Учебно-методический комплекс по дисциплине: «Введение в политологию» (стр. 7 )

Франко выражал позиции консервативного слоя и одновременно пользовался авторитетом как герой сражений за африканские владения. После успешного выступления левых на выборах и бегства короля из страны он еще мог рассчитывать на крупные посты. В 1934 году он стал советником военного министра, а в мае 1936 года даже начальником генерального штаба. Однако буквально спустя несколько недель победа на всеобщих выборах более радикальных сил, объединенных Народным фронтом, оборвала его карьеру. Франко был снят с должности и отправлен командовать гарнизоном на Канарские острова. Для честолюбивого генерала это была ссылка в глухую провинцию. Около двух месяцев Франко выжидал, налаживал связи с другими недовольными генералами. 17 июля 1936 года после убийства анархистами популярного консервативного политика Кальво Сотело заговорщики приступили к активным действиям. К 20 июля они контролировали примерно треть территории Испании, включая Галисию, Леон и Арагон. Франко тайно вылетел на военном самолете из столицы Канар и присоединился к армии в Испанском Морокко. Оценив ситуацию, он, вероятно, в полной мере осознал, что дело идет к затяжной войне. Часть армии (хотя, вероятно, и меньшая) сохранила верность законному республиканскому правительству. Последнее уже активно привлекало добровольцев со всей Испании. Людям, возглавившим «Народный фронт» нельзя было отказать ни в воле, ни в решительности. За власть, доставшуюся им в результате выборов, они готовы были драться насмерть. Франко понял, что без поддержки извне мятежникам не видать военного успеха. Он отправил эмиссаров к Гитлеру: просить о массированных поставках вооружений. Это был решающий по своей важности политический ход. В сущности, он предопределил все дальнейшее развитие событий. Людям Франко удалось убедить Гитлера – до этого не особенно вникавшего в испанские дела – в том, что под Мадридом теперь назревает главная битва с мировым коммунизмом. Им не стоило больших трудов заручиться поддержкой и Муссолини. В августе 1936 года в Испанское Морокко стало поступать оружие из Германии и Италии: артиллерия, транспортные самолеты и истребители. Вскоре морокканская армия Франко переправилась в Испанию, и гражданская война разгорелась в полную силу. 1 сентября, после совещания мятежных генералов, Франсиско Франко был провозглашен главой государства: он оказался наиболее подходящей фигурой на роль лидера. В данном случае главную роль сыграли факторы политического расчета и компромисса. Были учтены безупречная биография Франко, его опыт боевого офицера, его ровные отношения с другими генералами. При этом сам будущий генералиссимус явно не выказывал своих амбиций – во всяком случае, хорошо их маскировал. В последующие два с половиной года в Испании шла война на уничтожение. Каждая из противоборствующих сторон, отвоевав очередной город, тут же стремилась выявить и уничтожить идеологических противников среди гражданского населения. Жестокость, проявленная враждующими армиями, поражала воображение читающей публики по обе стороны Атлантического океана. Война шла с переменным успехом. Границы между зонами, контролируемыми «республиканцами» и «националистами», то и дело менялись. Все это время в «националистической» зоне шла пропагандистская кампания в поддержку нового лидера. Она была выдержана в духе, характерном для фашистских государств: все газеты «националистической» зоны должны были выходит с лозунгом «Одно отечество, одно государство, один каудильо (вождь)». Франко пришлось выступать с речами на митингах. Для него это было нелегкое испытание – низкорослый (1 м 64 см), с маловыразительными внешностью и голосом, более привыкший к общению в офицерской среде, начинающий диктатор с трудом осваивал роль трибуна. Ему было далеко до уровня говорунов типа Муссолини и Гитлера. Впрочем, главной его ролью оставалась роль боевого генерала, военного вождя. По оценкам исследователей в его политическом мировоззрении не оставалось места для полутонов: усматривая свою задачу в спасении страны от анархизма и коммунизма, он, по сути дела, не считал соотечественниками испанцев, голосовавших за «Народный фронт».

К концу 1938 году сказалась массированная поддержка армии Франко со стороны Италии и Германии. «Националисты» одержали над «республиканцами» ряд побед, в том числе крупную победу в Каталонии. Военные силы «Народного фронта» иссякли. Он перестал получать сколь-нибудь существенную помощь из государств Западной Европы и СССР. В начале 1939 года войска Франко вошли в Мадрид, уже не встретив сопротивления.

Франко и в дальнейшем поддерживал тесные связи с режимом Гитлера. Однако после начала Второй мировой войны испанский диктатор проявил редкостную изворотливость и дальновидность: он не дал согласия вождю третьего Рейха на ввод немецких войск на территорию Испании для оккупации английского Гибралтара. В конце войны эта тактика уберегла Франко от высадки англо-американских войск. Власть, завоеванную ценой огромных жертв и разрушений страны, каудильо смог удерживать еще тридцать лет.

Уже в последние годы его правления в политической жизни страны все более явно проступала та же расстановка сил, что послужила основанием для мятежа группы генералов. Профсоюзы постепенно восстанавливали свои права, подпольные левые партии усиливали влияние. К началу 70-х годов Испания постепенно встраивалась в общеевропейский процесс экономической модернизации, но выглядела весьма отсталой страной. Всего спустя шесть лет после смерти Франко политические структуры его режима оказались полностью демонтированы, а на выборах с солидным преимуществом победила Испанская социалистическая рабочая партия (немалую часть электората отвоевали и коммунисты). Она выигрывала выборы еще несколько раз подряд. Как и сорока годами раньше, идеям «левых» симпатизировало около половины всех испанцев, и так же около половины избирателей склонялись к консерватизму. Правление левых, разумеется, не поколебало авторитета церкви и не привело к переделу собственности. Но и в 30-е годы власть «Народного фронта» никак не могла означать «атеизации» католической Испании. Анархисты, нападавшие на церкви и убивавшие священников, не имели влияния на власть и были для нее такими же опасными радикалами, как генералы-заговорщики. Программа «Народного фронта» не имели ничего общего и с большевизмом (если не считать общих фраз о защите интересов трудящихся и социальных программах). Колхозы никто в Испании создавать не собирался. Следует отметить, что и лидеры СССР вынуждены были признать, что «Народный фронт» строительством социализма заниматься не намерен. На этом помощь Москвы и закончилась.

Иначе говоря, угрозы, на которые ссылались националисты, выглядели куда менее убедительными, чем реальность гражданской войны, связанная с истреблением нескольких миллионов людей и разрушением экономики.

Развязывание этой войны выглядит сегодня кровавой авантюрой, в реальности обусловленной политическим честолюбием и стремлением к неограниченной власти. Нам хотелось бы этим выводом завершить сюжет о харизматиках-националистах. Однако тот же вывод вполне применим и к гражданской войне, вызванной большевистским переворотом в России, хотя организаторы переворота оперировали другими идеями.

§ 3.	Харизматическое лидерство революционистского типа

Изучение мировой политической истории – по крайней мере, до эпохи, обозначаемой обычно как «новое время» – дает нам не так уж много примеров данного типа лидерства. Что представляется закономерным. Рассматриваемая нами история есть, прежде всего, история государств, в которой бунтари, посягавшие на государственные устои и часто не имевшие позитивных идей, в любом случае оставались персонажами заднего плана. Исключения составляли вожди, оказавшиеся способными ужаснуть государство организованностью и мощью бунта: так Римская республика была поражена восстанием Спартака. Будучи одним из самых ярких харизматиков революционистского типа эпохи античности, Спартак, судя по всему, не очень ясно представлял себе конечные политические цели движения. Оказавшись во главе большого войска, он, вероятно, более всего стремился нанести ущерб ненавистной державе. Побудительные мотивы восстания, распространившегося с юга Италии на весь полуостров, сводились, скорее всего, к чувству мести. В сущности, само по себе восстание рабов, руководимых бывшим гладиатором, для Римского государства было явлением внешним: на римский мир в этом случае ополчился чуждый ему и униженный им мир. Внутри самого Римского социума время от времени происходили вспышки протеста городской черни, находившей иногда себе сильных вождей . Имена некоторых из них (например, братьев Гракхов) ассоциируются с вполне революционными программами.

(Интересно отметить, что официальная историческая наука в Советском Союзе должна была, представляя исторический процесс, делать акцент на выявлении межклассовых противоречий, придавать особое значение восстаниям угнетенных классов против угнетателей. В этом контексте роль вожаков-революционеров, руководителей больших и малых бунтов несколько преувеличивалась. Впрочем, общая картина исторического процесса от этого сильно не менялась).

Можно с относительной уверенностью заметить, что именно в период, охватывающий XVI-XVIII века, вожди народных восстаний обретают надлежащую идейную базу и становятся серьезными соперниками традиционных династий, «помазанников Божьих». Вопрос о том, почему это стало возможным не позже и не раньше, остается без ответа. Во всяком случае, Реформация и Просвещение, изменив духовный и интеллектуальный климат в Европе, открыли, в частности, путь для победоносных харизматиков-революционеров. Тут, конечно, необходимы уточнения. Реформация, не выдвигая собственно политических целей, представляясь прежде всего движением за духовное обновление, явило, тем не менее, миллионам европейцев и свою политическую сторону. Речь идет о борьбе против католического священства как сословия и против его союза со светской властью. Протестантизм как народное движение заключал в себе стремление к революционному слому традиционных структур и их символов (движение иконоборства). Вожди движения очень быстро обретали авторитет политических лидеров (вне зависимости от их желания).

Еще более важной в рамках рассматриваемого нами процесса была роль Просвещения. Важным условием появления широких революционных движений можно считать разработку идей о земной, т. е. небожественной природе политических институтов, об их ущербности и несовершенстве. Другой стороной просвещенческого мышления стало стремление к искусственному конструированию новых политических миров.

Эпохи, насыщенные идеями протеста и борьбы в полной мере сформировали новый тип лидерства. Разумеется, харизматики-революционеры были людьми с очень разными характерами. Еще более важно то, что революционеры, добившиеся власти, овладевшие государством, часто меняли не только стиль и приемы властвования, но и как бы начинали олицетворять совсем иной тип лидерства. Вожаков, предводителей народных движений сменяли таким образом революционеры – главы государств.

Тем не менее, попытаемся определить нечто общее в их харизматических образах.

Главной причиной их лидерства и важнейшим элементом харизмы является обычно способность ярко выражать политическую волю одной из двух (или более) враждующих социальных групп. Наличие явной или скрытой вражды (межклассовой, межсословной, межклановой) следует считать неприменимым условием появления лидеров данного типа. Харизматик-революционер не стремится сгладить противоречия, он использует их для укрепления своего положения. Поиск взаимоприемлемого компромисса – не его путь, хотя в случае нехватки сил революционер может и договариваться – в надежде получить решающий перевес позже. Он – не объединитель и не горит желанием сплотить нацию на основе общих интересов и ценностей. Напротив, он выступает от имени социального слоя, который чувствует себя ущемленным и униженным.

Саксонский крестьянин Томас Мюнцер был в числе яростных сторонников нового вероучения, сформулированного Мартином Лютером. Отлучение последнего от церкви в 1520 году ускорило и ужесточило раскол в среде христиан, проживавших на территории германских государств. Противоречия в вопросах веры наслоились на определенные сословные противоречия: в то время как значительная часть крестьянской массы с воодушевлением поддержала выпады против Римской курии, германская знать, политическая элита предпочитали выжидать. Мюнцер, выступая в качестве защитника идей учителя – Лютера, выразил, однако, умонастроение наиболее радикально настроенного слоя крестьянства. Он говорил то, что его воодушевленные слушатели хотели слышать (и что они, конечно, не услышали бы от самого Лютера). Он соединял проповедь нового вероучения с жесткими политическими заявлениями. В сущности, он предвосхитил идеи, позже чаще всего обозначаемые как «левый пуританизм»: в них критика монархического принципа и сословной иерархии легко переходила в неприятие принципа частной собственности. Сам Лютер был, мягко говоря, не в восторге от такой интерпретации его учения и даже пытался сдержать растущее крестьянское движение. Напротив, Мюнцер очень точно выразил идейное направление этого движения. Ораторский дар соединялся у него с организаторскими способностями. Однако в ходе вспыхнувшей войны ему не удалось решить важной стратегической задачи – создать в Тюрингии или Саксонии центр движения, соединить его силы в единую мощную армию В 1525 году его отряды потерпели поражение, а сам Мюнцер был схвачен и казнен.

Способность лидера-революционера ярко выступать и убеждать слушателей должна быть отнесена к неотъемлемой части его харизмы. Революционер – обычно мастер фразы. Красноречие – условие его успеха. (Этот дар играл для харизматиков охранительно-националистического типа сравнительно меньшую роль – особенно с учетом того, что по большей части это были люди военные, лаконичные. Но все же важно подчеркнуть, что развитие радио, а потом и телевидения стимулировало лидеров всех типов к ораторству. Карьеры таких националистов, как Муссолини, Геббельс и Гитлер, вообще оказались построены в значительной мере на постоянных публичных выступлениях. Характерно, что свой приход к власти эти деятели нередко именовали «революцией» – национальной или консервативной).

В полной мере и во всей красе харизматическое ораторство развернулось в годы Французской революции – во всяком случае до Директории ( годы). Беспрецедентная популярность народных вождей той поры была обусловлена почти исключительно притягательностью их многочасового ораторствования. Положение и авторитет в Конвенте завоевывались эффектными, изощренными выступлениями. Во время суда над королем Людовиком XVI в начале 1792 года Робеспьер, отвечая на замечание о том, что собранных улик недостаточно для предъявления обвинения и вынесения сурового приговора, воскликнул: «Вы собираетесь тут судить короля? Значит вы собираетесь судить Революцию!». С данной точки зрения, само по себе восстание парижан и было уже готовым обвинительным актом монарху. По ходу развития революции речи лидеров становились все радикальнее – отчасти в связи с тем, что бескомпромиссные выступления всегда звучат убедительней и тверже, отчасти из-за нарастающего диктата политической моды улицы. О наиболее выдающихся харизматиках этого времени – М. Робеспьере, Ж. Дантоне, -Жюсте, можно судить прежде всего как об искусных ораторах-демагогах и авторах свирепых решений о массовых казнях. Одно, вероятно, связано с другим: великие революционеры чувствовали, что наиболее жестокие решения одновременно являются и наиболее популярными. В общем, время неутомимых, суровых говорунов, оттеснивших военных, вовсе не было, как известно, кротким временем.

При этом нужно заметить, что названные революционные вожди не были обделены организаторскими способностями – особенно в том, что касается формирования вооруженных сил. Их армия одержала ряд убедительных побед в ходе гражданской войны. Не следует забывать, что звание генерала было присвоено Наполеону Бонапарту за взятие Тулона именно революционным Конвентом. Будущему императору и завоевателю Европы благоволил Огюстен Робеспьер, брат Максимиллиана.

Итак, ораторский дар и способность к организации вооруженных сил – вот два слагаемых, с которыми чаще всего приходится иметь дело, изучая биографии лидеров-революционеров. Второе слагаемое не обязательно означает полководческие способности, и даже обычно с ними не связано. Революционные вожди сравнительно редко выказывали себя талантливыми военачальниками. Им достаточно было железной настойчивости и воли. Важно отметить, что армии они обычно создавали для себя сами. Иррегулярные части, образованные из повстанцев, энтузиастов и фанатиков идеи, конечно, не выглядели серьезным противником для регулярной армии, однако, это впечатление часто оказывалось обманчивым. Харизматики революционистского типа обычно бывали упорны, и жесточайшую дисциплину в своих войсках они наводить умели. Кроме того, революционные армии способные контролировать определенные территории, довольно быстро осваивали практику регулярных призывов на военную службу местного населения. Возвращаясь к случаю с присвоением генерального звания Наполеону, еще раз следует подчеркнуть, что вожди революции, обычно, будучи людьми вполне штатскими, оказывались способны при необходимости привлекать к делу профессиональных военных. В связи с этим особо должны быть отмечены случаи, когда лидеры данного типа проявили себя и в качестве военных стратегов. Подобных примеров немного.

Наиболее яркий из них – опыт лидерства Оливера Кромвеля. Первая явная особенность его карьеры – в том, что она началась довольно поздно. Лишь в 41 год отец семейства, хозяин земельного владения в Сент-Айвсе и усердный фермер решился на участие в выборах в палату Общин. Роль палаты была, в общем, весьма незначительной, и все же одно полузабытое полномочие стоило многих. Король нуждался в ее согласии для введения дополнительных налогов. Первоначальный интерес Кромвеля к политике был связан с конкретным экономическим мотивом: вместе с большинством палаты он не одобрял проектов Карла 1. Дарования Кромвеля обнаружились именно тогда, когда затянувшийся конфликт короля с палатой перерос в 1642 году в войну. Недавний фермер проявил себя великолепным организатором ополчения, в частности, кавалерии. Он занимался и подбором кадров дли офицерского состава, и военной подготовкой. При выработке подхода к формированию армии Кромвель проявил дальновидность и хорошее знание умонастроений Англии: он добился того, «чтобы распустить городских шинкарей, людей легкомысленных и беспокойных, и вместо них навербовать армию из солидных йоменов (крестьян), вкладывавших в общее дело всю душу…»[5].

Почти во всех битвах во время первой ( гг.) и второй (1648 г.) гражданских войн Кромвель командовал войсками лично. Армия короля была в итоге разбита. Уже после казни Карла I (1649 г.) и провозглашения Республики, армия Кромвеля одержала еще ряд побед над военными группировками монархистов, стремившихся взять реванш. Лидерство Кромвеля было обусловлено в первую очередь его военно-организаторским талантом. Вместе с тем он как депутат, разумеется, имел солидный опыт парламентских выступлений, хотя запомнился как не очень сильный оратор. По воспоминаниям современников, его выступления были темпераментны, но сумбурны и не очень внятны. У Кромвеля был резкий, неприятный голос. Он не был слишком изобретателен в выборе аргументации. Томас Карлейль отмечает, что при этом вождь английской революции был незаурядным проповедником. Его способность к импровизированной молитве играли немалую роль в создании духовного климата внутри сообщества единомышленников-офицеров армии парламента, таких же набожных, суровых йоменов-протестантов, как и сам Кромвель. Эта сторона его харизмы, бесспорно, укрепляла идейную силу возглавляемого им движения. Несмотря на то, что к тому времени Реформация в Англии уже была проведена «сверху» королевской властью, последняя в глазах крестьян, вступающих в армию Кромвеля, олицетворяла собой самый слабый и лицемерный вариант протестантизма.

Таким образом, военные таланты Кромвеля соединились с его способностью выразить представления и чаяния радикального крыла английских пуритан (индепедентов). Данный слой, вовсе не представляя и не выражая умонастроений умеренно настроенного большинства англичан, играл, тем не менее, ключевую роль в революции. Революционно настроенное меньшинство, таким образом, видело в королевской власти лишь алчную силу, грабящую народ и принадлежащую к другому – маммонскому дьявольскому миру, миру наживы, безнравственности и безбожия.

Революционной тенденции предстояло развиваться еще почти полутора столетия, чтобы выплеснуться уже в сверхрадикальной атеистической форме. Обретение политической независимости американскими колониями Великобритании (1776 г.) произошло еще до наступления торжества безбожного революционизма. Поэтому в мировоззрении Джорджа Вашингтона, руководителя армии американских колонистов, можно усмотреть немало общего с мировоззрением Кромвеля и его соратников. Это мировоззрение добропорядочного хозяина земли и усадьбы, человека основательного и в меру набожного – возмущенного, однако, безмерным эгоизмом и произволом власти, позволяющей себе навязывать из-за океана несправедливые и по сути дела грабительские установления. Таким образом, обе революции действительно представляли собой определенные следствия буржуазного типа мышления, т. е. мышления граждан, прочувствовавших и осознавших свою автономию от государственной власти, привыкшей поступать с подданными как с безгласными орудиями своей воли. (Отметим тут, что примерно с середины Х1Х в. слово «буржуазность» марксисты рьяно наполняли негативным смыслом, неприязненно относясь собственно к названной автономии личности от государства.)

В 1775 году ви ргинский плантатор Вашингтон, как представитель ассамблеи своего штата, отправился на континентальный конгресс – обсуждать возможные боевые действия против английских королевских войск. Из возможных лидерских качеств в 37-летнем Вашингтоне в то время просматривалась, пожалуй, лишь одно: желание покомандовать армией колонистов, проявить себя в качестве полководца. У немолодого виргинца имелся и экономических мотив для революционной деятельности: при сохранении английских колониальных законов его хозяйство, связанное с производством табака, шло к неизбежному разорению. Но, разумеется, сводить к этой мотивации намерения Вашингтона нельзя: решаясь стать главнокомандующим мятежной армии, он рисковал всем. (Тут должно быть отмечено, что к некоторому сорту военной славы Джордж Вашингтон все же выказывал стремление и раньше. В 1750-х годах он – не получивший военного образования – участвовал в нескольких операциях против французских войск и союзных с ними индейских племен. Территория североамериканского континента тогда еще представляла собой объект непрерывного дележа между главными колониальными двержавами).

Как и Кромвель, Вашингтон проявил себя хорошим военным организатором. При этом он никогда не выказывал склонности к диктаторству. На протяжении всей многотрудной военной кампании он дисциплинированно и усердно рапортовал конгрессу о своей деятельности и просил – с учетом изложенного – о выделении средств. В отличие от армии Кромвеля армия Вашингтона почти непрерывно терпела поражения. Справедливости ради нужно сказать, что виргинский плантатор обладал в начале своей революционной войны в 1775 году средствами и возможностями меньшими, чем фермер из Сент-Айвса в 1642 году. Кромлевские «железнобокие» были куда более серьезной боевой силой, нежели разношерстная публика, собравшаяся в армию Вашингтона. Последний делал все возможное и невозможное, чтобы укрепить дисциплину и боевой дух своего воинства. Вероятно, он не обладал полководческими талантами. Но столь же вероятно, что именно такой упрямый, честолюбивый, пунктуальный и методичный джентльмен и был необходим в этот период слабой фермерской республике и ее крохотной армии. У главнокомандующего не было репутации жестокого человека. Однако он добился введения в боевых частях системы довольно суровых наказаний, а несколько раз распоряжался и о казнях нарушителей дисциплины. Впрочем, эти меры не применялись к солдатам, бежавшим под натиском неприятеля с поля боя, потому что в ином случае пришлось бы казнить едва ли не всю армию. Обратить ее бегство англичан удавалось много раз, но разгромить полностью – ни разу. Главное же, что удалось Вашингтону – сохранить в принципе армию колонистов до того, как в войне произошел перелом. Он был обусловлен не военными успехами американцев, но скорее тем, что война обходилась метрополии все дороже, а также тем, что к армии колонистов присоединились войска Людовика ХVI, прибывшие из Франции. Французские части помогли американцам нанести поражение армии метрополии под Йорком – подведя тем самым черту над надоевшей всем войной.

Крупнейший дипломатический успех североамериканской республики – союз с Францией – являлся заслугой прежде всего Бенджамина Франклина. Но на долю Вашингтона пришлось все же львиная доля славы – ведь именно он олицетворял собой вооруженные силы республики, каким бы символическим ни казалось их значение.

Политическая биография Вашингтона примечательна, в частности, тем, что он успел освоить, испытать самые различные (и, может быть, важнейшие) ипостаси демократического лидерства. Исполнив роль главнокомандующего, он вернулся к привычному образу жизни богатого плантатора, но через шесть лет в качестве депутата от Виргинии принял участие в Конвенте, развернувшим работу над проектом новой конституции. Бывший главнокомандующий вовсе не слыл хорошим государствоведом и составителем законов, но его авторитет был важен для Конвента. Вашингтон стал его председателем, и, во всяком случае, обеспечил определенную конфиденциальность, контроль над информацией в процессе работы над проектом. Эти меры были совсем не лишними – энтузиазм по поводу укрепления федерации разделяли на все штаты.

Новая конституция, принятая в 1787 году, предусматривала выборы Президента США. Вашингтон демонстрировал намерение вернуться к частной жизни и избежать очередного витка политической активности. Однако слишком противиться уговорам своих сторонников он не стал, принял участие в выборах и легко их выиграл. В качестве президента Вашингтон весьма остро чувствовал исторический характер каждого своего шага и охотно творил прецеденты – образцы поведения для будущих лидеров США. Речь шла, прежде всего, об особенностях взаимоотношений с палатами Конгресса и с губернаторами штатов, о тонкостях церемониала и т. д. Создание в последнем десятилетии ХVIII века государственной машины республики, выработка республиканского политического стиля, безусловно, были делом революционным, и Вашингтон в известном смысле являл собой образ политика, занятого повседневным, рутинным новаторством. Этой работой он занимался с характерными для него обстоятельностью и терпением. Данный стиль, допускавший одновременно буржуазность и аристократизм, разумеется, не мог служить образцом для революционеров последующих столетий. Но первый президент США старался, конечно, не для них.

В заключение данного сюжета необходима оговорка, связанная с принципами нашей классификации. Благополучное президентство Вашингтона было выражением его легального лидерства. Однако первым харизматиком Нового света он стал, безусловно, раньше – будучи главнокомандующим континентальной армии. Т. е. будучи лидером, совершенно незаконного – с точки зрения короны – вооруженного формирования. Именно этот аспект его дельности важен нам в контексте данного раздела.

Выше отмечалось такое условие политического лидерства (в частности, Кромвеля и Вашингтона) как способность к организации иррегулярных вооруженных сил, к созданию боеспособных частей. Данный вопрос уместно рассмотреть более детально. Названная способность оказывается слагаемым реального политического лидерства лишь в сочетании с базовым условием: способностью выдвигать собственно политические цели, точно выражать устремления революционного слоя и привлекать сторонников для их осуществления. И Мюнцер, и Кромвель, и Вашингтон в ходе боевых действий неизменно выказывали политическую целеустремленность. Их роль никак не могла быть сведена к военному командованию. Они неизменно участвовали в определении политических задач, обычно несколько превосходя единомышленников в настойчивости, упорстве и может быть даже резкости и радикальности суждений. К Вашингтону это, может быть, относится в меньшей степени с учетом его полной лояльности континентальному конгрессу. Однако, не будучи в полном смысле идеологом движения за независимость, он все же вел достаточно упорную борьбу с идеологами и идеями компромисса с метрополией (каковых в худшие периоды войны находилось в американских городах немало). Сохраняя твердость на протяжении всей кампании, он отстаивал цели, которые (вместе с другими лидерами) сформулировал сам.

Иначе может сложиться судьба военного вождя, не берущего (не способного взять) в свои руки политическую инициативу. Поясним эту мысль. Политическая биография одного из самых ярких сподвижников Вашингтона француза маркиза де Лафайета совершенно уникальна. Приняв активное участие в войне за независимость США, разделив с отцами-основателями «нового государства» радость победы, маркиз спустя восемь лет стал свидетелем и участником революции у себя на родине. К тому времени он был уже достаточно популярен. Он обладал опытом организации революционной армии и нового государства. Лафайет в итоге получил должность командующего национальной гвардии, став по сути дела военным лидером французской революции. Его авторитет в 1789-91 годах был бесспорен, возможности – весьма широки. Однако для того, чтобы оставаться во главе революции, сохранять статус лидера ему требовалось адаптировать собственный политический курс к условиям постоянной радикалиации запросов революционной массы парижан. Другим вариантом действий оставалось установление собственной диктатуры. Ни то, ни другое не соответствовало политической воле и воззрениям Лафайета. Его политическая инициатива, таким образом, была скована его принципами. Маркиз был достаточно честолюбив, но не достаточно властолюбив. Теоретически после 10 августа 1792 года (т. е. после ликвидации монархии) он мог пытаться сохранить свою позицию в революционной элите – пожертвовав принципами и подавив чувство брезгливости. Следует помнить, что многие наблюдатели уже присваивали ему титул «французского Кромвеля». Но ни Кромвелю, ни Вашингтону не приходилось делать столь тяжкого морального выбора. В общем, почти всегда они были окружены единомышленниками. Маркиз де Лафайет свой выбор в 1792 году сделал – сохранив репутацию защитника политических свобод и сторонника умеренной либеральной формы управления, - республики или конституционной монархии. Вождем озлобленной городской черни он не стал, да и не мог стать. Судьба, вероятно, решила в виде исключения вознаградить его в конце жизни за этот выбор. Но об этом ниже.

От революционеров-харизматиков, порожденных непосредственным идейным влиянием Реформации и Просвещения, перейдем к вождям идеологизированных народных движений XIХ-XХ веков.

Роль важного условия для появления лидеров данного типа играла дальнейшая секуляризация общественной жизни. Несмотря на волнообразный характер этого процесса – во Франции после антирелигиозного взрыва в конце XVIII века произошло возрождение авторитета католицизма к середине XIX века – во многих странах обозначилась вполне определенная тенденция – к снижению роли религии и Церкви. Во всяком случае, происходило расширение общественных групп, выказывавших подчеркнутое равнодушие (если не враждебность) к вопросам веры. В Европе к этим группам чаще всего могли быть отнесены различные слои промышленных рабочих. Антирелигиозные настроения у них легко соединялись с чувством социальной ущемленности, обиды. В некоторых азиатских странах таким наиболее секуляризованным, т. е. наименее религиозным слоем оказался слой беднейшего крестьянства.

В социалистических учениях XIX века идеи радикального переустройства политического мира, ликвидации сословных и классовых различий, отказа от частной собственности обычно сочетались с резкой критикой господствующей церкви, ее социальной роли. В следующем – ХХ столетии стало очевидно, что названные учения, их пропагандисты и истолкователи сами претендуют на роль теснимых ими вероучений и церквей. В этом угадывалось и главное отличие вождей социалистических движений от лидеров английской и американской буржуазных революций. Последние, во всяком случае, не стремились «освободить» духовную жизнь «революционных масс» от традиционных верований – чтобы заполнить ее собой и своими учениями (правда, пуритане-индепеденты Кромвеля иногда бывали близки к такому образу поведения; они, однако, мыслили об иных формах той же веры). Социалистические вожди, напротив, явили миру образцы идеологий, которые выглядели как светские религии и проповедовались с религиозными же истовостью и упорством.

С точки зрения технологии завоевания лидерства (а потом и государственной власти) вожди-социалисты XIX-XХ веков, также как и их предшественники, предпочитали опираться на созданные ими боевые организации, группы. Последние в зависимости от разных исторических условий могли оставаться именно группами, а могли разрастаться и до повстанческих армий. Роль вождей, как правило, заключалась именно в политическом и идейно-политическом руководстве этими структурами. Значение чисто военной функции, военного руководства в этих идеологизированных движениях несколько снижалось. Роль идеологов, естественно, росла.

Важной особенностью политического лидерства последних полутора веков оказалась его производность от лидерства в политических партиях. Т. е. будущие вожди либо вступали в определенную партию, либо создавали, собирали ее вокруг себя. Поскольку речь у нас идет о харизматиках революционистского типа, т. е. лидерах, рассчитывающих, в основном, на силовой захват власти, их партии часто были лишь штабом, политической надстройкой под боевой организацией.

Тайное выстраивание последних, поиск для них финансовых средств и оружия часто служили основными (и скрытыми) формами деятельности революционных партий. Фактически их вожди выстраивались в некое подобие иерархии в зависимости от их способности организационно и идеологически контролировать военные и военизированные структуры. Вообще с этими структурами вождям везло по-разному. Почти повсюду – от Германии до Китая – законные правительства охотились за боевиками и их организациями. Повстанческие армии таяли, исчезали и снова возрождались. Боевые группы хирели, чахли, но могли неожиданно превращаться в армии.

Как известно, русские большевики до лета 1917 года были довольно слабой, маргинальной партией. Крупных военизированных формирований у нее поначалу не было. Были, впрочем, несколько сот активистов, участвовавших в феврале 1917 года в уличных боях. Существовала также структура, называвшаяся «Военной организацией» и занятая пропагандистской работой в армии. Основной целью этой работы было даже не массовое дезертирство само по себе, но скорее вербовка солдат в формирования, играющие роль по сути дела партийной гвардии – «красной гвардии». Структурированием и вооружением этих формирований с весны 1917 года серьезно занимались также Петербургский и Московский комитеты РСДРП(б). Смысл этой работы обозначил Владимир Ленин, прибывший в апреле в Петербург из эмиграции: не довольствуясь результатами февральской революции, большевики должны были готовить второе восстание. На идеологическом жаргоне, используемом лидерами тогдашних радикалов, это звучало примерно в таком духе: «рабочий класс России не может остановиться на полпути.., и в союзе с солдатскими массами он превратит буржуазно-демократическую революцию в пролетарскую социалистическую революцию»[6]. В реальности это означало насильственный захват власти с помощью частей столичного гарнизона и установление безраздельного политического господства верхушки большевистской партии. Задачи, связанные с подготовкой нового восстания, казалось, выходили за грань возможного. С Лениным поспорили даже соратники – в звенящем многоголосье разбуженной России в марте-апреле 1917 года призывы большевиков звучали тоньше комариного писка. Но Ленин настаивал и, в конце концов, смог увлечь масштабностью замысла большинство в ЦК. Вероятно, некоторые из лидеров большевиков сознавали, что новый путь ничего хорошего стране не сулит – именно с точки зрения решения ее экономических проблем и международного положения. Но перспектива безраздельного политического господства манила и пьянила…