Учебно-методический комплекс по дисциплине: «Введение в политологию» (стр. 3 )

Его учение равнодушно собственно к технологиям быстрых карьер, к механике властвования. Его собственный образ - это образ болезненного и чуткого кабинетного мыслителя, скептичного созерцателя. Не забудем при этом о его репутации классического филолога, исследователя античной культуры. В соответствии с исходным замыслом он пытался выработать новую систему ценностей - в рамках которой должен самоопределяться политический лидер.

Один из центральных образов мифологии Ницше - образ сверхчеловека. Его значение выходит за рамки собственно политической проблематики. Но все же главная среда обитания сверхлюдей - это, вероятно, сфера борьбы за власть. Об этом можно судить хотя бы потому, что среди объектов сдержанного восхищения Ницше - главным образом, единоличные правители и выдающиеся полководцы: Фридрих Великий, Наполеон, все тот же Чезаре Борджиа.

Подразумевается, что стержневое качество сверхчеловека - сверходаренность, гармония разнообразных способностей и талантов. Но на первый план выступает набор нравственных качеств: властолюбие, себялюбие, несокрушимая воля, агрессивность, мужественность. Ницше приветствует проявление в человеке хищного начала, стремления к господству.

Лидер-сверхчеловек вершит судьбы государств и народов, не особенно интересуясь их волей и мнениями. Он сам себе цель и закон. Разумеется, данный образ мало совместим с практикой демократических государств. Ведь демократия - царство средних и слабых. Неотъемлемый элемент учения Ницше - ярко выраженный аристократизм. Да, автор «Воли к власти» прежде всего имеет в виду аристократию духа - твердых приверженцев новых ценностей. Но и аристократию крови - тоже. Ницше убежден: ряд качеств, отражающих способность ставить великие цели и повелевать, воспитываются и шлифуются усилиями нескольких поколений. Аристократизм - это утонченность вкуса, стиля, манер. Наследственность в этом плане - объект серьезной заботы. Брак - ответственнейшее дело. Бесспорно, учение Ницше в некотором смысле - гимн мужественности. Главная же надежда женщины в духе новой морали должна звучать так: «О, если б мне родить сверхчеловека».

Расчищая путь для лидера нового типа, Ницше атакует христианское моральное учение. Он приводит аргументы, доказывающие отрицательную, разлагающую и расслабляющую роль христианства в мировой истории. Христианские нравственные идеалы - утешение для слабых, больных и убогих. Сверхчеловек - могучий хищник, подчиняющий своей воле армии и толпы, должен быть свободен от навязанных извне норм и угрызений совести. В сущности - это естественное положение вещей. Это природная норма. Ницше пишет: «Совершенно не понимает хищного зверя, хищного человека (например, Чезаре Борджиа), совершенно не понимает природы их тот, кто ищет какую-то «болезненность» в этих наиболее здоровых тропических чудовищах, или тем более, если ищет в них что-то врожденно «адское». Эти грешили до сих пор почти все моралисты. По-видимому, в душе моралистов живет какая-то ненависть к тропическим странах и девственным лесам! И они желают во что бы то ни стало дискредитировать «тропического человека», - под видом ли болезненности и вырождения или под видом внутреннего ада и самоугрызения! – Зачем это? Во славу «умеренного пояса»?…Если такая натура, кроме властных и непримиримых наклонностей, унаследует еще…самообладание и способность самовнушения, то она является образцом тех чарующих, неуловимых жизненных типов, лучшими представителями которых были Алкивиад и Цезарь (к которым я охотно причислил бы первого европейца, соответствующего моему вкусу, Фридриха II Гогенштауфена), и среди художников – Леонардо да Винчи.» ( По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего. Санкт-Петербург, «Издательский дом «Кристалл», 2002, СС. 117, 121)

Отметим важную особенность политического мышления Ницше: его мало интересуют судьбы национальных государств, мелкие страсти европейских монархий. Он пытается оперировать более крупными категориями и масштабами. Для воплощения его программ, насыщенных античными реминисценциями, Европа должна стать единой. На смену мелкой политике мелких государств должна придти стратегия общеевропейского уровня. В работе «По ту сторону добра и зла» Ницше пытается обозначить контуры большой политики ХХ-го столетия. Ее герои должны составить некую интегративную, наднациональную, подэтническую элиту: Ницше свободен от национальных предубеждений и нетерпимости. В сущности его концепция лидерства пронизана имперским духом Античного Рима.

Политическая практика ХХ века наполнила контуры и образы, рожденные предшествующим столетием, устрашающим и темным смыслом. Размышления Ницше о роли лидера и воле к власти получили специфическую и весьма популярную интерпретацию среди течений и групп, склонных к политическому насилию. Между тем, его антихристианская риторика, вызвав к себе определенный интерес, глубокого влияния на европейскую мысль не оказала. И это было вполне объяснимо. Упреки в адрес одной из мировых религий не выглядели убедительно. Поведение реальных политиков - в том числе современников Ницше - в той же мере, что и раньше оставалось весьма далеко от христианских идеалов и ценностей. Фактически, силы и мужество требовались, чтобы пытаться им следовать. В то же время необозримую волю к власти и намерение радостно попирать все нравственные нормы выказывало огромное множество ничтожеств и подонков, в немалой степени соответствующих мифологии Ницше. Инстинкт хищника, эгоизм, себялюбие и прочие подобные ценности - несмотря на художественную силу текстов Ницше - вряд ли выглядели такими ценными и редкими дарами в обществе, перенасыщенном хищными устремлениями и эгоизмом.

Макс Вебер (), младший современник Ницше, также может считаться крупнейшим исследователем моральных идей в их взаимодействии с эволюцией государств. Он не пытался переоценить никаких ценностей, он лишь изучал их происхождение и влияние. Спектр его научных интересов был необычайно широк, но в данном случае мы специально выделяем его вклад в развитие современных представлений о лидерстве, о его функциях и типах.

Вебер раскрыл особенность политической культуры Запада (именуемый им в ряде случаев «средиземноморской культурой»), обеспечившей явление целого слоя людей, относившихся к политике (борьбе за власть) как к профессии. В течение нескольких столетий сословие «вольных рыцарей», мелкопоместных дворян, живущих военной службой, авантюристов-кондотьеров и им подобных оформляло свои отношения с европейскими государями, рассчитывая нажиться и в то же время сохранить вольность. От одного государя-сюзерена можно был перебежать к другому. При обилии в Европе городов-государств, небольших королевств и княжеств такая практика была нормой. Ссылку на независимый нрав вассалов в европейских монархиях мы можем встретить и у Макиавелли. Он, между прочим, тоже упоминал о феодальной вольнице даже в условиях (французского абсолютизма), противопоставляя ее бесправию вельмож в Османской империи.

Вебер, однако, мог проследить развитие этой традиции вплоть до начала ХХ века, когда феодальные отношения уже полностью уступили место политическому представительству и вольному найму. Класс, который так или иначе сложился в большинстве европейских государств мог бы быть назван «политическим кланом».

В его составе Вебер выделяет лиц, «живущих для политики» ‑ публичных политиков по современной терминологии и чиновников. Последние, в свою очередь, распадаются на специалистов, не зависимых от смены власти, и политически чиновников - тесно связанных с судьбой парламентского большинства, смещаемых и перемещаемых после выборов.

Принципиально важное значение для проблематики лидерства имела предложенная Вебером типология внутренних оправданий или оснований легитимности политической власти. Данная типология позволяла различать и типы лидерства, причем для их различения предлагался наиболее важный критерий - источник (первоначальная причина) господства. Итак, Вебером выделялись три основных типа легитимности: 1) основанный на авторитете традиции, на «исконной значимости» соответствующей фамилии, династии, факта наследования, привычки; 2) основанный на том, что Вебер называет «харизмой», т. е. «внеобыденном личном даре» лидера, вождя, на наличии у него определенных качеств (полководческого дара, героизма и т. д.) обеспечивающих господство; 3) наконец, основанный на принятии легальных установлений, рационального созданных правил.

Данную типологию, рассматриваемую обычно в качестве классической, мы использовали при определении структуры настоящего курса.

§ 3.	Типология лидерства

Опираясь на типологию легитимности, предложенную М. Вебером, мы можем выделить три типа лидерства – традиционное, харизматическое и легальное. Отметим сразу, что в реальной политике указанные категории редко встречаются в чистом виде.

Чаще время мы сталкиваемся с различными их сочетаниями. Например, президент, избранный в строгом соответствии с нормами закона, вполне может обладать харизматическими чертами.

Указанные характеристики удобно рассматривать в качестве базовых – с тем, чтобы перейти потом к более подробным классификациям.

О традиционном лидерстве обычно говорят применительно к положению государей в абсолютных монархиях. Они являются лидерами в силу традиции, предполагающей сосредоточение высшей власти в государстве в руках представителей определенной династии, носителей династической фамилии. Признание их власти подданными и готовность последних подчиняться не связаны с какими бы то ни было качествами традиционных лидеров или их достижениями. Это – дань традиции, сила привычки, выработанной поколениями. Изучение карьер и практики лидеров, получивших власть просто в силу факта своего рождения, по наследству (посредством определенных норм, регулирующих процесс престолонаследия), может показаться неактуальным. Подавляющее большинство современных государств использует те или иные виды демократических процедур. Участие населения в решении вопросов, связанных со сменой власти – в форме выборов или референдумов – повсеместно принятая практика. Самые свирепые диктаторы в современных условиях реформы обычно бывают вынуждены прикрывать свою единоличную власть псевдодемократическими ритуалами.

Тем не менее, не следует забывать, что процедуры, обеспечившие легальный тип лидерства, получили достаточно широкое распространение и стали укореняться лишь в течение последних десятилетий ХХ века. Несравнимо больший по продолжительности период мировой истории представляет нам лишь разнообразные вариации единоличного и неограниченного правления. Иными словами, всемирная история лидерства – за вычетом крохотного отрезка примерно в полстолетия – есть история непрерывной борьбы традиционных монархов между собой и с яростными харизматиками, бросавшим время от времени вызовы старым династиям.

В этой истории мы выделим, по крайней мере, одну тему, сохранившую актуальность и представляющую серьезные интерес с точки зрения дискуссии о возможностях отдельной личности, лидера внести изменения не только в политический режим, но и в политические нравы. Речь идет о случаях, когда законные монархи оказывались во главе общественных движений, опиравшихся на большую или меньшую социальную базу и направленных на коренное преобразование в общественной и государственной жизни.

Образ действий традиционного лидера таким образом мог служить прообразом партийной деятельности современных политиков. Государь в таких случаях стремился расширить социальную базу своего курса, рекрутируя соратников не только из среды знати, но и на самых низших ступенях общественной иерархической лестницы. При этом жизнеспособность и успех реформационных движений в значительной степени зависели от того, что они были освящены именем государя и его авторитетом. Последний в подобных случаях, безусловно, обогащался и новым содержанием.

Выделим традиционных лидеров, сыгравших ведущую роль в реформационных процессах, в особую категорию. К ней мы отнесли бы, например, французского короля Генриха IV и русского царя Петра I. Эти фигуры заслуживают специального внимания.

Можно ли сводить традиционное лидерство к опыту абсолютных монархий? Вероятно, нет. Именно ХХ-й век показал, что возможны новые формы политического лидерства, никак не связанные с монархической идеей, с династическим наследованием, но принимаемые прежде всего в силу традиции, в силу сложившихся политических обыкновений. Речь идет о лидерстве в условиях тоталитарных режимов, существующих достаточно долго и в силу этого ставших привычными. Одним из упомянутых обыкновений следует считать угрозу применения силы против не вполне лояльных граждан.

Вожди тоталитарных государств обычно обставляли свое правление и акты смены власти некими процедурами, выглядевшими как легальные. В действительности они имели лишь пропагандистское значение. Власть сохранялась в руках правящей группировки не в соответствии с нормами законов, а в соответствии с ее традиционно господствующим положением. Фактически речь тут должна идти о традиционном лидерстве в рамках олигархии. Тесный круг олигархов решает, кому из них быть первым, носить титул главы режима. Именно так решался вопрос о лидере государства в СССР при переходе власти к Л. Брежневу (1964 г.), а затем последовательно – к Ю. Андропову (1982 г.), К. Черненко (1984 г.) и М. Горбачеву (1985 г.). Аналогичным образом – в силу традиционного господствующего положения Компартии Китая и в результате политической сделки узкой группы олигархов лидерами Поднебесной становились Цзянь Цземинь (1989 г.) и Ху Цзиньтао (2002 г.).

Интересно и важно отметить, что возникновение подобных режимов, их кровавая юность связаны обычно с иным типом лидерства – харизматическим. Под харизмой принято понимать яркое дарование, примечательную способность, свойственные конкретной личности, претендующей на власть. Вебер, выделивший данный тип лидерства, использовал понятие «внеобыденный личный дар». Харизматический лидер подчиняет себе людей, воздействуя на них силой своего таланта, мужества, храбрости, обаяния.

Среди харизматиков логично прежде всего выделить слой деятелей, захватывавших государственную власть силой. Их «внеобыденный личный дар» чаще всего был даром полководческим. Но речь могла идти и об ораторских способностях, и о даре организатора. Поскольку выше мы упомянули возникновение тоталитарных диктатур в России и Китае, отметим: Владимир Ленин и Мао Цзэдун вовсе не показали себя крупными военными стратегами. Харизма каждого из них складывалась постепенно из таких слагаемых, как феноменальная энергия, нацеленность на власть, определенные ораторские и организаторские способности, но главное – потрясающее политическое чутье, позволявшее выбирать темы и идеи, в наибольшей мере востребованные и ожидаемые конкретными общественными группами в конкретной обстановке.

Вообще вряд ли любого мало-мальски удачливого узурпатора, нахрапистого властолюбивого офицера, взявшего штурмом президентский дворец, следует записывать в харизматические лидеры. Если ни одним из перечисленных дарований он не обладает, его власть, как правило, остается непрочной. Можно признать лишь одно: харизмы любого диктатора, совершившего удачный переворот, хватает, по крайней мере, на узкую группу солдат и офицеров, обеспечивших техническую сторону переворота.

Другая разновидность харизматических лидеров, встречающаяся гораздо реже – лидеры, обеспечивающие свое доминирование без привычной помощи вооруженной силы. Предполагается, таким образом, необычайная сила убеждения и духовного авторитета этих лидеров (тут примерами могут служить лидер индийского народа М. Ганди и иранский духовно-политический вождь аятолла Хомейни).

Харизматических вождей, добивающихся власти силой, можно разделить на определенные категории с учетом особенностей создаваемых ими режимов. Точнее – с учетом идеологического обоснования диктатуры и соответствующих методов воздействия на общество. Таким образом, в самом общем плане можно выделить две категории: харизматиков-«охранителей» (опирающихся на сложившуюся, естественную расстановку общественных сил и имперско-националистические настроения) и харизматиков-революционеров (использующих для обеспечения своего лидерства социальную, межсословную или межклассовую рознь, «революционное» насилие по отношению к определенным общественным группам и широковещательные программы социально-политического переустройства).

Отметим, между прочим, что реальные образы действий у представителей двух названных категорий могут быть во многом схожи. «Охранители»-националисты подчас не скупятся на обещания в адрес неимущих слоев (вспомним социальные программы Б. Мусолини), а «революционеры» охотно проводят политику внешней экспансии (вспомним политику лидеров СССР в 1920-40 гг.).

Наконец, еще одна широкая категория – политическое лидерство рационально-легального типа. Речь идет о деятелях, лидерство которых признается в силу юридических процедур, норм писаных законов. Например, в силу избрания на определенную должность. Разумеется, практика современных демократий представляет в основном различные образцы именно этого типа лидерства. Тут перед нами обширное поле для подробных классификаций. Мы, впрочем, ограничимся одной. В зависимости от общественной функции, представляемой и предлагаемой лидером, а также типа его личности (более или менее соответствующего функции) мы можем различать лидеров-инспираторов и лидеров-технологов. К первым следует отнести политиков, отличающихся выраженным стремлением увлекать сторонников крупными целями и программами – способных вдохновлять. Вдохновение – ключевое слово, передающее сущность лидерства данного типа. Соответствующий ему политический персонаж часто действует по наитию, предпочитая его строгому расчету и заражая энергией сторонников. Он склонен выдвигать масштабные цели и пренебрегать рутиной. Эти качества в сущности составляют определяющую харизму. Но это достаточно узко понимаемая, демократическая харизма. В условиях либерального режима она, в сущности, сводится к умению лидера создавать определенный образ – образ яркого, сверхэнергичного стратега. Действие такой харизмы ограничено рамками легального лидерства: подразумевается, что способность конкретного лица разжигать политическую страсть и вдохновлять может быть востребована лишь при условии законного избрания данного лица на высокий пост. Таким образом, легальный лидер-инспиратор – это обычно харизматик в условиях демократии.

Лидера-«технолога», вероятно, не всегда можно рассматривать в качестве полной противоположности инспиратору. «Технолог» также может выдвигать крупные задачи, располагая определенным запасом обаяния. Однако для него в любом случае это будет не основным мотивом и методом деятельности. «Технолог» склонен к кропотливой работе над решением повседневных задач. Он рационален, осторожен, расчетлив. В принципе, он не любит злоупотреблять внешними эффектами. Формулируя свои программы, он не стремится насыщать их броскими лозунгами. Он избегает преувеличенного энтузиазма.

Спокойная политическая атмосфера в обществе, устойчивое развитие экономики скорее благоприятствуют лидерам-«технологам». Они постоянно востребованы при условии отсутствия в обществе острых конфликтов.

Для успеха «инспираторов» требуется все же достаточно широкое распространение кризисных настроений, ощущения политической нестабильности и дискомфорта. (Подразумеваются самые различные причины и факторы кризисных умонастроений: У. Черчилль стал лидером консерваторов и премьер-министром в условиях начала войны с гитлеровской Германией: Р. Рейган победил на президентских выборах США в период явного обострения «холодной войны» с СССР.) Без таких психологических условий инспирационные программа и стиль могут не получить достаточно широкой поддержки. Функция или роль инспиратора «плохо продается» в хорошую политическую погоду.

Наконец, выделим еще один тип лидерства, который с функциональной точки зрения может подчас восприниматься как приложение к первым двум. И все же мы считаем возможным обособить лидеров-«объединителей»: их функция не всегда, но нередко приобретает совершенно самостоятельное значение и требует специфических лидерских качеств. Главным из них является, вероятно, способность лидера выглядеть – по крайней мере выглядеть – но, в конечном счете, быть привлекательным политическим партнером для различных или даже враждебных друг другу общественных сил. Разумеется, данное качество связано с определенным дипломатическим даром, способностью вести диалог, умерять страсти и мирить, находить взаимоприемлемые формулы и обтекаемые фразы.

Спрос на «объединителей» всегда высок в полиэтнических или поликонфессиональных обществах (если ни один из этносов не является доминирующим), переживающих кризис. Этот тип лидерства бывает также востребован политическими движениями, состоящими из конфликтующих друг с другом фракций и пытающимися избежать раскола.

Впрочем, потребность в самих по себе объединительных усилиях и лидерах, способных их предпринять, может быть очень по-разному осознана и выражена в различных слоях общества, раздираемого противоречиями. Как известно, попытки примирить враждующие стороны (партии, кланы этнические группы) весьма часто оборачивались плачевными результатами для примирителей. В жестко поляризованном обществе трудно опереться на то, что можно было бы назвать «политическим центром».

Итак, характеристики «инспиратор», «технолог», «объединитель» использовались нами лишь применительно к легальному типу лидерства – основному для современной политики. Отметим все же, что иногда они могут быть удобны при анализе некоторых ярких фигур из широкого слоя традиционных лидеров-монархов, давно уже принадлежащих многовековой политической истории.

Ниже мы попытаемся рассмотреть все названные категории лидерства и упомянутые биографии несколько подробнее.

II. ТРАДИЦИОННОЕ ЛИДЕРСТВО

§ 1.	Власть традиции и традиция власти. Государи – лидеры реформационных движений

Принадлежность к старинной династии, знатному роду, обладание почтенной фамилией являлись на протяжении многих столетий важнейшими основаниями для претензий на лидерство. Собственно политика – борьба за престол, за влияние на государя, на наследство – носила характер внутриклановой или межклановой распри. Отступления от династической традиции выглядели досадными и опасными исключениями, посягательствами на основы политического мироустройства и веры. После христианизации Европы фундаментальное значение для определения лидерской роли того или иного претендента имела и позиция Церкви. Роль этого последнего фактора несколько отличало положение христианских монархов от положения, скажем, римских императоров. Освящение высшими церковными иерархами церемонии вступления на престол постепенно стало традицией, важным условием легитимности нового государя. Карл Великий получил в 800 году корону из рук Папы Льва III. Бытуют разнообразные версии этого события, но в любом случае считается доказанным тот факт, что великий завоеватель стремился к освящению своей власти и к сближению со Святым престолом. Далее можно привести примеры императоров Лотаря, Людовика II, Фридриха III, которые также предпочитали короноваться при деятельном участии Римских пап. Церемония обычно происходила в базилике Святого Петра. За тысячелетие сформировалась традиция. Римская Церковь всегда тяготела к укреплению государственных структур, к усилению европейских монархий – разумеется, при сохранении ими верности Святому Престолу. В самой Римской Церкви всегда жили государственнические инстинкты.

Впрочем, реальный паритет между властями духовными и светскими даже в средние века оставался скорее проектом, чем реальностью. Светские государи обычно доминировали, обеспечивая свое полновластие либо привычными силовыми методами, либо – в особых случаях – сочетанием угроз, посулов и компромиссов.

Одна из особенностей этого типа лидерства и едва ли не главная отрицательная его сторона заключалась в том, что власть по традиции (по наследству) мог получить человек, начисто лишенный лидерских качеств. Или еще хуже – наделенный чертами, совершенно не совместимыми с властными функциями, попросту говоря – опасными для окружающих.

Опыт абсолютных монархий в общем свидетельствует о том, что выявление у законного наследника признаков психопатии, патологической жестокости, мании преследования и иных «маленьких слабостей» чаще всего никак не препятствовало вручению указанному наследнику власти в полном объеме. Каковым он и спешил воспользоваться. Скажем, царствование таких патологических убийц, как Гай Цезарь Калигула (наследовавший Тиберию) или Коммод (наследовавший упомянутому выше императору – философу Марку Аврелию), оказалось возможным лишь в результате действия династической традиции. Еще чаще в политической истории Европы (и не только Европы) мы встречаем случаи, когда благодаря механизму наследования власть переходила к людям слабым и ничтожным.

Вряд ли, впрочем, следует винить в этом сам династический принцип. В сущности, он представлял собой единственную альтернативу еще более древнему принципу – простого силового захвата власти.

Традиционность лидерства приобретала дополнительный смысл, вступала в особую гармонию с властной волей монарха в случаях, когда последний не только номинально, но и фактически исполнял функцию главы государства, сильного лидера. Имеются в виду ситуации, требовавшие осуществления масштабных политических либо экономических акций, преобразований, сопряженных с немалыми организационными усилиями и риском. Принадлежность лидера к старинной династии освящала в подобных ситуациях саму идею великого начинания. Авторитет родовой фамилии подкреплял – по крайней мере, в глазах какой-то части подданных – правоту дела. В известном смысле традиция могла работать в пользу реформы. Но особенно рассчитывать на нее государь-реформатор, конечно, не мог. Как бы ни было, его уделом была жестокая борьба. Ее характер не менялся и в том случае, когда основной целью государя-лидера было как раз примирение расколотой нации, объединение ее враждующих частей.

Генрих IV – объединитель нации

, будущий король Генрих IV, первый представитель династии Бурбонов, родился в 1553 году на Западе Франции в Беарне. В этой части страны большинство населения уже приняло в 1540-е годы новое вероисповедание на волне антикатолического, антипапского протеста. Но и сам протестантизм уже обнаружил в себе основания для дальнейшего дробления. Семилетний Генрих по решению его матери, энергичной Жанны д, Альбре, был крещен по протестантскому обряду. Весьма рано он ощутил смертельную ненависть, разделявшую две христианские конфессии - традиционную и новую. Главную черту его эпохи составлял углубляющийся раскол между двумя частями единой нации, не вполне еще сознающей себя таковой. Не будет преувеличением сказать, что отношения французских католиков и протестантов (гугенотов) были подобны отношениям различных враждующих народов. Эпоха гражданских религиозных войн затянулась более чем на 30 лет. Генриху суждено было стать ее главным действующим лицом.

В 15-летнем возрасте он в составе армии протестантов впервые участвовал в боевых действиях – в битве при Ла-Рошели. Вскоре выяснилось, что война не может выявить явное преимущество одной из сторон. Сражениям сопутствовали придворные интриги: французская знать также была расколота по конфессиональному признаку. В этом Генрих убедился, когда оказался в Париже, при дворе Карла IX. Представители династии Валуа так или иначе стремились укрепить положение католической (галликанской) церкви, опираясь на помощь испанского короля. Протестант Генрих выглядел чужаком, но при этом все же оставался первым принцем крови. Королева-мать властная Екатерина Медичи считала тактически правильным держать потенциального врага подле себя. Правда, Генрих сильно рисковал быть отравленным.

За это время на французском престоле сменилось четыре короля. Генриху Наваррскому оставалось ждать, проявляя крайнюю осторожность. В период жизни при дворе Генриху пришлось выработать в себе самообладание и терпимость, попутно овладевая дипломатическим искусством. Сложная политическая игра, которую он вынужден был вести, включала и самые тяжелые испытания. В августе 1572 года сразу после свадьбы Генриха и Маргариты Валуа первый принц крови оказался свидетелем массовой резни гугенотов Парижа – в ночь на 24 августа (на святого Варфоломея). Генрих и сам был на волосок от смерти. Он вынужден был отречься от протестантизма и вновь принять католичество. Он также был вынужден подписать ряд указов, препятствовавших отправлению обрядов по протестантскому образцу в его родном Беарне.

Ему все же удалось бежать из Парижа, из-под строго надзора – спустя четыре года, во время королевской охоты. Генрих сразу же возглавил созданное протестантами юга Франции государственное образование – «Объединенные провинции юга». После своего возвращения он, как и следовало ожидать, снова совершает обряд крещения по протестантскому обряду – меняет веру. В течение еще 17 лет он во главе протестантского войска ведет упорную борьбу с войсками католической лиги, поддерживаемой испанским королем.

В 1589 году в разгар войны погиб французский король Генрих III – последний из династии Валуа. Он не имел потомства. Генрих Бурбон оказался главным претендентом на престол. К тому времени он уже пришел к выводу о невозможности установления доминирующего положения одной из соперничающих конфессий с помощью силы. В августе 1589 года как законный претендент на французский престол Генрих Наваррский, оставаясь протестантом, выступил с декларацией. В ней он обещал поддержку Римско-католической церкви, возвращение части отчужденного у нее имущества при одновременном сохранении права протестантов на их вероисповедание.

Как водится, этой примиряющей декларацией остались недовольны и католики, и протестанты. Не достигнув успеха в ходе переговоров с лидерами Католической лиги, Генрих со своей небольшой армией осадил Париж. Его оппоненты в то же самое время тщетно пытались решить вопрос о более приемлемом для них претенденте на престол – и даже в обход традиции престолонаследия. Генрих, не имея сил, да и намерение взять Париж приступом, ждал. Наконец, он принял решение, суть которого оказалась выражена формулой, ставшей исторической: «Париж стоит обедни». Генрих Наваррский вернулся в лоно католичества, и уже несколькими неделями позже при полной поддержке галликанской церкви короновался в Шартре. 22 марта 1594 года король Генрих IV со своим войском вошел в столицу Франции, оставленную испанскими наемниками. Париж, переживший ужас Варфоломеевской ночи, готов был ко всему. Но новообращенный король сразу обозначил свою политическую линию: не преследовать бывших врагов, добиваться мирного сосуществования католиков и протестантов.

Генрих IV, безусловно, выглядел лидером, наделенным многочисленными дарованиями. Он был вполне способен увлекать своих сторонников, выступая одновременно и в качестве духовного лидера и в качестве полководца. И все же объединительный, интегративный заряд его политического дара сыграл главную роль в его политическом самоопределении. Главное, что ему, в сущности, удалось – это сделать французов единой нацией.

Получив – после непродолжительного ожидания – в 1595 году от папы Климента VIII заочное благословение, Генрих Наваррский решается на главный шаг в урегулировании межконфессиональной распри. В 1598 году он подписал в Нанте эдикт, провозглашавший равноправие католиков и протестантов. Это был один из первых и, безусловно, самый значительный в Европейской истории случай юридического закрепления принципа веротерпимости или свободы совести.

Столь смелый и радикальный шаг, разумеется, не остался безнаказанным. Среди монахов многочисленных католических орденов было немало фанатиков. В Генрихе IV они видели лишь протестанта, еретика, вероломно завладевшего престолом. Одним из таких фанатиков Генрих IV был убит в мае 1610 года.

Его судьба, его путь к власти демонстрируют едва ли не полный набор технологических приемов и средств, способных обеспечить доверие подданных, их подчинение и, в конце концов, безусловное лидерство. Генриху пришлось дать несколько битв армиям католиков, из которых самой успешной была битва при Кутре (1587 г.). Он показал себя выдержанным и тонким дипломатом в отношениях с представителями правящей династии: в большинстве своем они сохраняли враждебность к принцу-протестанту, но оставались все же его кровными родственниками. Генрих маневрировал, пытаясь не испортить отношений со Святым Престолом, но твердо помнил о своих политических целях. Он был и оставался набожным человеком, христианином, но видел в Церкви прежде всего человеческое учреждение, инструмент, используемый разными группировками в своих интересах. Он менял конфессии, потому что не считал это слишком важным для своих отношений со Всевышним, но готов был считаться с человеческими предрассудками. Он хорошо запомнил ужасы Варфоломеевской ночи и не мог поверить в то, что подобные дикие преступления могли твориться с благословения Господа.

В сущности, главное, что удалось доказать этому французскому королю, родившемуся спустя 24 года после смерти Макиавелли, можно свести к следующему: и крупные политические задачи можно решать, отдавая приоритет убеждению и терпимости перед принуждением и ненавистью.

Петр Великий – суровый модернизатор

Подобно Генриху Бурбону, русскому царю Петру Алексеевичу () пришлось еще в отрочестве пережить ряд тяжких испытаний, прежде чем он смог сосредоточить в своих руках всю полноту монаршей власти. Номинально он царствовал вместе с братом еще с 10-летнего возраста. Его укреплению на престоле отчасти способствовали неудачи его соперников – прежде всего, царевны Софьи. Провал организованного ею Крымского похода, хозяйственный кризис, общее ослабление государства – таковы некоторые факторы, склонившие симпатии боярской знати и настроения стрелецких полков в пользу юного царя Петра. Позже они, вероятно, об этом сильно жалели. Главное, чем озаботился Петр уже на заре своих начинаний, - военной отсталостью Московского государства. Основной его целью стало создание сильной современной армии. То, что стержневым элементом реформы служила модернизация армии и нацеливание ее на строительство империи, было в порядке вещей. Как отмечали многие исследователи, XVII век был веком яростного милитаризма. (В этом плане он, правда, не слишком сильно отличался от предыдущих эпох.) Внешняя политика Бурбонов во Франции или, скажем, Вазов в Швеции имела ту же самую экспансионистскую сущность.

Однако очень скоро будущий реформатор уяснил, что наращивание военной мощи неотделимо от некоторых коренных изменений в государственной службе и государственном управлении, в налогообложении и организации финансов, в просвещении и профессиональном образовании. Страна нуждалась и в расширении международных связей.