни Шурик. И ничего не изменилось. Вершины гор так же величественны, так же неприступны, так же жестоки и вместе с тем благосклонны к нам. На первый взгляд, им нет никакого дела до нашей судьбы, да и что наша мимолетная жизнь в их жизненной вечности! Песчинка, миг, вспышка молнии. И наши проблемы – карьерный рост, глупые обиды, какие-то бумажки, называемые деньгами. Да и само слово – проблема. Как привыкли мы в нашей городской цивилизованной жизни любую мелочь считать проблемой. Переживать, тратить силы, здоровье, свои и чужие нервы. И только получив чуть более сложную жизненную задачу, мы перестаем думать о предыдущей, считая ее мелочной. А здесь одна жизнь уходит за другой, и совсем не важно, кто ты – полковник или сержант, рабочий или чиновник. И сколько у тебя денег там, в городе. Все эти бумажки я променял бы сейчас на кружку горячего чая для своих друзей, для уходящей из жизни Эллы. Главное здесь – это искренняя дружба, взаимовыручка, помощь. В одиночку каждый из нас давно бы уже погиб. Это горы, а не среднеевропейская равнина. И только доброе слово, теплый взгляд позволяют нам держаться. И плечо друга, настоящего, готового на все, на любую жертву ради тебя. Ни за что, просто так, потому что это в крови и не подлежит никакому пересмотру. Да и о какой выгоде можно говорить, ставя на весы свою жизнь. И потому мы еще живы. Мы должны держаться! Пусть из последних сил, но держаться. И мы должны выстоять! Чего бы это ни стоило.

А вокруг стоят горы. Они стояли и будут стоять, независимо от того, живы мы или нет. Многое успели увидеть они. Счастливые улыбки поднявшихся на вершину, слезы их радости и слезы печали у тех, кто потерял здесь своих друзей…

«…Горы не жестоки и не милостивы. Горы ничего не чувствуют...» – так говорилось в одной из статей, которые бумажной лавиной посыпались в печать в конце июля того страшного года, лавиной, засыпавшей нас в очередной раз, и живых, и мертвых. Возможно, так и есть. А может быть, все совершенно иначе? Кто ответит?

Я могу ответить лишь за себя. Я верю, что горы обладают своей, непонятной для нас силой, своим разумом, своими чувствами. Как и реки. Как и вся природа, окружающая нас. Горы слушают нас. Видят нас. Впускают или нет в свою жизнь. Позволяют подняться на вершину или сбрасывают вниз. Почему? Не знаю, пока я не готов ответить на этот вопрос.

Солнышко опустилось за хребет, но еще светло. Все молчат. Каждый думает о чем-то своем, личном. Сколь хрупка жизнь. Мы строим планы на десятилетия вперед, не подозревая, что за углом нас поджидает «своя лавина». Живем завтрашним днем, ожиданием отпуска и поездки в Крым, Нового года, дня рождения, заработной платы. Приходим на работу в понедельник и ждем, когда закончится трудовая неделя и наступят выходные. И так час за часом, день за днем, месяц за месяцем, год за годом. И вдруг «лавина» – случайная, на первый взгляд, беда, либо болезнь, либо просто старость. И внезапно мы понимаем, что жизнь ушла. И не будет ни завтра, ни послезавтра. А что осталось позади? И, на самом деле, то, что сделано, главное ли это? И ради чего каждый пришел в этот мир?