Актуальные вопросы теории и методики общего и профессионального исторического образования (стр. 1 )

Министерство образования и науки Российской Федерации

Государственное образовательное учреждение

высшего профессионального образования

«Уральский государственный педагогический университет»

Исторический факультет

Кафедра теории и методики обучения истории

Актуальные вопросы теории и методики общего

и профессионального исторического образования

Выпуск 1

Екатеринбург

2011

УДК 3

ББК Ч426.31/36-21

А 43

Редакционная коллегия:

проф. (ответственный редактор)

проф. , проф. , доц.

(отв. секретарь)

Актуальные вопросы теории и методики общего и профессионального исторического образования. Вып. 1. / Урал. гос. пед. ун-т. - Екатеринбург, 2011. – 137 с.

В первый выпуск сборника «Актуальные вопросы теории и методики общего и профессионального исторического образования» включены научные и научно-методические статьи, подготовленные преподавателями в рамках разрабатываемой коллективом кафедры ТиМОИ исторического факультета УрГПУ научной темы «Актуальные теоретико-методологические и методические проблемы общего и профессионального исторического образования: история и современность». В статьях представлены результаты научного осмысления авторами вопросов поиска новых методологических оснований преподавания истории, прагматически ориентированной систематизации исторических знаний; рассматриваются разные аспекты методики обучения истории в школе и вузе. Издание рассчитано на научных работников, преподавателей вузов и учителей школ, аспирантов и студентов, интересующихся вопросами теории и методики обучения истории.

© ГОУ ВПО «Уральский

государственный педагогический

университет», 2011

Содержание

От редакции……………………………………………	4
I. Вопросы исторического познания и образования
	Категория «исторический опыт»: традиции осмысления и проблема дифференциации содержания….................................	6
	Образование в эпоху постмодернизма: проблемы и перспективы………………..	19
	Межэтнические проблемы и память истории……………………..........................	33
	Обществоведческое образование в общеобразовательных школах Уральской области в 1920-е гг………………………….	52
	История в системе предвузовской подготовки учащихся: опыт британской школы	63
II. Научно-методические аспекты преподавания и воспитания
	Содержательно-технологический мультипликатор преподавателя истории…….	77
	Из опыта преподавания вузовского курса истории России XVII в..........................	82
	ЕГЭ и качество образования (материалы к учебному занятию)…...........................	90
	Урок истории: понятие и характеристика основных типов………………………….	111
	Развитие профессионализма учителя истории в современных условиях…………	118
	Развитие познавательного интереса студентов к изучению исторического прошлого в процессе внеаудиторной работы	130
Сведения об авторах…………………………………………..	136

ОТ РЕДАКЦИИ

Кафедра теории и методики обучения истории была создана в структуре исторического факультета Уральского государственного педагогического университета в 2000 году, что явилось не только результатом последовательного развития самого факультета, но и поиска путей решения задач модернизации российского образования в целом, педагогического образования в том числе, внутренними закономерностями его развития, как составной части всей образовательной системы. Кафедра ТиМОИ с первых шагов своей деятельности определила миссию, стратегические цели и тактические задачи своей деятельности, в ряду которых постоянно фигурируют такие, как: проведение научных исследований по темам, закрепленным за кафедрой; определение и разработка актуальных фундаментальных и прикладных научных проблем теории и методики обучения и воспитания учащихся в образовательном пространстве «История – общий и профессиональный образовательные уровни»; развитие связей со школами и органами управления образованием как условия повышения качества профессиональной подготовки студентов, научно-теоретической и методической квалификации работающих учителей истории.

Коллектив кафедры на протяжении десяти лет ведет разработку двух сопряженных между собою научных тем. Тема «Проблемы истории, теории и методики общего и профессионального исторического образования» включена в план НИР УрГПУ. Вторая тема, в разработке которой коллектив кафедры участвует с 2001 года, входит в план работ по комплексной программе «Образование в Уральском регионе: научные основы развития и инноваций» Уральского отделения Российской академии образования. На гг. основным направлением в рамках этой темы выступает разработка научно-теоретических и методических основ создания вузовского учебника по региональной истории.

Актуальность научной проблематики, разрабатываемой коллективом кафедры, обусловлена не только относительной молодостью методики обучения истории как области научных педагогических знаний, теоретические основы которой: методология, принципы, структура, понятийный аппарат, - стали основательно разрабатываться в нашей стране только с середины XX столетия. Это объясняется и возрастанием роли теоретических научных знаний по методике обучения истории, на развитие которых, как подчеркивают представители питерской научной методической школы, влияет множество разных факторов: развитие общей педагогики, психологии, исторической науки с их теоретическими положениями и понятийным аппаратом. Следует отметить также наличие многих проблемных областей в современном историческом образовании.

Включение ученых исторического факультета УрГПУ в решение этих проблем нашло отражение в тематике историко-педагогических чтений, которые с 1997 года проводятся ежегодно в формате научно-практических конференций всероссийского и международного уровня. Только в последние пять лет были подготовлены и проведены историко-педагогические чтения на темы: «Роль исторического образования в формировании исторического сознания общества» (2007 г.), «Воспитательный потенциал исторического образования» (2008 г.), «Новейшая история России в образовательном пространстве школы и вуза: традиции и новации» (2009 г.), «История как ценность и ценностное отношение к истории» (2010 г.), «Личность в истории: теоретико-методологические и методические аспекты» (2011 г.). Не удивительно, что в работе историко-педагогических чтений принимают активное участие ученые, преподаватели, учителя, аспиранты, магистранты из разных территорий Российской Федерации, о чем можно судить по материалам конференций, сборники которых в обязательном порядке издаются еще до начала их работы.

В настоящем сборнике, приуроченном к десятилетию кафедры, представлены статьи, авторы которых работали или работают в настоящее время на кафедре теории и методики обучения истории. Мы приглашаем к сотрудничеству всех, заинтересованных в разработке теоретико-методологических и методических проблем общего и профессионального исторического образования.

I. Вопросы исторического познания и

образования

КАТЕГОРИЯ «ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ»: ТРАДИЦИИ ОСМЫСЛЕНИЯ И ПРОБЛЕМА ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ СОДЕРЖАНИЯ

Категория «опыт», достаточно полно разработанная в общефилософском плане, в применении к исторической онтологии и историческому познанию пока что характеризуется недостаточно глубоким теоретическим осмыслением, слабой методологической сопряженностью разнообразных ее трактовок и ракурсов изучения. Между тем, постановка задач извлечения социального опыта из прошлого развития человечества со времен античности характеризует одну из важнейших функций исторической науки и основанную на ней влиятельную традицию историописания – прагматическую (Фукидид, Полибий). Прагматически ориентированная систематизация исторических знаний позднее определила творчество виднейших историков эпохи Ренессанса (Никколо Макиавелли, Жан Боден), у которых категория «опыт» уже приобретает значение не только функции исторической науки, но и определяющего ход истории механизма социального действия.

В эпоху Нового времени, как отражение философского спора между эмпиризмом и рационализмом, определились два основных подхода к трактовке категории «опыт»: эмпирико-материалистический в естественно-научной проекции и рационалистический – в социально-исторической. Французский материализм XVIII в., трактуя опыт как непосредственно-чувственное отражение отношений объективного мира и как важнейший источник познания, уже приходит к его пониманию как движущей силы истории, но, прежде всего, в аспекте интеллектуального научения «примерами», осуществляемого на индивидуально-личностном уровне. В русле этой традиции опыт связывался с возможностью сознательного повторения (позитивный опыт) или избегания повторения (негативный опыт) социальных ситуаций прошлого, получал истолкование как процедура сравнения исторических ситуаций в «вертикальной» (диахронной) и «горизонтальной» (синхронной) проекциях. Трактуя опыт в категориях достоверного знания о прошлом, французские материалисты стремились установить для него внешние границы и критерии верификации (в категориях «возможного» и «невозможного», определяемого на базе естественнонаучных подходов и понимаемого в основном метафизически). Этот взгляд на опыт в «Энциклопедии» Д. Дидро и Ж. Л. Д’Аламбера тесно сопряжен с размышлениями о «пользе» истории, которая состоит, прежде всего, «в сравнении законов и нравов чужих стран с собственными». Это сравнение, по мысли авторов, содержит в себе как положительный опыт, побуждающий нации «соревноваться друг с другом в искусствах, торговле, земледелии», так и предостережения от повторения ошибок и несчастий (1). Ограниченность такого понимания категории «опыт» проявила себя в метафизичности, наивном натурализме, неспособности осмыслить опыт как широко понимаемую общественно-историческую практику, в недостаточной теоретической проработанности его содержания и отсюда в его истолковании преимущественно в категориях «здравого смысла» или его сведении к набору инструктивных правил, предназначенных для правителя достаточно мудрого и просвещенного, чтобы их усвоить.

Это в существенной степени повлияло на негативистскую трактовку опыта представителями идеалистического рационализма как неясного, смутного, ущербного знания, ведущего к заблуждениям и по этому основанию противопоставляемого базирующему на строгой логике, «выводному» теоретическому знанию (Рене Декарт, ). Эта интеллектуально-философская традиция в дальнейшем решающим образом повлияла на исключение категории «опыт» из идеалистических теорий исторического процесса, а также вообще из проблематики исторической эпистемологии. В гегелевской философии истории опыт рассматривается как дискретный, объективированный результат саморазвития «мирового духа», или явление, но противопоставляется при этом исторической необходимости как цели и сущности исторического развития. Г. В.Ф. Гегелю принадлежит, пожалуй, самое жесткое развенчание опыта как возможного ключа к историческому познанию: «… Опыт и история учат, что народы и правительства никогда ничему не научились из истории и не действовали согласно поучениям, которые можно было бы извлечь из нее. В каждую эпоху оказываются такие особые обстоятельства, каждая эпоха является настолько индивидуальным состоянием, что в эту эпоху необходимо и возможно принимать лишь такие решения, которые вытекают из самого этого состояния. В сутолоке мировых событий не помогает общий принцип или воспоминание о сходных обстоятельствах, потому что бледное воспоминание прошлого не имеет никакой силы по сравнению с жизненностью и свободой настоящего» (2). Таким образом, гегелевский историзм трактует опыт как завершенный в самом себе и потому «несвободный» результат исторического развития, имеющий ограниченную соотнесенность с диалектикой непрерывного развития – как с постоянно изменяющимися условиями и обстоятельствами социального действия, так и с широчайшей «свободой» настоящего.

Марксистский исторический материализм отчасти восстановил онтологическое и познавательное значение категории «опыт», связав объективное содержание опыта с процессом познания и практического освоения действительности человеком. В данном контексте категория «опыт» отождествляется с широко понимаемой общественно-исторической практикой и в этом качестве уже преобразуется в категорию «исторический опыт». Через категорию «деятельность» опыт впервые вводится в представление о механизме исторического развития как момент последнего, связанный с наследованием и преемственностью социально-исторической деятельности.

Классический (социологический) позитивизм и исторический материализм связали категорию «опыт» с представлением о закономерности исторического процесса, которая трактуется как момент диахронной и синхронной повторяемости исторических ситуаций и алгоритмов социальной деятельности на уровне самой сущности исторического процесса. Тем самым было преодолено абсолютное противопоставление исторического опыта и индивидуализирующей логики исторического процесса. Последовавшее за этим жесткое разделение исторических школ и направлений на сторонников номотетического (признающего закономерности) и идиографического (индивидуализирующего) подходов к истории и историческому исследованию, их взаимная критика, в конечном счете, способствовало тому, что трактовка закономерности как существенного свойства исторического процесса приобрела более гибкое, пластичное воплощение, основанное на признании «открытости» (гегелевская «свобода»!) исторических ситуаций и «возмущающего» воздействия на них уникальных, неповторимых исторических условий и обстоятельств, модифицирующих конкретные проявления исторических закономерностей. Как продолжение этого вектора осмысления, в XX веке обнаруживается, по крайней мере, две очевидные тенденции: с одной стороны, в русле веберовской социологии целиком переводить проблему закономерности исторического процесса в плоскость гносеологии, трактовать ее лишь как организующую историческое исследование субъективную конструкцию историка; с другой, обращаться к различным моделям анализа циклических проявлений исторической закономерности. Последняя тенденция в значительной степени сближала историю с социологией в части исследования механизмов функционирования обществ как систем и тем самым обеспечивала изучению исторического опыта дополнительные основания. Однако в целом в современной исторической науке противостояние между сторонниками идеи закономерности истории и приверженцами идиографизма далеко не преодолено, и есть основания считать, что этому могла бы способствовать более глубокая разработка теоретического содержания категории «исторический опыт» и основанных на ней методологических подходов к изучению истории.

При всех трудностях четкого соотнесения с теми или иными формами познания (чувственно-эмпирической, рациональной), категория «опыт» обладает одним несомненным и уникальным достоинством: она фиксирует целостность и универсальность человеческой деятельности как сплава знания, навыка, чувства и воли (3). Возможность запечатлеть и отразить эту целостность всегда была недостижимым идеалом исторической науки. Весьма характерна в этом плане оговорка Гегеля – «опыт и история учат…». Опыт оказывается у него, по крайней мере, столь же широким и всеобъемлющим, как и сама история. В этом плане они практически тождественны. Однако опыт от самой истории отличает еще один очень важный момент – это его замкнутость на субъекте исторического действия (будь то индивид, группа или общество в целом). Иначе говоря, опыт включает в себя лишь тот сегмент объективной исторической реальности, которая попадает в поле восприятия и практики исторического субъекта и наделяется им определенными, значимыми для него субъективными смыслами. Представляется, что именно недифференцированность содержания понятия «опыт» применительно к субъекту его формирования и являлась долгое время главным препятствием на пути его адекватного осмысления. По существу, при определении методологического статуса опыта в структуре познания, европейская традиция пошла по пути элиминации его собственного содержания, сводя его либо всецело к эмпирической форме познания, либо к исключительно субъективной проекции сознания. В лучшем случае в опыте допускались как момент познания механический синтез или взаимное «снятие» материального и идеального. Возможно, более состоятельна и дальновидна в этом отношении восточная традиция, где опыт не «растворяется» в крайностях эмпиризма и рационализма, но позиционируется как вполне самостоятельный и гораздо более тонкий, рефлексивно гибкий вид познания. Так, ни одна эмпирическая или рационалистическая концепция несопоставима с синтезным универсализмом опыта по широте охвата и адекватности отражения человеческой экзистенции в истории. Эти черты восточной традиции, например, ярко проявляются в даосизме, который учит искать истину в неизреченном, бесконечном богатстве разнообразия и универсальной связности бытия, постигаемых непосредственным опытом (4).

Уже поэтому можно предполагать, что именно в применении к истории более глубокая и детальная разработка категории «опыт» может таить немалые методологические возможности. Концептуализация опыта как инструментальной парадигмы исторического исследования заставляет в контексте исторического познания обратить внимание на вопрос о принципиальной возможности непроизвольного или сознательного повторения (в той или иной форме) уже однажды состоявшихся и прожитых обществом исторических ситуаций, в социологическом плане – на то, как опыт включается в стандартизованную систему социального действия. Не отождествляя оба этих дисциплинарных подхода, можно все-таки предполагать, что, рассмотренные в теоретическом единстве, они позволяют раскрыть друг для друга нечто существенное в понимании такой сложной категории, как опыт, – более того, развернуть это понимание до выработки уже более специфицированного к задачам истории понятия «исторический опыт».

Анализ целесообразно начать с этимологии понятия «опыт», взятого в его обыденном, общекультурном употреблении. Известный англоязычный толковый словарь под редакцией Барнхарта (1996) дает следующие значения понятия «опыт» (experience):

1) все то, что происходит с индивидом, что он видит, делает, ощущает или проживает;

2) все действия, события или состояния, которые составляют жизнедеятельность индивида или общества;

3) знания или навыки, полученные путем действия, наблюдения или переживания;

4) акт или процесс наблюдения, деятельности или переживания (5).

Уже отсюда следует, что в одном отношении опыт, фактически, может быть отождествлен с самой историей как состоявшейся с индивидом, пережитой им действительностью – на данный момент объективно уже не существующей, но продолжающей существовать единственно в памяти индивида как проявлении его самосознания. Притом, что сама субстанция истории как прошлой реальности обладает имманентными свойствами конкретности и уникальной неповторимости, проявляющимися в каждом из составляющих ее и бесконечно делимых элементов (предстающих в субъективной проекции как исторические факты), присутствие в структуре опыта переживающего историю индивида сообщает ей специфическую модальность, которая может быть названа индивидуализирующей. В данном контексте индивидуализация должна пониматься не как трактуемая в русле идиографизма онтологизация единичного и однократного в природе любого исторического события, но именно как осуществление истории с индивидом (все, что с ним происходит) и в индивиде (все, что составляло его жизнедеятельность и составляет его самосознание).

Фактически, когда мы ведем речь об опыте, мы должны мыслить заложенное в нем «удвоение» истории: с одной стороны, есть история как воплощение надындивидуальной имманентной логики детерминации возникающей и уходящей в небытие объективной социальной реальности, с другой – история как самореализация самого индивида, как его биография. Взаимоположенность этих двух ипостасей истории воспроизводит классическую схему всякой предметно-деятельностной и познавательной ситуации, предполагающей оппозицию и в то же время системное единство объекта и субъекта. В пространстве их взаимодействия, по существу, и образуется то, что мы могли бы определить как сферу опыта. Эта сфера естественным образом диссоциируется по отношению к двум «полюсам» – объекту (историческое бытие как объективная реальность) и субъекту (личный опыт переживающего историю индивида), а потому, теоретически, допускает на шкале этой дистинкции множественность пропорций и сочетаний объективного и субъективного. По крайней мере, из истории науки можно извлечь такие прочтения понятия «опыт», в которых он предстает уже в виде, как минимум, троичной, а не дихотомической структуры (хотя, теоретически, можно предполагать и гораздо большее – почти бесконечное – число его констелляций).

Первый «слой» сферы опыта образует зафиксированный выше формат самореализации индивида в истории, где сама история и понимается как индивидуальная жизнь – как биография, или, используя термин Мориса Мерло-Понти, как «опыт экзистенции». В этих пределах составляющие жизнь индивида условия, обстоятельства и причинные зависимости не только схватываются им в максимально целостном, синтезированном виде – через ощущения, интуицию, навыки и понимание, образуя сферу его индивидуально-личного опыта, но и присваиваются, т. е. могут – по крайней мере, гипотетически или на уровне личного убеждения – в решающей части регулироваться им в соответствии с его собственными побудительными мотивами и решениями. Речь в данном случае идет не о произволе, не о свободе воли в ее предельном волюнтаристском выражении, но о тех решениях и действиях, которые индивид предпринимает с ориентацией на уже приобретенный опыт, будучи уверенным, что они дадут ожидаемые результаты. У античных мыслителей, полагавших, что перед всевластием богов собственные силы человека ничтожны, мы можем обнаружить и другую – скорее «негативистскую» – трактовку пределов полезности индивидуального опыта: если лично приобретенный опыт не дает человеку возможности реализовать его планы и устремления, то он с гораздо большей вероятностью позволит ему избежать опасных ударов судьбы. Как изрекает Ифигения в знаменитой трагедии Еврипида: «Кто многое предвидит, многих зол избегнуть может…» (6).

И в том, и в другом случаях уверенность в состоятельности и пользе индивидуального опыта покоится на признании высокой степени вероятности повторения определенных ситуаций в истории жизни индивида – на интуитивном ощущении или вполне рациональном осознании того, что определенным образом осуществленные им действия с высокой степенью вероятности могут привести к нужному результату или, наоборот, избежать ненужных последствий. Границы этой сферы опыта на практике устанавливаются непросто, но, по крайней мере, мысленно определяются достаточно четко: это тот предел, до которого деятельность индивида способна не только полагать цели, но и достигать их адекватной объективно-предметной реализации своими собственными усилиями. Фактически, это то, что мы могли бы определить как свободу воли – но не в ее произвольном субъективном акте воления как устремленности к цели, а в трезвом осознании его эмпирических пределов – примерно так, как определял границы свободы воли Макс Вебер: возможность проводить внутри данных общественных отношений свою собственную волю, даже вопреки сопротивлению.

Известная максима «человек – хозяин своей судьбы» пусть в утрированно-преувеличенном виде, но довольно точно отражает такое понимание возможностей индивида и тех пределов, в которых его личный опыт может быть руководящей основой и гарантией результативных действий. Еще раз подчеркнем – в этом контексте опыт как индивидуальное знание, фактически, сливается в содержательном отношении с историей жизнедеятельности самого индивида, в процессе которой происходят непрерывное накопление этого опыта, его систематизация и постоянно возобновляемое обращение к его регулятивно-ориентирующей функции в новых актах индивидуальной деятельности.

Можно обоснованно предполагать, что историческое мышление в своем становлении должно было пройти, среди прочих, определенную – обостренно-индивидуалистичную (и в этом смысле вполне еще наивную) стадию, в пределах которой вся история целиком сведена только к обретению индивидуального опыта и мыслится как жизнеустроение – как реальность, порождаемая и организуемая субъектом исторического действия. Такой стадией, безусловно, можно считать архаичную эпическую модель исторического времени, в центр которой, по , поставлена бросающая вызов богам и судьбе героическая личность (например, культурный герой мифов), уже вполне самостоятельная по отношению к породившей ее родовой общине, но, вместе с тем, еще продолжающая выступать репрезентантом ее коллективной мощи и авторитета (7). Безличное мифологическое время как нерасчлененная стихия вечно возвращающегося к себе движения космоса теперь как бы размыкается «героем», членится и упорядочивается в определенную последовательность событий, которые в данном случае воплощаются в героических подвигах (8). Присутствующее в эпическом дискурсе бессвязное, на первый взгляд, нагромождение разнородных событий лишний раз подчеркивает, что истории как самостоятельной по отношению к «герою» реальности бытия здесь еще (или уже?) не существует; противопоставление целому (как неподвижной картине идеального прошлого) события как его преходящей части, связь между событиями, их направленная последовательность мыслятся только через организующие этот порядок деяния героической личности.

Условность и метафоричность такого – центрированного на субъекте – понимания истории не отменяет огромного значения свершившегося перелома в мышлении – а именно, зарождающегося убеждения в том, что бытие становится историей лишь, будучи подчиненным человеку, служащим его целям. Как подчеркивает , преобразование неподвижного и нерасчлененного бытия в события (т. е. соразмерные человеку, длящиеся во времени состояния «со-бытия»), по существу, становится необходимым условием свершения героических подвигов. В этом контексте история, пожалуй, впервые становится не столько пестрой и бессвязной совокупностью событий, сколько последовательностью деяний. Композиционная структура и семантика эпоса еще оставляют значительный простор для утверждения идеи бесконечного неустройства мира, но без этого неустройства невозможны и сами героические деяния. Возникновение события непосредственно связано с присвоением героем противостоящей ему стихии бытия (судьбы) через деяние, а опыт – в данном контексте – предстает как мера этого присвоения.

Такое понимание исторического опыта двойственно с точки зрения его методологического потенциала. С одной стороны, оно намечает самый верный и безошибочный путь к исчерпывающему определению опыта через «самоописание», поскольку сфера опыта здесь – это целиком сфера понимания действительности, ограниченная присвоенным индивидом пространством социального действия. С другой стороны, границы этого опыта, конечно, крайне узки и относительны для того, чтобы их можно было положить в основу понимания объективно-исторических процессов, где сталкиваются тысячи и миллионы индивидуальных «корпускул» опыта.

Однако следует все-таки указать, что в философии истории и историографии было немало попыток синтеза этих трудно соединяемых парадигм понимания истории – раскрытия ее сущности как опыта мыслящего и познающего субъекта и предельно широкого, всемирно-исторического охвата явлений прошлого. К ним можно отнести не только «национально-политическую» школу историографии Леопольда фон Ранке, подчеркивавшую определяющую роль в истории сфер «высокой» политики и дипломатии, а в их развитии – деятельности «великих» личностей. Крупнейшее достижение философско-исторической мысли XIX в. – диалектико-идеалистическая концепция истории Г. В.Ф. Гегеля – в свете обсуждаемой проблемы может вполне рассматриваться как проекция субъективного опыта самопознания на самый широкий горизонт всемирно-исторической развития. Принципиальная особенность состоит лишь в том, что носителем этого опыта, воплощающего логику исторической необходимости, у Гегеля выступает гипотетический субъект особого рода – «мировой дух», или «абсолютная идея». Логика исторического развития у Гегеля суть логика самопознания «мирового духа» как особого, всемирно-исторического, субъекта, а имманентная этой логике операция снятия может быть вполне интерпретирована как трансляция структур его индивидуализирующего опыта на последующие этапы познания. Критичное отношение самого Гегеля к опыту как основе осмысления истории вовсе не отменяет того факта, что в логике преемственности этих этапов самопознания «мирового духа» обнаруживается не только элемент развития, но и элемент повторения определенных структур и свойств человеческой истории.

Если в понимании исторического опыта продолжать двигаться в схеме субъект-объектных отношений, то второй «слой» сферы опыта исторического субъекта будет связан с переходом от индивидуализирующей рефлексии им собственного бытия в истории к более широкому пониманию самой истории как типологически определенной, родовой деятельности людей. Заметим, что возможность понимания целей и мотивов деятельности других людей есть важнейшее условие, определяющее возможность исторического познания вообще. Но одновременно это и возможность понимания того, как могут действовать люди при сходных обстоятельствах в будущем. Характерно, что один из основоположников прагматической (т. е. «опытной») традиции историописания - греческий историк Фукидид - неразрывно связывал достоверность воссоздания прошлых событий с возможностью их повторения в будущем «в том же или сходном виде»; при этом главным условием реалистичности этой связи, которую мы в данном контексте назовем историческим опытом, Фукидид считал неизменные «свойства человеческой природы»(9).

Много столетий спустя, Томас Гоббс, говоря о значении истории (как науки) в жизни общества, подчеркивал, что она «заменяет нам тот опыт, на который опирается наше знание причин». О причинах Гоббс говорит здесь уже в подчеркнуто объективистском, социально-типическом смысле, понимая их как не как индивидуальные решения, но как имманентно присущие всякому разумному человеку мотивации деятельности. Но он также вполне трезво видит границу между историей как состоявшейся и во многом неповторимой реальностью и гипотетичностью, условностью нашей возможности ее постичь через познание социально типического: «Ибо в науках мы ищем причин не столько того, что было, сколько того, что могло бы быть»(10). По Гоббсу, точно так же, как из «опыта прошлого» мы извлекаем благоразумное предположение для будущих действий, мы способны осуществить и «предположение прошедшего». Философ писал: «Тот, кто, например, наблюдал ход вещей и последовательность событий, при которых цветущее государство дошло сначала до гражданской войны, а затем до гибели, угадает при виде гибели другого государства, что подобная война и подобный ход событий имели место и здесь» (11). Иначе говоря, применяя идею воспроизведения опыта в познании прошлого, мы должны учитывать, что она может базироваться главным образом на суждении по аналогии, и в лучшем случае мы можем здесь рассчитывать не на полное тождество нашего личного опыта опыту других людей, но на их вероятностное подобие.