Последний византиец русской книжности (стр. 4 )

Не желавшее мириться с постигшей страну катастрофой самосознание ромеев создавало легенды, в которых жили и надежда на грядущее возрождение, и убежденность в духовном превосходстве покоренных. Хотя нужно сказать, что катастрофа покрыла собой византийскую цивилизацию, но никак не культуру и уж тем более – не религиозное, духовное начало. Рассказывали об окаменевшем императоре Константине, который погиб под стенами города, но оживет и воскреснет, когда Святая София вновь станет Православным храмом. Рассказывали о константинопольском патриархе Геннадии, который, благодаря своей мудрости, обрел милость и любовь самого «врага креста Христова» – турецкого царя; султан, якобы, часто беседовал с ним и будто бы даже «был оглашен к Христову пути», то есть, обучен правилам христианской веры и приготовлен к принятию христианства, а, может быть, и крещен.

Рано проявивший склонность к «словесным наукам», юный Михаил Триволис особенно внимательно слушал и надолго запомнил рассказы о «греческих книгах», хранителях античного и древнехристианского знания. Десятилетия спустя, уже на Руси, он будет много раз передавать эти рассказы, а его русские слушатели и собеседники неоднократно их воспроизведут, использовав для создания собственных концепций истории и культуры.

В агиографической литературе, в частности в «Житии преподобного отца нашего Максима Грека», говорится о том, что «Греческие Цари, не желая, чтобы Западные народы, находившиеся в разъединении с Восточною Церковию, имели в переводе на Латинский язык творения Восточных учителей, строго запретили вывоз Греческих книг в Западные Государства. Вследствие этого для Запада, при всем его желании иметь переводы Греческой литературы, она была недоступна. Но когда попущением Божиим послан был варварский народ на Греческое Царство, и, после пленения Константинополя, ожесточенные Турки начали предавать огню всё то драгоценное сокровище, которым так гордилась Греция пред другими народами и которое недоступно было народу, чуждому по исповеданию, – тогда некоторые благочестивые христиане, заботясь о том, чтобы не до конца угасло светило Греческого Православия, взяли множество книг Греческих и отплыли с ними в Рим. Здесь эти книги были встречены с великою радостию, так как Римляне давно их добивались. Они с жадностию начали переводить и печатать все принесенные книги на Латинский язык, а Греческие подлинники вероломно сожгли. Таким образом Греческая ученость совершенно оскудела, будучи уничтожена в самой Греции руками варваров, а на Западе – не менее варварским поступком Латинян» [1, 12-13].

Одна из легенд, – пишет [108, 214-237], – была посвящена судьбе греческих книг после взятия Константинополя. Накануне падения столицы император якобы отправил царицу с казной и сокровищами царской библиотеки на остров Родос, а патриарху удалось спасти церковную библиотеку, передав книги в Венецию. Там к ним жадно устремились «латиняне», давно желавшие получить труды «восточных учителей». Греческие книги очень скоро были переведены на латинский язык и продавались по низким ценам, служа просвещению христианских народов. Рассказывали и другое: «латиняне», движимые древней завистью и неприязнью к православным, якобы совершили столь варварскую акцию, как сожжение книг после их перевода.

В рассказах о книгах переплетались вымысел и реальность. Реальность же состояла, по-видимому, в том, что уже с конца XIV века итальянские гуманисты, возрождая античность, классическую древность, изучая греческий язык, использовали все возможности для приобретения греческих манускриптов, заказывали их копии, щедро оплачивая труд греческих писцов-профессионалов, переводили на латынь, а после изобретения Гуттенберга печатали сочинения античных авторов и по-гречески, и в латинском переводе. Естественно, всё более возрастала потребность в учителях греческого языка и переводчиках.

отмечает, что еще в 1396 г. итальянский гуманист Колуччо Салютати направил греческому ученому Мануилу Хрисолору официальное предложение Флорентийской республики преподавать в течение десяти лет греческий язык каждому, кто пожелает его изучать. Флоренция была первым итальянским городом, где гуманисты могли заниматься изучением греческого языка под руководством многосторонне образованного грека. Это было началом проникновения в греческую античность. [108, 214-237]

Во второй половине XV в., после завоевания Константинополя турками в 1453 году, греческая иммиграция в итальянские города возрастает. Многие из приехавших греков оказали благотворное влияние на развитие итальянского гуманизма, их усилия были направлены на глубокое ознакомление итальянских гуманистов с греческой культурой.

Михаил Триволис, будущий Максим Грек, принадлежал к достаточно поздней волне греческой эмиграции; он появляется в различных итальянских городах в последнем десятилетии XV века, не позднее 1492 года. Напомним, что это был год двух, казалось бы, на первый взгляд не связанных меж собой событий: год открытия Колумбом Америки и год «светопреставленной Пасхалии», в известной приписке к которой говорилось: «Сие лето на конце явися в оньже чаем всемирное торжество пришествия Твоя» [45, 96].

Речь идет о достопамятном 7000-м годе от Сотворения мира, когда не только простолюдины, «безмолвствующее большинство», но и ученые люди, особенно склонные к модной тогда «науке» астрологии, против которой впоследствии столь яростно выступал Максим Грек, с нехристианским ужасом ожидали Второго Пришествия Христова (то есть Конца света), позабывши предупреждение Иисуса Христа: «О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, а только Отец Мой один…» (Мф. 24.36).

Несколько ранее Михаил Триволис предпринял попытку политической деятельности у себя на родине, впрочем, неудачную. В 1490 или 1491 г. он баллотировался на выборах в Большой совет острова Корфу, но не был избран. Возможностей для реализации его способностей к «словесным наукам» в то время в Греции, находившейся под игом Оттоманской Порты, почти не было. По-видимому, в Италию его привели как желание самому получить многогранное образование, так и надежда на то, что там он сможет предложить свои услуги знатока греческого языка и переводчика.

По данным его биографии видим, что Максим Грек по окончании учения на родине уехал продолжать образование на Запад: во Флоренцию, Феррару, Падую, Милан. Падение активной жизни Византии оказало неоценимое положительное влияние на Запад. Греки искали себе и своей культуре спасения на Западе, преимущественно в Италии, и, переселяясь туда, несли свою образованность, свои греческие рукописи, знание древнегреческого языка и литературы, то есть то, что и нужно было Западу в эпоху Возрождения.

Ромеям-эмигрантам во многом обязаны, например, Боккаччо, выучившийся греческому языку у заезжего грека, или кардинал Виссарион, основатель эллинистической школы в Венеции, или Петрарка, до конца жизни благодарный своему учителю греческого языка Варлааму Калабрийцу – оппоненту Григория Паламы в вопросах «священнобезмолвия» (исихазма).

Есть предположение, и вполне вероятное, что Михаил Триволис был некоторое время и в Париже, который в XV-XVI вв. был также одним из центров гуманистической учености, в частности греческой (во главе парижской школы стоял ученый грек Ласкарсис). Поначалу же Михаил обосновался во Флоренции, где познакомился с Анджело Полициано, Марсилио Фичино и другими знаменитостями, которыми была богата Италия эпохи Возрождения. Учился он также, как уже было сказано, у прославленного гуманиста Иоанна Ласкарсиса, для которого он переписал греческий сельскохозяйственный трактат X в. «Геопоники». Побывал он также и в Болонье, и в Падуе, и в Милане; в Венеции он жил с 1496 г.

Уникальность Максима Грека в истории не только русской, но и всей европейской культуры состоит в том, что в нем воплощен синтез трех культурных традиций – греко-византийской, которой он принадлежал по рождению, воспитанию, образованию, юношескому и афонскому опыту; итальянской – к ней он приобщился, находясь более десяти лет в атмосфере гуманизма; русской – ее деятелем он стал в России.

Однако такая констатация, – замечает , – не итог исследования, а лишь его начало и посылка, не формулировка ответа, а постановка вопроса. «Вопрос же состоит именно в том, как эти три традиции соотнесены, находятся ли они в состоянии гармонии, сосуществования или противоборства. Образуют ли разнородные элементы простую механическую сумму, отдельные части которой могли бы быть разомкнуты без особого ущерба для целого, или здесь можно наблюдать синтез, сплав, образование нового качества» [108, 214-237].

Можно сказать иначе. Живую ткань своего жизненного и духовного поиска, своего пути Греция – Италия – Афон – Россия он воплотил диалог культур; наша задача состоит в том, чтобы исследовать границы и пределы, то есть глубину и возможности взаимного понимания, взаимопроникновения. Синтез – такое единство, из которого уже нельзя вычленить исходные элементы в первоначальном, чистом виде.

Самой сложной является, конечно, роль итальянского компонента. Совокупность русских и западноевропейских источников показывает, что наиболее тесно он был связан с венецианской и флорентийской средой. В Венеции существовала большая греческая колония. Иностранный элемент в этом городе всегда был значительным благодаря торговле, а греческая колония к концу XV века составляла самую большую его часть. Перед греческими эмигрантами открывались разные возможности, главным образом в торговле или на военной службе, а с 70-80-х годов XV века – в сфере книгопечатания, привлекавшего всё большее число образованных людей.

Самые большие успехи в развитии греческого книгопечатания и науки были достигнуты благодаря деятельности знаменитой типографии, основанной в Венеции итальянцем Альдом Мануцием в году. Она давала работу множеству греческих писателей и ученых. Так как типография в Венеции развивалась, для искусных греков там открывалось всё больше и больше возможностей. В кругу Альда появляется и Михаил Триволис.

Неизвестно, в чем конкретно состояла его работа, но более чем два десятилетия спустя, в Москве, Максим Грек вспомнит Альда Мануция и расскажет, как в молодости, будучи еще в мирских одеждах, он, Максим (т. е. тогда еще Михаил Триволис), «к нему часто хаживал книжным делом». Максим Грек по прошествии времени с уважением и почтением напишет об этом человеке, назовет его мудрым и искусным философом, а его предприятие – «премудрым замышлением».

По-видимому, какие-то издания Альда Максим привез с собой в Москву и показывал своим русским собеседникам, в частности, -Морозову, с которым его связывали и другие литературные интересы и который просил ученого грека объяснить смысл («сказать толк знамению») типографского знака Альда Мануция (дельфин, обвившийся вокруг якоря). «И якорем убо являет утверъжение и крепость веры, рыбою же – душу человечю». М. Громов указывает, что Максим как честный комментатор поясняет субъективность толкования: «Толико постиже мысль моа худаа, толико и сказал» [38, 69].

Два других крупных центра и два других имени, с которыми пересекалась судьба Михаила в Италии, – Флоренция, где в годах разворачивалась трагедия Савонаролы, и замок Мирандола. Хозяин его, Джованни Франческо, глубоко чтил память своего дяди Джованни Пико делла Мирандола, автора «Речи о достоинстве человека», признанного манифеста итальянского гуманизма. Но из всех впечатлений, вынесенных из Италии, наиболее сильным оказалось впечатление от проповедей Джироламо Савонаролы, гибель которого Максим Грек подробно описал, уже находясь в Московии («Повесть страшна и достопаметна и о совершенном иноческом жительстве» [3, 116-135]). Вполне очевидно, что влиянием идей Савонаролы объясняется решение Михаила принять постриг в доминиканском монастыре Сан-Марко, который ещё был полон воспоминаниями и великом реформаторе.

Известно, что в марте 1498 г. Михаил находился уже у владыки Мирандолы, которому он обещал свою верную службу «раз и навсегда». Ранее он выполнял какое-то его поручение; вместе с наградой он получил приглашение остаться здесь и был «достаточно окружен любовью и почетом», как он писал в письме Николаю Тарскому, канонику в Верчелли [108, 214-237].

Отметим, что к тому времени Михаил Триволис был известен как знаток не только греческого, но и латыни. В замке Мирандола, в латиноязычном окружении, Михаил оказался оторванным от родной греческой среды, островка, существовавшего в кругу Альда Мануция в Венеции. О его настроениях можно судить по письму другу, Иоанну Григоропулу: «Как обрадовало меня твое письмо, врученное мне, нужно ли говорить? Мне казалось, что я беседую с самим тобою и шучу, взяв тебя за руку, как мы имели обыкновение. Ты хорошо поступил, доставив мне немалую радость, и в дальнейшем, я надеюсь, будешь поступать так же» [108, 214-237].

В замке Мирандола с состраданием переживали последний этап флорентийской драмы, закончившейся столь жестокой, хотя уже и «привычной» для «безмолвствующего большинства» казнью.

19 мая 1498 г. во Флоренцию прибыли два папских эмиссара для участия в показательном процессе против Савонаролы. Один из них, Франсиско Римолинес, 36-летний друг сына папы Цезаря Борджиа, заявил: «Монах должен умереть, будь он даже вторым Иоанном Крестителем». Другой, 80-летний Джоакимо Турриано, был (что немаловажно в контексте дальнейшей судьбы Михаила Триволиса) генералом ордена доминиканцев.

Максим Грек в своих сочинениях часто потом упоминает и Флоренцию, и Венецию, и знаменитого флорентийского проповедника, борца против крайностей гуманизма и папства – Савонаролу.

Вполне возможно предположить, что Иероним (Джироламо) Савонарола в последние годы своей жизни и славы (ок. 1498 г.), мог быть учителем Михаила Триволиса, во всяком случае, не обошлось без его влияния на взгляды Максима Грека в ключевом вопросе исторического христианства: вопросе оскудения святости как духовной энергии, вопросе нарастающей секуляризации религиозного сознания, всё явственнее проявляющей себя в мире бронзовеющего католичества и оголтелого «Ренессанса».

Савонарола – истинный христианин, чистый аскет, высокообразованный человек, глубоко верующий, наглядно отметил разницу между изначальным христианством и односторонним его истолкованием в современной ему папской Италии. Он первый увидел крайности эпохи Возрождения – крайности, нашедшие отражение, например, в сложившемся тогда анекдоте о причислении Платона к святым или в противоположении христианства (конечно, в тогдашнем его понимании) античному миру не в пользу первого. Савонарола указывал на идеал мироощущения человека, видевшийся ему в древнем христианстве. Савонарола настаивал на необходимости восстановления христианства как силы духовной, долженствующей служить противовесом институту папства с его светской властью, развращенностью, служением мирскому и т. д.

Папа Александр IV, против которого шел Савонарола, обвинил его в ереси и приговорил к сожжению на костре, хотя Савонарола, в сущности, никаким еретиком не был; он был «пламенным обличителем» преткновений папства и отрицательных последствий увлечения античным миром в его истолковании пятнадцатым веком.

Максим Грек вспоминает о нем с большим уважением и, можно сказать, трепетом: «Я бы с радостью сравнил их (Савонаролу и двух казненных вместе с ним его учеников – Ю. К.), если бы они не были латиняне верою, с древними защитниками благочестия», – писал Максим Грек в своей «Повести страшной и достопаметной…» [3, 132-133). Хотя, к сожалению, и московская среда XVI в. не давала много поводов для применения возвышенного миросозерцания Святогорца, будучи несколько однозначной для образованного на Западе грека, но все же и в Московии Максим иногда высказывался о своих идеалах в положительной форме, причем обнаруживал, что между ним и Савонаролой есть некоторая общность.

Эти точки соприкосновения особенно ощутительны в общих представлениях Максима и Савонаролы о христианском аскетизме, восходящем к идеалу первых веков христианства. Кроме того, Савонаролу и Максима Грека роднила искренняя вера, стремление постичь дух христианства, а не его лишь внешнюю обрядность (с чем он – отчасти – столкнулся в Москве, а в значительной степени – на гуманизирующемся и постепенно секуляризирующемся Западе). Однако влияние Савонаролы сказалось не только в этом, но, по-видимому, и во всем складе ученых воззрений Максима Грека. Приемы, посредством которых Максим Грек доказывал справедливость своих православных воззрений, несомненно, стоят, как мы уже показывали ранее, в связи с европейской ученостью того времени.

Православный грек Михаил Триволис относился к католическому реформатору Савонароле не только с интересом и сочувствием; его влияние оказалось столь сильным, что впоследствии, через четыре года после казни «пророка», он принял решение встать на проповедуемый им путь; а еще позже, в Москве, в православной среде, он предложит в качестве образца монастырского устройства нестяжательные порядки католического доминиканского монастыря (не те, конечно, которые существовали на практике, а те, которые должны были там царить в идеале, по замыслу).

От итальянского периода жизни Максима Грека сохранилось всего шесть писем (Николаю Тарскому, Иоанну Григоропуло, Сципциону Картеромаху), от афонского – четыре эпитафии, одна эпиграмма и канон Иоанну Крестителю (все эти произведения обнаружены и опубликованы И. Денисовым [154]).

14 июня 1502 года Михаил Триволис стал монахом католического (доминиканского) монастыря св. Марка во Флоренции, приором (игуменом) которого ранее был Савонарола.

«Можно лишь предполагать, – говорит , – что заставило его покинуть службу у Джованни Франческо. Бесспорно лишь то, что он не пробыл в католическом монастыре и двух лет, сделав еще один не менее решительный шаг – возвращение в мир, в свет, уход из монастыря. Он снова устремляет взгляд к Венеции и пишет «любимому другу» Сципциону Картеромаху из Флоренции 21 апреля 1504 года: «Я отказался от монашеской жизни из-за многих болезней, одолевающих меня, а не по какой другой причине» [108, 214-237]. Он говорит о «напастях судьбы», о своей «подавленности», которую вполне можно рассматривать как уныние, которое в христианской трактовке есть летаргическое забвение смысла жизни (Бога) и, следовательно, есть великий грех; а «грех» – изначально, источно – с греческого «amartano» – «грешить» – не что иное как «промах», «непопадание», то есть – «ошибка», «преткновение» которые столь болезненно переживает уже «не вполне молодой» Михаил Триволис.

Попытка найти свое место в католической латиноязычной среде оказалась невозможной – ни на службе у гуманистов, ни в монастырских стенах, ни за монастырской оградой. Михаил Триволис возвращается к истокам, к вере предков. Он навсегда покидает Италию с тем, чтобы обосноваться на Афоне, где выученик итальянских гуманистов постригся в Ватопедском монастыре под именем Максима. Отныне он отрекается от своих прежних увлечений, чтобы целиком предаться практике аскетизма, изучению богословия, хотя отзвуки культуры Ренессанса дают о себе знать во многих его позднейших сочинениях.

Итак, Максим отныне инок Ватопедского монастыря, несущего название свое от иконы Божией матери, именуемой «Ватопедская» и празднуемой в день памяти Максима Грека 21 января ст. ст. (3 февраля). И поныне икона находится в одном из храмов монастыря – в церкви Благовещения Пресвятой Богородицы. Свое название икона получила оттого, что «близ того монастыря, где стоит эта чудотворная икона, упал в море с корабля царевич Аркадий, бывший ещё отроком, и чудным заступлением Богоматери невредим был перенесён на берег, где и найден стоящим за кустом недалеко от обители. Отсюда и произошло название ВАТОПЕДА, что значит «куст отрока» [23, 41].

Максиму шел четвертый десяток, будущее казалось ясным, оно сулило тихую созерцательную жизнь аскета среди книжных сокровищ, в ученых трудах. Но покойная жизнь Максима Грека продолжалась недолго: в 1516 г. по запросу великого князя Василия III он выехал в Москву «для перевода Толковой Псалтири».

Одним из внешних поводов для приглашения Максима Грека послужило (если верить сказанию XVII в. о Максиме Греке) желание великого князя использовать книжные богатства своей библиотеки, среди которой было много нерусских книг (греческих и латинских), для прочтения которых в Москве не могли найти сведущего человека. На деле же главным мотивом приглашения Максима Грека была уже глубоко осознанная Москвою потребность сделать новые переводы некоторых нужных церковных книг, правильно поставить дело исправления уже имеющихся русских книг, служебных и духовных.

Максим Грек – человек исключительный по тому времени для России, и, во всяком случае, незаурядный человек. Искренний сторонник и знаток византийской культуры, истинно православный, Максим Грек, как уже не раз отмечалось, был образованнейшим по тому времени человеком. Помимо своей византийской науки (преимущественно религиозно-богословской), он владел западноевропейской образованностью эпохи Возрождения, оценивая ее, конечно же, с точки зрения идеалов византийского Православия. «Такое сочетание западной образованности и убежденности в правоте православной науки и восточной веры – явление довольно редкое в XVI веке и в самой Греции», – считает, к примеру, [119, 406].

Итак, пользуясь связями с Афоном и его главными монастырями – Ватопедом и Пантелеймоновым – великий князь просил прислать в Россию грека-старца Савву, знавшего и славянский язык: Савва уже два раза был на Руси (в грамоте, посланной по этому поводу, он назван «толмачом книжным» – еще подтверждение истинной цели приглашения ученого человека с Афона). Оказалось, что Савва, о котором просил великий князь, уже глубокий старец, больной, «ногами немощен»; он просил прощения, что не может выполнить великокняжеского «повеления». Выбор пал на Максима. Игумен Ватопедского монастыря Анфимий рекомендовал его как человека «пригожа на сказание» (т. е. объяснение, изъяснение, толкование, обучение) всяких книг, и церковных, и эллинских».

Несколько забегая вперед, отметим любопытный факт. Когда работа по переводу «Толковой псалтири» была завершена (по-видимому, в 1522 году), Максим Грек обратился к великому князю со специальным посланием, в котором просил отпустить его обратно на Святую Гору, однако просьба ученого старца не была уважена: московские власти предпочли оставить его при себе, используя для перевода и исправления других книг. Для задержки Максима были, конечно, и другие мотивы, о которых афонцу в порыве откровенности поведал один из его московских знакомых -Беклемишев: «Пришол еси сюда, а человек еси разумной, и ты здесь уведал наше добрая и лихая, и тебе, там пришод, все сказывати» [114, 90 ]*.

Как и ранее, новый поворот его судьбы определила потребность в освоении греко-византийской культуры другой культурно-исторической средой: теперь – славяноязычной, русской, а прежде – латиноязычной, итальянской. Как и тогда ученые штудии опытного филолога оказались в сопряжении с религиозно-политической борьбой, которая шла в том обществе, где он появлялся.

Об участии Максима в общественной жизни России известно очень много, и можно с уверенностью сказать, что он ощутил ее главный нерв, нащупал болевые точки. «А самый тип его поведения здесь (в Московии – Ю. К.) помогает нам догадываться, что же с ним происходило в Венеции и Флоренции. И если в Италии спорили о том, какая жизнь более совершенна – vita activa или vita contemplative, то есть деятельно-активная или отшельнически-созерцательная, то в России он, предпочитая как будто вторую, тем не менее, оказывался едва ли не в центре первой» [108, 214-237].

II. ПЕРВЫЙ РУССКИЙ ФИЛОЛОГ МАКСИМ ГРЕК

Из названия понятно, что в этой главе мы акцентируем внимание на проблематике практической текстологии, переводов и «книжной справы» в связи с деятельностью Максима Грека по его прибытии в Московию. Отметим, что вопрос исправления Священных и церковных книг – не только литературный, но и общегосударственный, если иметь в виду практическое его значение в борьбе с ересями. Осветим проблематику существования библиотеки Василия III, ознакомимся с процессом перевода Максимом Греком «Толковой псалтири», исследуем его роль как первого русского филолога в становлении славянского книгопечатания. Особо заострим наше внимание на теории перевода, с которой Максим Грек подходил к переводческой практике; отметим, что немаловажным аспектом переводческой теории Максима Грека является аспект национальный, народный, направленный уже против «второго южнославянского влияния».

Проанализируем причины и последствия многолетнего заточения Святогорца в Волоколамском и Тверском Отроче монастырях. Увидим, что на судилищах как 1525, так и 1531 годов «филологической» проблематичности обвинения сопутствует претензия к Максиму, состоящая в том, что он «о поставлении митрополитов развращал множество народа». Однако заметим, что проблема статуса Русской Церкви была решена в 1589 г. по модели, близкой той, которую предлагал Святогорец. Отметим также, что признание Максимом обвинений в нестяжательских убеждениях весьма показательно для его социального учения. Особо акцентируем внимание на том, что приговор Максиму Греку не соответствовал тяжести предъявленных ему обвинений; однако отметим, казалось бы, парадоксальный факт: многие его оригинальные произведения, ставшие классикой древнерусской литературы, написаны именно в годы заточения.

Святогорец постулировал идеи, совершенно новые в истории русской общественной мысли, свидетельствующие о зарождении авторского самосознания, а именно: мысли о самоценности литературного дарования и литературного труда. Максим Грек был одним из образованнейших православных писателей своего времени, и потому гонения на него оказывали мертвящее влияние на развитие русской религиозной мысли и книжной культуры в целом. Тем более – если учитывать реальную опасность экспансии западного рационализма и отсутствие филологической практики как средства борьбы против ересей.

II. § 4. Максим Грек: проблематика практической текстологии,

переводов и «книжной справы» как «методология смысла»

Ученый афонец прибыл в Москву 18 марта 1518 г., ровно через три года после того, как 15 марта 1515 года из Москвы в Турцию направилось московское посольство во главе , а также турецкий посол Феодорит Камал (национальностью грек), выполнявший свои дипломатические поручения.

По приезде на Русь, Максим на первых же порах должен был встретиться со всяческими «нестроениями» и «несколько» странными ему миросозерцанием и житейской обстановкой, «достаточно» низким уровнем книжного образования даже в верхушке общества. При всём его иноческом смирении, человеческом благодушии и религиозно-примиряющем мироощущении ему пришлось, чуть ли не тотчас же, прийти в столкновение с новой для него средой. К тому же и само дело, для которого его позвали на Русь, едва ли – поначалу – было для него подходящим.

Дело это (перевод и исправление русских богослужебных книг, необходимых для церковного и четьего обихода) требовало, прежде всего, хорошего знания не только греческого и латинского, но и языка старославянского, русского книжного, а Максим Грек этого языка не знал (о чем предупреждали послов святогорцы). Точнее, эти его знания не шли далее общепринятых житейских оборотов, усвоенных им на пути в Московию, и кое-какого знакомства со славянской книгой, полученного еще на Афоне, где среди греческого монашества было и славянское.

прибыл в Москву, он был принят великим князем с большой честью. Ему как человеку ученому была показана великокняжеская библиотека, которая (по Житийной версии) поразила Максима Грека своим богатством; по его словам, ни Греция, ни Италия не имели такого богатства. Эта библиотека, по предположению многих исследователей, состояла из книг, полученных в виде подарков с Востока, отчасти собранных прежними князьями, отчасти вывезенных в Москву из Греции и Рима, особенно при царице Софье Палеолог.

«Сказание о Максиме Греке» («Сказание о преподобнем Максиме философе, иже бысть инок святыя горы Афонския преславныя обители Ватопедския, иже зде пострада довольна лета за истину»), составленное во второй половине XVI в. (которое И. Денисов атрибутирует Андрею Курбскому [155]), начинает рассказ о его пребывании в Москве подробным повествованием о том, как Василий Иванович приглашает Максима, вводит в свою царскую книгохранительницу и показывает бесчисленное множество греческих книг.

«Сей же инок в многоразмышленном удивлении был о толиком множестве безчисленного трудолюбного собрания и с клятвою изрек пред благочестивым государем, что даже и у греков не сподобился видеть такое множество книг: никогда, православный государь, даже в среде греческого любомудрия, я не видел такого рачительства о Божественных сокровищах. Великому государю приятно было слушать эти речи, и он передал книги Максиму, чтоб он рассмотрел и разобрал их, выбрав из них еще не переведенные на русский, сиречь словенский язык. И очень скоро он представил великому самодержцу список с названиями тех книг, которые не переведены на словенский, а великий князь приказал хранить их отдельно от остальных и не смешивать с ними». Или – другой вариант Сказания (Жития): «Егда же узре у великаго князя в царской книгохранителнице греческаго языка книг много и удивися и поведа великому князю, яко ни в Греческой земли толико множество книг не сподобихся видети…» [12].

В знаменитом «Словаре историческом о русских святых» (рецензированном ) говорится: «В Москву прибыл он (1518 г.) по приглашению великаго князя Василия Ивановича для разбора найденных им у себя в большом количестве Греческих книг. Ему поручен был не только разбор, но и перевод книг, если окажутся некоторыя не переведенными на Славянский язык; кроме того возложен был на него труд по исправлению церковных Богослужебных книг…» [116, 156].

Споры о достоверности этих рассказов не затухают, поскольку цитированное здесь первым Сказание – одно из ранних, где говорится о богатой библиотеке московских великих князей, содержащей и творения античных авторов. В упомянутом уже «современном» Житии Святогорца говорится, что «великокняжеская библиотека просуществовала недолго: она погибла впоследствии в Смутное время; сохранилось лишь то, что успел извлечь из нее преподобный Максим» [1, 13].

Не обошел стороной эту проблему и : «Вопрос об этой библиотеке – где ее искать? сохранилась ли она? – вызвал целую литературу», – пишет он. [119, 316-317] Наиболее обстоятельные труды: . Библиотека и архив Московских государей XVI в. [75]; . О библиотеке Московских государей в XVI столетии [13]. Последняя (на начало XX в. – Ю. К.) – наиболее полная работа (автор ее склонен отрицать даже само существование библиотеки, а, во всяком случае, библиотеки, богатой иноземными книгами). В этой библиотеке находилась, по преданию, и та греческая «Толковая Псалтырь», которую поручено было Максиму Греку перевести в качестве первой ученой работы по его приезде в Москву.

Необходимо напомнить, что Псалтирь, созданная в традициях древнееврейской гимнографии, стала одной из наиболее распространенных в христианской среде книг. После Азбуки и Часослова она была следующей обязательной для изучения книгой. Вместе с тем она является не сухим учебником, а глубоко поэтическим произведением. «Псалмы насыщены подлинным поэтическим чувством, сохраненным и в их славянском переводе», – отмечает, к примеру, [84, 32].

Кроме богослужебной Псалтири была и гадательная, по которой, открывая наугад книгу, пытались узнать свою судьбу, символически истолковывая строки одного из 150 псалмов.

И если богослужебная Псалтирь переводится на славянский язык еще просветителями Кириллом и Мефодием, а гадательной пользуется уже Владимир Мономах, то Толковая Псалтирь в полном объеме не переведена на русский язык даже к началу XVI в., а использовались лишь толкования Афанасия Александрийского и Феодорита [67, 165-166]. Только основательно подготовленному в филологическом, теологическом и философском отношении книжнику можно было доверить подобный труд, – замечает исследователь философского наследия Святогорца . [37, 61]

Вместе с Максимом в Москву прибыли посланцы константинопольского патриарха – митрополит Григорий и священнодиакон Дионисий. Такого большого и авторитетного греческого посольства в русской столице не видели почти сто лет, со времен Исидора, последнего митрополита-грека, поставленного на Русь в Константинополе (1437 г.). Решение патриарха Феолипта о посольстве в Москву было важным религиозно-политическим актом.

Со времен бегства из Москвы митрополита Исидора, подписавшего Флорентийскую унию 1439 года, Московская Церковь не поддерживала официальных отношений с Константинопольской, поскольку патриархи не признавали ее права на автокефалию, прежде всего – на поставление митрополита в Москве Собором русских епископов (что впоследствии явилось одной из причин столь долгого заточения Максима Грека, до конца жизни не признававшего московской автокефалии). Цель посольства Григория состояла, видимо, в том, чтобы найти какое-то компромиссное решение.

Во всяком случае, грамота патриарха Феолипта Варлааму, титулующая его и «митрополитом Киевским и Всея Руси» (в обращении к нему) и «митрополитом Московским и Всея Руси» (в «надписи» на грамоте, т. е. адресе) исходила из молчаливого признания существующего порядка вещей, фактической автокефалии. Играла роль, по-видимому, и надежда на получение большой «милостыни» от правителя обширного, сильного и богатого православного царства.

Самому факту прибытия патриарших послов в Москве придавали, конечно, большое значение. Григорий и Дионисий оставались в Москве около полутора лет. Записи о посольстве в официальных летописях хотя и лаконичны, но весьма почтительны. Привезенные греческие грамоты тщательно сохранялись в архивах – как в государственном, так и митрополичьем. Однако среди этих грамот как будто не хватает одной. Митрополиту Варлааму адресованы три грамоты – самого патриарха Феолипта, а также игуменов Ватопедского и Пантелеймонова монастырей. Великий князь получил лишь две – от игуменов. «По-видимому, отсутствие грамоты к великому князю от патриарха и привело к тому, что Василий III “не учинил никоторыя чести” его посланцу. Не исключено, что стало известно о каких-то неприемлемых притязаниях патриарха» [110, 221].

Когда патриаршие посланцы с богатой милостыней уехали, Максим почти не заметил их отъезда. Он проникся интересами и заботами новой среды и увлекся своими переводами, книжной справой, новым языком.

Вопрос об исправлении бывших на Руси в употреблении Священных и церковных книг – это вопрос не только литературный, но и общегосударственный для того времени, если иметь в виду практическое значение его в борьбе с ересью жидовствующих, борьбе, которая велась уже на более или менее «научной» основе. В XVI в. он стал литературным вопросом по преимуществу, поскольку касался именно литературы церковной. Точный, правильный текст книги, особенно церковной, является практической необходимостью в непрестанной борьбе за чистоту и истинность самого догмата.

Первые же попытки проверить тексты в желательном направлении убедили, что таковое литературное дело обстоит на Руси не вполне благополучно. Не было необходимого и желательного единства чтений Священного Писания: было крайнее разнообразие текстов. Это был результат его истории, способов его распространения. Таким образом вопрос об исправлении книг, прежде всего священных, становился первостепенным. Как нужно было исправлять – никто не знал, хотя и сознавали всю важность задачи: иметь единообразный текст. Пробовали применить сравнение со старейшими текстами, но и в самих древних текстах смущали уже видимая их разность. отмечает, что даже в таком авторитетном, оберегаемом памятнике, как Евангелие, налицо было значительное количество разночтений [119, 403].