Хранящие вечность (стр. 5 )

Но рассмотреть это я смог лишь сейчас, глядя на фотографии. А тогда облака, густые и плотные, грязновато-серые, как слежавшаяся вата старого матраса, мгновенно окутали хребет, стоящий впереди, закрыли белесой пеленой тумана наши глаза. И опят пошел снег.

Господь давал нам еще один шанс. И мы опять упустили его.

– Готовность десять минут, – объявляет Жора.

Здорово, все отдохнули, покушали. А после обеда, горячего, обжигающего, согревающего теплом изнутри, всегда поднимается настроение. И опять все готовы идти шаг за шагом, неотвратимо, вперед на встречу со своей желанной. С вершиной. Чтобы увидеть ее, попросить разрешения прикоснуться к ней, впустить в свое сердце, и оставить частичку своего сердца здесь. Не покорить, как любят писать в толстых глянцевых журналах, а слиться воедино.

Покорить… Только здесь, в горах, можно понять никчемность этого слова по отношению к вершине. Это там, внизу, в городе, человек – «царь природы». Там, где и природы-то не осталось, одни асфальтовые джунгли, горячая вода да унитаз с подогревом, а самые страшные животные – крыса на свалке да таракан на кухне. Легко называть себя «царем», чувствуя полнейшую безнаказанность. Вырубать леса, отравлять реки, бросать, в конце концов, окурки на остановке троллейбуса. Верх «царственности» – пластиковый мусор, оставленный в лесу после пикника. Верно, царское ли это дело, убирать за собой? На охоту «царь» выходит с нарезным карабином, при малейшей опасности охотится с вышки – как бы чего не случилось. «Такова жизнь…» – вот что он любит повторять перед видеокамерой, нежно поглаживая убитую косулю. «Царь», у которого от безнаказанности давно помутился рассудок. Если ты воин – уравняй шансы, выйди на медведя с ножом. У него клыки, когти, у тебя – нож, рогатина. Нет! Страшно! Да и зачем? «Царь» всегда найдет оправдание для своих мерзких поступков. Да и не мудрено, ведь он такой умный. Он умеет писать, говорить, делать оружие. Единственный из живых существ на Земле, он убивает себе подобных ради удовольствия, а не ради еды. «Царь» может покорить все!

Каждый из нас – маленькая-маленькая частичка, которой на миг позволено попасть в этот чудесный мир. Мир, где светит солнце, шумят леса, текут реки. Год за годом, десятилетие за десятилетием, тысячи, миллионы лет. Появлялись и исчезали города, страны, цивилизации, а горы все также стоят в своем гордом величии. И никто никогда не сможет покорить их!

Часто мне стыдно, что я тоже человек. Я не хочу быть «царем»!

Мы с Юрой протерли снегом котлы, сложили весь кухонный инвентарь и передали дежурство Кириллу и Володе. Вечер свободен, если погода позволит можно с фотоаппаратом кадры поискать, в записную книжку пару строк черкануть. Но пока думать об этом рано, еще шагать и шагать. Сегодня по плану нужно максимально подойти к вершине.

Метров через триста подходим к новому склону, который большой, практически горизонтальной площадкой уходит вперед к уже невидимому в серой снежной мгле хребту. Влево склон тянется вдоль хребта к перевалу ТКТ, а справа просто обрывается вниз. Перепад высоты этого склона над нашим метров тридцать. Подниматься будем по снежному лотку с наклоном градусов сорок пять. В лотке уже провешена новая тридцатиметровая веревка, оставленная альпинистами Красноярска, нашими соседями по ночлегу на Менсу. Спасибо, ребята. Кошки на ноги, ледорубы в руки. Вперед.

Вот и забрались. А видимость все хуже. И одна за другой сходят две лавины со стороны перевала ТКТ, с места нашего дальнейшего маршрута. Одна из них снежная, шуршит, как гигантская змея по сухому песку пустыни, вторая ледовая, грохочет, как сотня курьерских поездов в дуэте с десятком артиллерийских установок.

Жора и Володя анализируют ситуацию, привязываются к местности по карте.

– На сегодня все. Ставим лагерь здесь. Дальше на перевал ТКТ идти нельзя, участок лавиноопасный. Завтра, скорее всего, если погода позволит, штурмуем вершину с другой стороны, по скальному хребту справа, - подводит Жора итог.

Время – 14.30, барометрическая высота – 3.830 метров.

Обходим площадку. Трещин, вроде бы, в радиусе тридцати метров нет. А дальше и ходить не надо. На душе неспокойно, стоянка, мягко говоря, не нравится. Но и вариантов не видно. Справа обрыв, слева грохот, как на учениях танковой дивизии, да и позади лавины шумят. И никакой видимости.

Володя и Жора совместно со своими палаточными компаньонами уже определились с местами под палатки и вовсю машут ледорубами, выравнивая и чуть углубляя площадки. Вот в ход уже и кошки на растяжки палаток пошли, а мы нашим экипажем все бродим вокруг и никак не можем определиться с местом ночевки.

– Давай, пожалуй, здесь, – предлагает Юра Томá.

Приступаем к работе. Минут через пятнадцать, когда место под палатку почти готово, Юра морщится, качает головой и выдает:

– Не нравится мне это место. Ищем дальше.

Мне оно тоже не нравилось. И вообще на этом склоне оставаться не хочется. Все мое внутреннее Я протестует. А что делать? Вариантов-то нет. Хоть в воздухе зависни.

Опять долго бродим по площадке и никак не можем определиться. То Юра не доволен, то Шурик, то я. Самое интересное в том, что в радиусе двухсот метров ландшафт практически совершенно одинаков. Ребята, наблюдая за нами, начинают похихикивать. А нам не до смеха.

Наконец совместное, всех устраивающее решение найдено. Дружно машем ледорубами, готовим квадрат под днище.

– А как сориентируем палатку? – обращается ко мне Юра.

– По лавине, – говорю я как о чем-то вполне неизбежном и определенном. – Лавина, если пойдет, то оттуда, – махаю в сторону хребта. – Значит, к хребту – головой, к обрыву, где поднимались, ногами. Выскакиваем и действуем по ситуации – уходим либо вправо, либо влево. Ничто не мешает.

– Логично, – подводит итог Юра.

Так и выставляем палатку, по предполагаемому направлению предполагаемой лавины. Лагерь получился очень компактным, между палатками не более пяти-шести метров. Впереди, ближе к хребту, палатка Володи. Левее её и чуть назад – палатка Жоры. И, наконец, наша, ещё чуть дальше, строго за палаткой Володи.

Все делаем очень качественно и надежно: вмораживаем кошки на растяжки, туда же идут два ледоруба, третий – под древко флага. Наконец-то влезаем во внутрь нашего маленького и такого уютного в горах жилища. Расстилаем коврики, сбрасываем, толкаясь боками друг о друга, промокшие камуфляжи, переодеваемся в сухое белье, сухие теплые комбинезоны, расстилаем спальники. Все, можно и передохнуть. Достаю свой блокнот и делаю краткие пометки.

Из записной книжки:

«19.07.05 г. …Видимость не более десяти метров. Снег сменяет туман, и так без конца. Сильный порывистый ветер. А где-то на гребне работают альпинисты из Красноярска. Господи, помоги им…»

Ветер действительно разгулялся не на шутку. Как дикий зверь, вырвавшийся из клетки, срывает он свою злобу на нашем маленьком лагере: то сильным ударом пригибает палатки к самой земле, то треплет их резкими короткими ударами из стороны в сторону. Тент нашей палатки отзывается на порывы ветра, как крылья гигантской бабочки, попавшей в сеть к пауку. Сильные редкие удары тентом по внутренней части палатки сменяются мелким и частым стуком, и опять сильный удар, и опять изгибается углепластиковый каркас в немыслимую дугу.

Вместе с Юрой вновь натягиваем ботинки и вылезаем наружу. Еще раз проверяем растяжки, кое-что переделываем, стряхиваем снег с тента. И опять быстро ныряем в палатку.

Юре явно не сидится на месте. Внешне он спокоен, но я то чувствую: нервничает. Через десять минут он опять вылезает наружу. Как медведь-шатун долго бродит вокруг. Наконец возвращается, внося очередную порцию холодного воздуха и снега на одежде.

– Олег, Володин экипаж перед своей палаткой огромную гору снега нарыл. Стенку от лавины выстраивают. Не перебросит ли лавину через эту стенку и палатку Володи, как через трамплин? И прямо на нас. Ты как профессиональный специалист по прочности посмотрел бы. Может, нам лучше еще раз переехать?

Мы с Шуриком уже забрались в спальники, чуть согрелись и вылезать нет никакого желания. Но надо.

Опять натягиваю ботинки. Вылезаю, осматриваю стенку. Защита, скорее, психологическая, хотя ребята и потрудились на славу. Но что такое пара-тройка кубов снега, насыпанных горкой перед массой лавины в сотни, тысячи, а то и десятки, сотни тысяч тонн, разогнанных до скорости ста восьмидесяти километров в час?! Соринка на пути бронепоезда.

– Юра, – влезаю обратно в палатку, – эта стенка для лавины, как лист бумаги для пули.

Странно, но всех, и меня в том числе, это объяснение успокаивает. То есть получается, если лавину перебросит через палатку Володи сразу на нас – это плохо, и надо искать новое место, а если эта же лавина сметет сразу всех – это тоже плохо, но новое место искать не надо. Вот и вся философия – формальная логика, кажется.

На душе неспокойно, и я опять вылезаю наружу. По лагерю бродит Ваня и поглядывает на хребет. Переживает, непогода у нас, а наверху еще хуже. Как там красноярцы? Каждый думает об этом же. И о том, что завтра пойдем мы. А если такая же погода?

Опять чуть растянуло тучи по краю хребта, и вот, о, счастье, видны фигурки, бредущие по леднику вниз. Одна, вторая, дружно считаем мы, пятая, шестая… А где еще двое? Минуты томительного ожидания. Но наконец-то на ледник из каменных россыпей выходят еще двое. Эх, чайком бы горячим ребят угостить, но Володя и Кирилл еще не вскипятили воду.

Практически все высыпали из своих палаток. Вот и красноярцы. Первым идет молодой коренастый мужчина лет тридцати пяти. Смуглое, загорелое волевое лицо, крепкая фигура, уверенный взгляд, прекрасная экипировка. Человек, знающий себе цену. И, несомненно, имеющий ее. Явный лидер. И, конечно, немножко пижон. Да и как без этого в тридцать пять, когда позади тебя три девчонки.

– Джек, – протягивает он руку, здороваясь с каждым. И улыбается красивой белозубой улыбкой.

– Ну как, успешно?

– Нормально. На Белуху поднялись, вот только погода никакая, наверху вообще ничего не видно.

Вся группа красноярцев в сборе, три девушки, пятеро парней-мужчин. Сейчас так сложно определиться с терминологией: девушка-женщина, парень-мужчина.

Жора и Володя как наши самые главные начальники беседуют с Джеком как самым главным их начальником. Жора и Володя уточняют маршрут прохождения, сложные участки, их особенности, категорию сложности участков маршрута. По поводу категории сложности начинается спор. Дело в том, что наша группа относится к горным туристам, красноярцы – к альпинистам. Идем одними маршрутами, а называемся по-разному. И по квалификационным документам один и тот же маршрут или участок маршрута для горных туристов и для альпинистов имеет различные номера категорий. Жора только вышел из палатки и в своем спортивном костюме с пузырями на коленях смотрится внешне совсем непрезентабельно и явно проигрывает «молодому тигру» в фирменной экипировке. Джек чувствует это, чуть рисуется, ведет себя более напористо. Жора очень мудр, но тем не менее клюет на вызов и втягивается в спор, начинает кипятиться. Джек даже не предполагает, что мужчина с пузырями на коленях – мастер спорта по горному туризму, тренер «снежного барса» Пита, т. е. Петра Васильевича Коноплева, да и вообще величина в этом деле. И в серьезные горы «по-взрослому» Жора уже ходит столько лет, сколько прожил Джек от момента своего рождения. Одним словом, вожак стаи – мудрый и чуть седой волк.

Как ни странно, спор прекращает Джек, переводя все в шутку:

– Да о чем, ты. Круче нас всех только яйца.

Жора моментально остывает. На самом деле, какие могут быть споры у вершины Белухи.

– Джек, нас перед подъемом на Делоне зацепила лавина. Осторожнее там, – мягко, по-отечески предупреждает напоследок Жора. – И если встретите два ледоруба, оставьте у спасателей на Томских.

– Лет через двадцать вытаят из-подо льда, – произносит Джек, а затем медленно, с оттяжкой добавляет: – Белуха взяла свою плату.

Эх, если бы только ледорубы были единственной платой Белухе за возможность подняться на ее вершину.

Мы прощаемся с красноярцами, желаем им счастливой дороги. Время не ждет, и они друг за другом скрываются в снежной мгле. А мы расходимся по палаткам и опять влезаем в спальники.

Видно, у Юры Томá сегодня шило в одном месте, он опять натягивает ботинки и вылезает из палатки.

– Нужно рюкзаки «притопить», а то мешают входить в палатку, – раздается снаружи его голос. – Шурик, помоги мне.

Теперь Шурик нехотя покидает нагретый спальник.

Временно снимается флаг с флагштока, т. е. с ледоруба, и Шурик и Юра перед палаткой роют им яму по типу ячейки для стрельбы лежа. На два бойца, не шире. И укладывают туда наши рюкзаки. Рюкзаки теперь лежат заподлицо с днищем палатки. Никогда так не делали, а сегодня, на тебе, какие вариации.

Я опять берусь за карандаш. А кто-то из ребят по соседству стряхивает со своей палатки снег.

Из записной книжки:

«…Днем было много трещин, и очень широких, и узких. И лавины, лавины, лавины. Шорох стряхиваемого с тента снега и шум далекой снежной лавины совершенно одинаковы. Этот сухой шорох не просто настораживает, он давит. Более противный звук и придумать нельзя…»

Долгожданный стук ложки по миске – приглашение на ужин.

– Я ужинать не хочу, – говорит Шурик.

– Я тоже не буду, – вторит ему Юра.

Понимаю, что ребята только согрелись в спальниках, а опять одеваться и выходить на холод так не хочется.

– Ладно, лежите, принесу покушать.

Делаю пару-тройку ходок, приношу картофельное пюре с тушенкой, сало с колбаской, по кружке чая, в каждую Ванечка плеснул по десертной ложке сибирского бальзама. Запах над стоянкой стоит просто головокружительный. Все чувства обострены до предела, и, кажется, что могу различить в этой гамме запах даже отдельной травинки из настоя бальзама.

В переходе между палатками сталкиваюсь лоб в лоб с Юрой Гончаром.

– А Шурик где? – обеспокоено спрашивает он.

Шурик и Юрка дружат уже, наверное, лет двадцать, столько же вместе ходят в походы, живут в одном общежитии, в одном подъезде, друг над другом. Вместе шьют себе катамараны, рюкзаки. Даже городской телефон у них один на двоих. Шурик смог получить на себя номер и, конечно, бросил провод и Юрке. Ближе и надежнее друзей я и не видел. В любую минуту, если потребуется, каждый из них оставит все свои дела и придет на помощь.

– Все нормально, Шурик уже в спальнике. Я отнес ему покушать. Да, Юра, – меняю тон, – надень сегодня на ночь теплый комбинезон. И ботинки не снимай.

– Ты что, спать ведь неудобно. Ты же знаешь, я в комбинезоне не сплю никогда. А в ботинках тем более.

– Юра, прошу тебя. Предчувствие у меня нехорошее. Оденься по лавине. Спокойной ночи.

Опять забираюсь в палатку.

– Гончара встретил. Шурик, тебе привет от него. Предлагаю всем одеться на ночь в комбинезоны. Если ночью накроет лавиной, палатку порвет, ничего в темноте не найдем, сразу замерзнем. А так – шанс. Я и Юрке предложил одеться.

Кушаем, пьем чаек. Каждый думает о чем-то своем. Вот только у каждого это свое одинаковое с другими, ничем не отличается.

Опять забираемся в спальники.

– Давай документы достанем, – предлагает Юра Томá, расстегивает молнию на пологе палатке и начинает ковыряться в карманах своего рюкзака.

Чувствую полнейшую усталость, быстро накатившую на меня, и какое-то безразличие ко всему.

– Если будет лавина, то паспорта и деньги уже не понадобятся. А не будет – и в рюкзаке до утра полежат, – сам себя успокаиваю я.

Шурик в знак согласия кивает головой.

А ночью выглянула луна. Полная, чистая, в огромном бледно-золотом ореоле. Совсем ненадолго. И подарила еще несколько прекрасных мгновений в жизни. Мгновений истинного наслаждения красотой и гармонией ночного неба и заснеженных вершин, подсвеченных мягким серебряным лунным светом. Володя и Юра Томá вышли из палаток и описывали нам сказочное великолепие, окружающее нас. И столько счастья и умиротворения было в этих словах. А мы лежали в палатках и слушали, представляя все воочию. А потом внезапно налетел дикий ветер, началась гроза. И метель. Снежинки, совсем не такие, как первые робкие снежинки у нас в Белоруссии – нежные и мягкие, как губы любимой или пышные предновогодние, говорящие людям: «Скоро Новый год! Готовьтесь! Доставайте елочные игрушки, покупайте подарки, прогоняйте грусть-тоску, впереди Новый год, счастливый Новый год…» Нет, это настоящие июльские снежинки Алтая, сбившиеся в стаю, осатаневшие от тоски и холодного одиночества завертели бешеную карусель. Яркие всполохи молнии с трудом пробивались через снежные заряды, раскаты грома перекатывались по горам, ветер яростно трепал тент. А мы лежали в своих палатках, ограждавших нас тоненькой стенкой от упавшей с неба стихии и пытались думать о чем-то хорошем, чистом, светлом. О доме, о детях, о любимых, о своих матерях. И о завтрашнем дне, наверное, совсем непростом. Хватит ли сил? Господи, помоги нам…

А потом ветер стих. И опять появилась луна. Но уже совсем другая. Зловещая и холодная…

20 июля 2005 года. Глубокой ночью послышался оглушительный треск, грохот, шум сходящей лавины. Шурик, Юра и я мгновенно проснулись, приподняли головы и застыли в ожидании удара. Шум был настолько силен, что просто парализовал и мозг, и тело. Мы сидели и ждали удара. Секунд через десять все стихло, лавина прошла где-то невдалеке, со стороны перевала ТКТ. Головы тут же упали обратно. Через минуту я уже спал, предстоящий день ожидается непростым и потребует напряжения и духовных, и физических сил. Нужно быть в форме.

Проснулись мы ранним утром. Снаружи палатки слышались приглушенные голоса. Володя встал раньше как дежурный, Жора как руководитель. Они обсуждали план предстоящего дня, иногда смеялись – негромко, чтобы не разбудить остальных. Мы лежали в теплых спальниках и наслаждались последними минутами перед подъемом.

– Ну что, поднимаем народ? – спросил Жора.

– Да пусть еще минут десять полежат, сегодня будет тяжелый день. Я и Кирилла не поднимал, пока с дежурством один управлюсь, – ответил Володя. – Молодежь, пускай поспит.

И за это спасибо вам, ребята!

Володя, как своего сына, берег ты Кирилла. Уверен, если бы был у тебя выбор, ты, не раздумывая ни секунды, отдал бы свою жизнь вместо него. Но никто не дал тебе этого выбора.

Внезапно где-то наверху раздался чудовищный взрыв. Будто лопнуло небо, с грохотом, треском и скрежетом разорвалось на части, и вздрогнули горы, не устояли, не выдержали и тоже разорвались на огромные куски, понеслись вниз. Нет в языке слов описать этот яростный рев, несущийся сверху на наш лагерь.

– Лаавиииинааааааа!!!!! – протяжный крик Жоры и Володи слился в один голос, голос, накрытый стеной страшного грохота, обрушившегося на нас тяжелым прессом. Мы успели только приподнять тело и сесть. А дальше удар. Лавина, как в парус, ударила в наши спины и понесла по склону. Огромные ледяные глыбы и куски льда как снаряды проносились вокруг нас. Что-то ударило в ребра, рубануло по руке и ноге. Сколько это продлилось? О чем думал я? Пронеслась ли в голове вся жизнь? Не знаю. Наверное, нет. А потом падение. Долгие секунды падения и снова удар. Хлесткий и короткий. По всему телу. И жуткая боль.

– Рви палатку!!! – проревел Юра. – Засыплет!!!

К черту боль! Выжить! В секунду нейлон внутренней части нашей полусферы разорван на части, и мы втроем выкатились наружу. В запале вскочили на ноги и тут же упали. Острая запредельная боль пронзила все тело, добралась до каждой клеточки, выплеснулась перед глазами яркими оранжевыми кругами.

– Господи, спасибо, мы живы. Я думал, засыплет, – чужим голосом, хрипло, сквозь зубы, с трудом выговаривая слова, промолвил Юра.

А вокруг тишина, только наши стоны и скрежет зубов. На небе ни облачка. И солнце – яркое, как горящий магний, тысячекратно отраженное от белоснежного снега, режущее глаза.

Я окинул склон взглядом. Где мы? Все с одной стороны знакомо, но совсем не так, как вчера. Позади, откуда нас принесло, – гребень, по которому мы должны сегодня подниматься. Но странно: он виден не весь, а только его верхняя часть. Вокруг огромные свежие глыбы. А впереди – трещина. Я уже видел эту картину, до мельчайших подробностей. Где? Когда? И вдруг понимаю. Да ведь видел это место во сне, вчера ночью на леднике Менсу – дважды, кадр в кадр. Лавина несла меня, я просыпался и видел перед собой вот эту трещину. Я видел только себя. А беда коснулась нас всех. Слева от нас, метрах в тридцати, Юра Гончар и Элла. Элла по грудь в снегу. Они неподвижно сидят и в оцепенении смотрят куда-то вдаль. Скорее всего, шок. А весь склон за ними в красных пятнах крови. Пятна очень большие, и их так много. Три цвета сошлись воедино: белоснежный снег гор, темно-синее небо и ярко-красная кровь. Здесь. И сейчас.

Подползаю к палатке, вытаскиваю ботинки, выдергиваю через дыру коврик. Под руку попадает фотоаппарат, достаю и его. Кожаный футляр со стороны объектива осколком льда срезан, как ножом, как раз под обрез крышки объектива. Открываю футляр: объектив цел, но на металлическом корпусе в районе окошка фотоэкспонометра сильная вмятина. Фотоаппарат в палатке всегда укладываю рядом с головой, чуть правее. Повезло, поставить палатку на двадцать сантиметров в сторону – и осколком могло срезать полголовы. Хочу сфотографировать место падения, ребят, но потом останавливаюсь. Всем сейчас очень плохо, жалею их нервы.

– Нужно обуть ботинки, – говорю ребятам.

Очень просто обуться, мы это делаем каждый день, даже не задумываясь. Как трудно обуть ботинки сейчас. Боль везде: в руках, ногах, в груди, где-то очень глубоко внутри тела. Каждую клеточку организма изнутри разрывает неведомая сила. Очень больно просто дышать. И страшная боль в спине. При каждой попытке чуть-чуть согнуться, чтобы дотянуться до ноги, боль острым штыком пронзает мозг, грубо рвет его на куски. Лежа на боку, кряхтя, скрипя зубами, все-таки натягиваю ботинки.

– Очень болит спина. И грудь. И ноги, – говорю я. – Наверное, перелом позвоночника. Хорошо, что хоть ноги двигаются.

– У меня тоже все болит. Но ерунда, просто сильно ударились, может, мышцы порвали, – отвечает Юра.

– И у меня спину разрывает. И, наверное, ребра поломаны, и легкое прорвали. Кровь идет, – со стоном говорит Шурик. И сплевывает кровь.

У меня тоже рот полон крови. Сплевываю на снег. У меня и у Шурика кровь темная, а не алая, и без пузырей, как при пробитом легком. Хоть это хорошо.

– Шурик, смотри, кровь темная, не алая. Значит, легкие целые, – неубедительно успокаиваю его и самого себя я.

– Сползаю к ребятам, – говорит Юра.

Мы с Шуриком продолжаем ползать у остатков палатки, сбрасываем с нее снег, вытаскиваем уцелевшие вещи. К счастью, многое из того, что лежало внутри палатки, уцелело. А это три спальника, три коврика, три сидушки, пара камуфляжей, которые лежали под головой, фотоаппарат «Зенит», миска Шурика, личная аптечка Юры. Совершенно непонятно, но из снега вытаскиваем пластиковую пол-литровую бутылку, в которой плещется граммов 150 бальзама, чьи то кроссовки и бордовую куртку Gore-tex Володи. Бутылка была в палатке у Вани, как она оказалась здесь? И чьи кроссовки? И все, больше ничего. Ни снаряжения, ни рюкзаков. Все стаскиваем в общую кучу. Внезапно налетает резкий порыв ветра, подхватывает мой коврик и медленно, как бы лениво, то поднимая его в воздух, то опуская, уносит прочь. Провожаю его глазами и еще не осознаю, сколь велика потеря.

Понемногу приходит осмысление. Произошло что-то очень жуткое. Где Жора, Володя, Ваня, Кирилл? Как Гончар и Элла? Подползает Юра. Глазами спрашиваю:

– Ну, как?

– Откопал Эллу, – просто говорит Юра и замолкает.

Внезапно, откуда-то сверху скатывается Ваня, наш Ванечка, практически без одежды, лишь в тонком термобелье и носочках, с красными опухшими от холода руками.

– Спасибо ребята, что вы живы! Я думал, что остался один, думал – сойду с ума! Там, наверху, только Володя. Он зажат двумя огромными глыбами. Он еще жив, но очень плох. Пытался добраться до лица, копал руками, но не смог, нужен ледоруб. Руки и ноги совсем замерзли, не чувствую. Бежал за помощью на Томские.

Мы жадно, не перебивая, слушаем взволнованный прерывистый рассказ Ванечки.

– Спасибо, что вы живы, – еще раз, совсем уже тихо, повторяет Ванечка. – Я думал – сойду с ума.

И крупная слеза покатилась по его щеке.

– Ванечка, одевайся, – наперебой говорим мы. – А Жора, Кирилл? Видел ли их? И что это значит – наверху?

Ваня натягивает чей-то камуфляж, вытащенный из собранной кучи, кроссовки, куртку.

– Вас сбросило лавиной с той площадки, где мы стояли. Наверху только огромные ледяные глыбы, как большие комнаты, – ни людей, ни палаток. Наверное, все под лавиной. Я побежал наверх, к Володе. И поищу Жору и Кирилла. Ждите.

И отойдя на несколько метров, продолжил:

– Отползите поближе к Гончару и Элле, там безопаснее. Только осторожно, вы почти у трещины.

– Знаем.

Мы молча провожаем его взглядом. Ваня бегом поднимается куда-то наверх.

Милый Ванечка.

Какое счастье для нас, что ты не пробежал мимо! Без твоей помощи нам было бы ой как худо.

Какое счастье для тебя, что ты не пробежал мимо! Почти два дня пути до Томских стоянок. Босиком. Без снаряжения спуститься с Делоне? Конечно, нет, без вариантов!

– Юра. У тебя ведь был «Финалгон». Давай натрем спины. Если у нас просто растяжения или ушибы, это первейшее дело, – предлагаю я.

Юра открывает молнию аптечки, вытаскивает тюбик «Финалгона». Лежа на боку, медленно стаскиваю куртку, расстегиваю молнию на комбинезоне. Юра щедро, как техническую смазку при переводе техники на хранение, накладывает мазь. Никаких знакомых ощущений жжения и тепла, только нестерпимая боль. Ту же процедуру ему делаю я. Шурик, видя, каких страданий стоит раздевание и одевание, отказывается.

– Надо подползти поближе к ребятам, – показывает рукой Шурик на Эллу и Гончара.

Мы соглашаемся и, как слепые котята, ничего не видя вокруг от застилающей глаза боли, ползем среди трещин. Господь и здесь уберег нас. Ползем на четвереньках, медленно, отдыхая, отлеживаясь, при этом тащим остатки своего снаряжения. В правой руке у меня спальник, в левой – штаны от камуфляжа, фотоаппарат, сидушка. Солнце многократно отражается от снега и огненными кольцами плывет в глазах. Останавливаемся недалеко от Юры Гончара и Эллы и падаем на принесенные вещи.

– Все забрали? – спрашиваю ребят.

– Все, – отвечает Юра. – Я полз последним. Осталось только дно палатки, но оно присыпано снегом, мне не вытащить.

– А флаг? – переспрашиваю я.

– И флаг остался, – говорит Юра. – Я сползаю принесу.

– Не надо.

– Ничего, потихоньку.

Юра опять уползает. Я опускаюсь лицом вниз и проваливаюсь в забытье.

Кто-то трогает меня за рукав. Открываю глаза – Юра.

– Держи, – Юра протягивает мой флаг, наш Государственный флаг. И вымпел с надписью «Военная академия Республики Беларусь, 1953 – 2003». Вымпел в честь ее пятидесятилетия.

– Едва отковырял. Вмерзает намертво.

– Спасибо, Юра, – благодарю его и подсовываю флаг и вымпел под себя.

– Как мы проползли и не провалились? Ползли по трещинам, на них снежные мостки. Ангелы берегли, – рассуждает Юра. – Без очков сожжем глаза, – меняет он тему. – Надо беречь ресурс, отлежимся и завтра пойдем вниз.

Переворачивается лицом вниз, закрывает глаза и затихает.

В правом верхнем углу вымпела написаны простые и понятные каждому офицеру слова: «Долг. Честь. Родина». Юра, ты не просто полковник запаса. Ты настоящий офицер, которому незнакомо слово «бывший»!

Через час появился Ваня.

– Володя умер. Никого не нашел, никаких следов. Нашел только твой ледоруб, Юра, – обращаясь к Томá. – Пробовал дорубиться до Володи и не смог. Бетон. Еще нашел коврик, но он вмерз в лавину. Потом попробую вырубить. Как жжет глаза. Я чуть полежу, отдохну.

Опять забытье. Сколько прошло времени? Лежу неподвижно, горячее горное солнце печет в спину, и боль понемногу уходит. Только бы никто не трогал, так и лежал бы…

– Надо готовиться к ночи. Пойду вырубать площадку, – куда-то в пустоту говорит Ваня и отходит чуть в сторону.

Слышны удары ледоруба, тяжелое прерывистое дыхание Вани.

– Подползайте, буду укладывать.

Ваня расстилает оставшиеся коврики поперек – под головы, плечи, спины, ниже докладывает сидушками, расправляет по снегу камуфляжи.

– Первым положим тебя, Юра, – обращается он к Томá, – затем Олега, Шурика, Эллу, Гончара. Я лягу между Шуриком и Эллой.

Мы начинаем укладываться. По очереди. Ванечка пытается помочь каждому.

– Ребята, Элла замерзает, надо помочь, – говорит Ваня.

– Ваня, помоги мне снять куртку. У меня под ней пуховая безрукавка, отдам Элле, – сразу отзывается Шурик.

Скрипя зубами, морщась от нестерпимой боли, Шурик с Ваниной помощью снимает куртку, пуховку.

Легко быть щедрым в большом городе, когда все продается и покупается. Или у себя на кухне с холодильником, набитым продуктами. А многие ли смогут поделиться последним глотком воды? Или теплой одеждой, зная, что она отнюдь не лишняя для себя самого? Я не жду ответа. Да и как ответить на этот непростой вопрос?! Кто знает, как поведем мы себя при столь непростом выборе, возможно, выборе между жизнью и смертью? Одно знаю я: ты, Шурик, всегда поступал по единственному закону, известному и понятному тебе. По закону своей совести. И сейчас поступил так же.

Господи, упокой на Небесах твою уставшую и исстрадавшуюся душу. Земной мир был очень суров и безжалостен к тебе.

Элла чувствует себя совсем отвратительно. Ее очень сильно помяло в лавине. И что-то серьезное с рукой. Совсем необычно видеть руку, висящую не сбоку, а спереди. Плетью. Элла не плачет, не кричит, не жалуется, а лишь тихонько просит нас дернуть ее за руку и поставить таким образом руку на место. Но у нас нет сил даже приподняться, а Ванечка благоразумно руку не трогает. Травма слишком серьезна.

Как же сильна наша единственная женщина! Огромной воли и мужества!

Юра Гончар полностью ушел в себя. Молчит. Ни стона, ни слова.

Вот и легли. Солнце зашло за хребет, и можно открыть глаза. Какой сегодня ясный день. Ни облачка. Как и предвидел Жора, наилучший день подъема на вершину, день после ночи полной луны. Как жаль, все наши мечты попали под жестокий каток бескомпромиссной стихии.

Опять подходит Ванечка и укрывает Юру Томá и меня днищем от нашей палатки, остальных ребят – остатками от палатки Жоры, куском серебрянки.

– Держите. А завтра будем перебираться в другое место, здесь и трещин полно, и лавиной сверху может зацепить.

Мы с Юрой хватаемся пальцами за края нашей палатки, вернее, за ее жалкие остатки.

– Как ты? – спрашивает Юра.

– Хреново, – отвечаю я. – А ты?

– Отлежусь, и завтра с Ваней пойдем за помощью на Томские.

На небе зажигаются звезды. Кто-то сказал, что это не звезды, а дырочки в небесном покрывале, за которым Божественный Свет. Что ждет нас впереди? Божественный Свет? Непроглядная Тьма?

Из записной книжки:

«20.07.05г. …Примерно в 6 утра сошла лавина с ледопадом… Володя Беланович погиб. Жора Москалёв в момент схода лавины находился вне палатки, тело не найдено. Кирилл Коршак также не найден. Все сильно травмированы… В наличии шесть спальников, три коврика, пара кусков от палаток…»

Как тяжело дышать. Очень болят ребра с правой стороны, не дотронуться. Видимо, хорошо приложило пролетающим куском льда. И с легкими что-то не то. От удара после падения, наверное. Дышу только через рот, тяжело, с шумом. Понимаю, что самое страшное сейчас – воспаление легких. А с ним отек легких – и смерть. Без вариантов. Поэтому рот прикрыл боковинами капюшона от куртки и законтрил их на липучку. Снаружи только глаза и нос, но он не дышит совсем. И как хочется пить. За день ни глотка. А при дыхании через рот влага уходит и уходит из тела. Из-за головы достаю по маленькой щепотке снега, кладу в рот, очень медленно рассасываю. Но жажда не проходит.

Слева от меня с таким же присвистом тяжело дышит Шурик.

– Как ты, Шурик? – спрашиваю у него.

Шурик долго молчит, потом сквозь зубы:

– Болит все.

А как Элла, Юра Гончар? Я на них даже взглянуть не могу. Но там, рядом с ними, Ванечка.

Наступила ночь, и опять на небо из-за хребта выползла полная луна. Спокойно и безучастно осветила наши тела, темным маленьким прямоугольником лежащие на мертвенно-голубом снежном покрывале Алтая. Вот она, прекрасная страна Беловодья, только нет нам в этой стране места!

Странно, но пока нехолодно. Очень теплый спальник: кокон, полтора кило пуха, да и комбинезон «Буран» на термофайбере и пухе не подкачал. Да и днище палатки, как покрывало, удерживает тепло. Иногда появляется ветерок, и пальцы на автомате сразу цепляются за днище.

Час идет за часом. Иногда проваливаюсь в какое-то забытье, и тут же просыпаюсь от резкой боли. Или сам пошевелился, или кто-то из соседей чуть двинулся. Внезапно налетает сильный порыв ветра, вырывает остатки нашей палатки из рук, и она, как огромная летучая мышь, скрывается в темноте.

– Ну все, выпустили жизнь из рук, – с горечью говорит Юра.

Я тоже корю себя. Нужно было привязать днище за палец, за куртку, за что угодно. Это так очевидно. Но очевидно, когда это произошло. А четыре часа назад, когда Ваня укрывал нас, я об этом даже не думал. А ведь обязан был. А еще авиационный инженер. Эх, отмотать бы жизнь на минутку назад!

Внезапно где-то наверху опять адский грохот. Идет очередная лавина, но нет сил даже пошевелиться. Просто с замиранием сердца ждем развязки. Шум медленно затихает. Все с облегчением вздохнули, не сказав ни слова. Снова проваливаюсь в сон.

Светает. Небо затягивают тучи. Опускается промозглый туман. Начинает идти снег. Тепло медленно, но уверенно покидает спальник. А с ним и тело. Сильно замерзли руки. Пытаюсь прятать их в рукава, но это помогает ненадолго. Эх, куда улетели мои меховые армейские рукавицы? Небольшой снег переходит в легкую метель. Нас засыпает снегом. Стряхиваю его, но снег все идет и идет.

21 июля 2005 года. Вот и завершилась первая ночь. Идет новый отсчет времени, времени жизни или времени смерти. И первая точка отсчета – 5г.

Вчера был самый черный день в моей жизни. Погибли одни мои друзья. Другие, и я в том числе, сильно травмированы. День большой потери. День горечи. День скорби.

Вчера был светлый день в моей жизни. Я родился во второй раз. Через огромную боль, муку, нечеловеческое страдание. Нет, это не праздник, это просто второй день рождения.

Мы с Юрой Томá лежим лицом друг к другу, я на правом боку, Юра на левом.

– Да, упустили днище, – первая утренняя фраза Юры. – Как ты?

– Неважно. И очень замерзли руки. А ты?

– Видно, не ушибы, а переломы. Все тело горит огнем. Не смогу я выйти сегодня, – отвечает Юра и вытаскивает из кармана рукавицы. – Держи, у меня запасные. И чего раньше не сказал?

– Не знаю, – натягиваю рукавички. – Спасибо.

Руки еще долго не отходят, но на душе становится сразу теплее и уютнее.

– На конфету, – Юра протягивает мне леденец, – завалялась пара штук в кармане.

Снимаю обертку, начинаю медленно сосать, чуть добавляя снега.

– Спасибо, Юра.

Снег то прекращается, то сыплет опять, укрывая спальники. И медленно тает, сразу впитываясь. Спальник начинает понемногу подмокать. Очень плохо.

Скрип снега, подходит Ванечка.

– Ребята, а где днище от палатки?

– Просрали, – с тоской отвечает Юра. – Ночью ветром сорвало, не успели удержать.

– Хреново. Как это я проморгал, привязать надо было, – сокрушается Ваня.

Мы с Юрой виновато сопим, понимаем всю тяжесть утраты.

Ванечка обходит всех, стряхивает снег.

– Вас сбросило лавиной с той площадки, где мы стояли, – показывает он рукой. Пронесло метров двести и сбросило вниз, совсем на другую площадку. Это и спасло. Лавина сошла огромная. С самого верха хребта оборвался огромный «серак», упал, развалился на куски и все это вместе со снегом понеслось дальше. Полностью засыпан подъем, по которому позавчера мы поднимались по тридцатиметровой веревке.