Последний византиец русской книжности (стр. 5 )

Несмотря на то, что текст Священного Писания тщательно охранялся как сакральный, он не мог не отразить в себе жизненной динамики, изменения и развития языка; переводной смысл оставался тот же, но слова употреблялись другие. Это имеет место уже в греческих текстах. Хотя текст, например, Евангелий в Византии тщательнее других оберегается от изменений, всё же в конце концов и в нем имелось немало разночтений. Для примера – по М. Сперанскому [119, 404] – достаточно указать на научное издание Тишендорфа (начало XX в. – Ю. К.), попытавшегося объединить наслоившиеся разночтения, притом ограничиваясь лишь древнейшими (уставными) списками: здесь разночтения занимают чуть ли не две трети каждой страницы; а выбраны они лишь из древнейших (V-XI вв.) текстов.

В славянском тексте изменения должны были идти еще дальше. Древнеболгарский язык (кирилловский перевод) ко времени московского периода стал уже сильно разниться от живого русского языка того времени. Насколько переводы отходили от прежнего текста, даже в области более близкой к первоисточнику, видно в той же Болгарии по переводам в Евфимьевскую эпоху, когда были предприняты особые меры и усилия – сличение славянских текстов с греческими, так как старые тексты уже не соответствовали современному уровню прочтения. Отметим, что характерной чертой переводов и направлений того времени являлось чрезвычайно почтительное отношение к букве, а не внутреннему смыслу переводимого. Так возникли «Тырновские» изводы Священного Писания.

Сей путь в основе своей – сличение с греческим – был, безусловно, правилен; но на деле выполнить сличение с греческим было проблематично при разнообразии самих греческих текстов: с какой редакции был сделан славянский первоначальный перевод? Этот вопрос «повисал в воздухе».

К XVI в. и в византийском тексте выработался целый ряд вариантов. Возникновение их можно объяснить так: у исправителей Тырновской школы была под руками не та первоначальная греческая редакция, которая была у Кирилла и Мефодия, а обычные тексты, современные исправителям, приблизительно XIII-XIV вв. Кроме того, само соотношение между оригиналом и переводом теперь понималось иначе, нежели в эпоху Кирилла и Мефодия, когда ценилась буквальность в передаче подлинника словесная, а не смысловая.

И вот тексты Евфимьевской эпохи в XV в. переходят на Русь. Здесь они сталкиваются с русскими изводами переводов Кирилла и Мефодия: между ними оказалась еще большая разница, нежели между старыми русскими и более поздними русскими же, вследствие чего ряд недоразумений только нарастает. Кроме того, в русских текстах находится и ряд своих искажений, результаты не всегда удачного домысла переписчиков, которые, желая осмыслить или непонятный, или до них искаженный текст, исправить испорченное по своему разумению, без греческих текстов, им по языку недоступных, вносили поправки, тем самым увеличивая эту пестроту чтений.

Тут мы сталкиваемся с крайне любопытным явлением: с одной стороны – боязнь писца изменить букву, с другой – желание исправить ошибку, осознанную им. То есть писцы сознавали, что допускали погрешности в тексте; поэтому они часто в конце приписывали от себя несколько строк оправдания, в которых просили, чтобы читатель не проклинал их, а исправил бы допущенные по слабости человеческой ошибки. Здесь, видимо, следует отметить, что переписчики «приписывали от себя несколько строк» иногда и с тщеславной целью: для того, например, чтобы увековечить свое имя или – осуществляя желание высказаться по поводу переписываемого ими текста.

Неудобство же вышеозначенных разночтений, прежде всего, сказалось при полемике: у одной стороны текст Священного Писания читался не так, как у другой; а спор основывался как раз на правильном истолковании твердо установленного одного и того же текста. В начале XVI в. исправление было, таким образом, настоятельной необходимостью: чуть ли не на первом месте стоит здесь борьбы с ересями, и, прежде всего, ересью жидовствующих.

Забегая вперед, напомним о том, что само возникновение в Москве книгопечатания (середина XVI века) зависело в значительной степени от этого сознания необходимости исправления книг: стремление иметь всюду однообразный правильный текст Священного Писания и богослужебных книг побудило власти устроить в Москве печатное дело, как о том гласит послесловие первой московской печатной книги, т е. Апостола гг. [35, 7-12]. Не обошлось в данном случае без очередного южнославянского влияния: послесловие того же Апостола «оправдывает» введение книгопечатания примером южных славян (сербов), уже ранее, в конце XV в., начавших это дело.

Еще отец Василия III великий князь Иван III решил попробовать сначала «домашнее» средство для исправления книг с тем, чтобы установить единообразие чтения священных и церковно-служебных книг: он положил проверить относительно недавние переводы по древним русским же текстам. Но оказалось, что и в древних текстах не было единства чтения, не было совпадения; стало быть, не устранялась необходимость обращения к иноземным книгам. Обратились, конечно, к греческим, православным, а не латинским, поскольку на последние смотрели как на сугубо не заслуживающие доверия. Однако многих нужных греческих книг не оказалось ни в княжеской библиотеке, в частных руках. Не было и надежных подходящих для перевода лиц, которые бы настолько хорошо знали греческий язык, чтобы смогли справиться с делом при наличии греческих текстов. Ввиду фактической самостоятельности русской Церкви и окончательного падения Константинополя, уже давно начавшееся ослабление непосредственных связей с Византией не лучшим образом отразилось на интересе к греческому языку; при отсутствии же «научных» запросов изучение греческого языка также почти отсутствовало.

У Ивана III, женатого на Софье Палеолог, племяннице последнего византийского императора, был прямой повод обратиться к грекам с просьбой прислать переводчиков. Были и свои непосредственные связи с греками, прежде всего с греками-афонитами: Иван III числился покровителем и защитником христиан, живших уже под властью турок, прежде всего – покровителем Афонских монастырей. Вот почему Василий Иванович, воспользовался идеей отца: решил просить у греков-афонитов переводчика. Таким переводчиком-справщиком, как уже было отмечено, и оказался святогорец Максим.

Ко времени работы над переводом «Толковой псалтыри» вокруг Святогорца возник кружок образованных людей (, -Морозов, и др.), которые приходили в его келью в Чудов монастырь «говаривать с ним книгами». Тогда же Святогорец сблизился с Вассианом Патрикеевым, учеником и последователем Нила Сорского, возглавлявшим партию нестяжателей, и принял участие в обсуждении многих животрепещущих проблем русской жизни того времени. Это во многом предопределило его дальнейшую судьбу.

Перевод «Толковой Псалтири» считали нужным в Москве ввиду важности самой книги для православных: в данное время борьба с ересями (о чем речь впереди) еще продолжалась, а Псалтирь (особенно «Толковая»), была важным подспорьем в этой борьбе. Старые же тексты «Толковой Псалтыри» (так называемое Феодорстово, Афанасьево толкования), бывшие в славянском переводе на Руси уже в XI-XII вв., не вполне соответствовали современным запросам при новых условиях, создавшихся под влиянием этой борьбы в XV-XVI вв.

Поскольку Максим поначалу мало разумел церковно-славянский язык, ему в помощники дали русских «книжных людей»: известного Дмитрия Герасимова, бывшего в подручных у архиепископа Геннадия при «собирании» полной русской Библии, и Власия Игнатьева – людей, хорошо знакомых с латинским языком, которым, понятно, владел и Максим Грек. Были также прикомандированы к нему и писцы: монах Сергиева монастыря Силуан (Селиван) и «зело славный» каллиграф Михаил Медоварцев.

Максим Грек, начав работу над переводом «Толковой Псалтыри», переводил толкования с греческого на латинский, а его помощники уже с латинского на славяно-русский, т. е. тогдашний церковно-славянский литературный язык. При таком положении дела, разумеется, контроль перевода со стороны главного переводчика (т. е. самого Максима) был проблематичен. Всё это не могло обещать безусловно хороших результатов. Тут-то и начинаются столкновения Максима Грека с русскими книжниками, кончившиеся столь печально для Святогорца.

Дело шло медленно при таком двойном переводе. Труд перевода «Толковой Псалтыри» занял год и пять месяцев. То, как Святогорец «обращался» со священными текстами, вызвало определенное недоумение и недовольство даже среди его сотрудников. Указывали на то, что Максим слишком смело менял местами текст святой книги, хотя на самом деле это были всего лишь исправления грамматических и стилистических ошибок или же удаление явных несообразностей, вкравшихся в славянский текст после ряда копий без сверки с подлинником. Максим смотрел на свое дело с точки зрения филологической и научно-критической, а его окружающие – с буквалистической, т. е. попросту не понимали оснований его исправлений.

Здесь важно указать на теорию перевода, с которой Максим Грек подходил к переводческой практике. Эта теория детально изучена в трудах Л. Ковтун [68] и С. Матхаузеровой [82]. Эти труды дают нам возможность убедиться в том, что древнерусская литература обладала не только художественными текстами, но и теоретическим мышлением, имела свои теории письменности, при этом столкновение теоретических обобщений имело место чаще всего в догматических спорах, сопровождающих новые переводы книг, их канонизацию или исправление.

Здесь можно привести расхожую мысль о том, что новое есть хорошо забытое старое. Лишь в таком аспекте можно говорить, что Максим Грек начал новую традицию в истории и теории древнерусских переводов, противопоставленную существовавшей ранее.

Прежняя теория перевода «от слова до слова», практика дословного воспроизведения текста стала распространяться с XIV в., когда главное внимание уделялось тождеству выражения, а не содержания. Нужно сказать, «буквализм» не только перевода, но и восприятия священных текстов – это всего-навсего и чаще всего невольное искривление изначальных христианских постулатов, замутнение первоисточника. Тот же апостол Павел недвусмысмысленно говорит, что Христос «дал нам способность быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа; потому что буква убивает, а дух животворит» (курсив мой, - Ю. К.).

Теория перевода Максима Грека охарактеризована С. Матхаузеровой как «грамматическая», а его перевод как «критический», то есть правильный лексикально и грамматически и ориентирующийся в первую очередь на понимание и передачу смысла переводимого текста, и овладение его грамматическим строем.

В своих переводческих воззрениях и филологической практике Максим Грек опирался, прежде всего, на византийский опыт. Переводческая же практика итальянского гуманизма (обратим на это особое внимание!) напрямую связана с традицией, начатой ученым греком Мануилом Хрисолором, которого называют иногда основателем современного метода перевода и который в конце XIV в. обучал во Флоренции греческому языку итальянских гуманистов. Мануил Хрисолор рекомендовал «переводить по смыслу», ему следовали все гуманисты в своей переводческой работе.

Другой чертой, характерной для переводческой теории Максима Грека, было подчеркнутое сознание того, что грамматические, в том числе лексикальные системы двух языков различны, независимы друг от друга. Вначале требуется понять «до конца» грамматическую систему одного языка, а только потом искать эквивалентные грамматические формы в системе другого языка. Он говорит не только о специфических свойствах разных грамматических систем, у Святогорца присутствует мысль об их непереводимости. С последней проблемой чаще всего сталкиваются переводчики, прежде всего, сакральных и поэтических текстов. (Правда, Максим как глубокомыслящий философ говорил и том, что перевод возможен лишь тогда, когда переводчик «осознает сердцем» факт невозможности перевода.)

Еще один немаловажный аспект переводческой теории Максима Грека – национальный, народный, направленный уже против «второго южнославянского влияния». Особенно отчетливо он выразился в конце жизни Максима Грека, в совместной работе с Нилом Курлятевым по переводу священного текста Псалтыри. Он проявился и в тексте перевода, в стремлении сделать его чисто русским, и в теоретическом осмыслении направления работы, которая состояла в обособлении русского литературного книжного языка от болгарского и сербского: в стремлении приблизить его к разговорному языку.

Необходимо отметить, что к XV в. в живом языке великорусской народности произошли серьезные изменения, хорошо известные из курса исторической грамматики русского языка. Это постепенная перестройка системы склонения имен существительных, утрата вокатива; у прилагательных перестала склоняться краткая форма. У глагола происходит утрата аориста, имперфекта, плюсквамперфекта и образование единой формы прошедшего времени на основе формы перфекта, утрачивается форма двойственного числа. Эти изменения затронули также область фонетики (выравнивание основ на задненёбный), лексики (архаизация многих слов и замена их новыми), синтаксиса (практически перестает встречаться причастие в роли сказуемого). В живом языке эти формы перестали употребляться, а в книжном сохранились благодаря «выучке», «школе» писателей и переписчиков. Значит, появление вышеперечисленных признаков в произведении того или иного автора можно расценивать не иначе, как принадлежность именно литературного языка. Мы можем говорить, что в XV – XVII вв. книжный язык по многим параметрам противопоставлялся разговорному. Если при характеристике произведений, созданных в Киевской Руси, отмечалась стилистическая дифференциация внутри единого языка, то, начиная с XV века, нужно говорить о противопоставлении языковой архаики и новизны. [128, 166] Перед нами предстает не один язык, а противопоставление двух языков. Такая ситуация в истории русского литературного языка получила название «двуязычия». В сознании образованных людей того времени церковнославянский и русский разговорный языки воспринимались уже как языки стилистически не вполне равнозначные.

Переводчики попытались несколько упростить язык перевода. Они, в частности, заменили «вскую» на «чего ради», «выну» – «внегда», «ны» – «нас», «велий» – «велик» и т. д. [72, 244]. Из этих поправок видно, что самые обычные элементы церковнославянского языка многим, даже грамотным людям, казались уже тогда «устаревающими». Правда, здесь появляется проблема осмысления сакрализации языка Священных книг и вопрос о начале постепенного разделения литературы на духовную и светскую, о чем мы упоминали в начале нашей работы.

II. § 5. Первый русский филолог Максим Грек

у истоков славянского книгопечатания

Первое обсуждение, оценку перевода «Толковой псалтири» мы можем встретить в книге Зиновия Отенского, одного из учеников Максима Грека, видного публициста XVI в. («Истины показание к вопросившим о новом учении») [см.: 125, 186-189]. Оценки его, по отзывам некоторых исследователей, не всегда и не вполне обоснованны.

Впервые эта версия озвучена в «Скрижали» (толкование литургии и других служб церковных); ее составил во второй половине XVI в. греческий иеромонах Нафанаил, перевел же на русский язык «некто» Арсений Грек, – так что симпатии к Максиму Греку, кроме всего прочего, здесь еще и «земляческие». В начале же XIX века митрополит Евгений Болховитинов выдвинул гипотезу, получившую широкое распространение в научной литературе: о том, что в захолустный Отенский монастырь Зиновий был сослан по делу Максима Грека [44, 189].

По завершении перевода Святогорец пишет Слово «По поводу перевода Толковой Псалтири, имеющее следующее надписание в Славянском тексте»: «Благовернейшему и высшему царю и Богохранимому Государю и Великому Князю Василию Иоанновичу всея Руси, иже во иноцех наименьший Максим Святогорский метание, еже о Господе смирение творю», где, в частности, «смиренно назидает»:

«…нахожу необходимым предпослать этой книге несколько слов для объяснения ея достоинства и значения и желаю сказать об учителях церковных, составивших оную – кто они такие были, сколько их, и какой порядок их толкования, – дабы, во-первых, твоя богохранимая держава, а потом и все множество православных, могло знать: с кем беседуют, как, и о чем. Если для познания подлежащих чувству зрения предметов или дел, нуждаемся в объяснении их людьми опытными и с удовольствием слушаем их рассказы о сем, тем более прилично нам поступать так относительно предметов божественных, постигаемых разумом, – и это настолько необходимее, насколько божественные предметы выше человеческих, и разумные выше чувственных. Делая помянутое разъяснение, я имел в виду последовать примеру тех, которые, окончив какое-нибудь далечайшее необычное плавание или путешествие, обыкновенно, по возвращении к своему месту, рассказывают спрашивающим их о всем, что они слышали особенно замечательного. Подражая таким плавателям и путешественникам, и я извещаю то, что видел в этом плавании…» [1, 186-203].

Теперь Максиму было поручено митрополитом несколько других более ответственных работ: перевод сводного толкования на «Деяния апостольские», исправление книг богослужебных, прежде всего Триоди, часослова, служебной (праздничной) Минеи и др. Здесь в славянском тексте он опять нашел ошибки, которыми искажалась даже сама христианская догматика, о чем откровенно и убежденно заявил Максим своим заказчикам.

«Благодаря» самому способу перевода, то есть тому, что Максим говорил по-латыни, а его помощники переводили уже на русский литературный язык, если одни несообразности были удалены из книг, то вкрались другие, хотя и незначительные, на этот раз сделанные уже Максимом Греком вследствие указанных выше «оригинальных» условий работы. Правда, эти исправления относятся еще к начальной поре пребывания Максима в Московском государстве, еще не успевшего вполне овладеть русской речью; а при подобной работе точное и отчетливое знание языка, разумеется, одно из главных условий ее успеха.

Необходимо заметить, что в дальнейшем Святогорец вполне освоил русский, хотя исследователи отмечают и в позднейших его произведениях языковые особенности, изобличающие автора-грека. Впрочем, есть основания думать, что какие-то тексты Максим Грек первоначально писал по-гречески, а лишь потом он сам или его сотрудники переводили их на русский язык. В двух вариантах – греческом и русском – сохранилось его послание . П. Бушкович обнаружил греческий, притом стихотворный, оригинал еще двух статей афонца – его «Слова о покаянии» [1, 93-96] и «Слова обличительного на еллинскую прелесть» [2, 28-38].

Первое «столкновение» сравнительно благополучно кончилось для Святогорца. Великий князь передал труд на рассмотрение митрополита Варлаама. Церковные власти отозвались о труде Максима Грека с великой похвалой, Максим получил награду и «великую мзду». Спутники его были отпущены на Святую гору, сам же Максим, как уже отмечалось, был удержан для других трудов.

Будучи наблюдательным и внимательным, Святогорец зорко всматривался, расспрашивал, слушал, охотно рассказывал сам, отвечал на вопросы. Неизбежно и постоянно сопоставлял. К нему приходили многие – и монахи, и миряне. Увидев его глубокую эрудицию, очень скоро стали звать – и в глаза, и за глаза – философом, хотя он и запрещал это делать. Исполненный пиетета к учителю, троицкий монах Селиван писал о нем: «И много от человек нынешнего времени отстоит мудростию и разумом, и остротой ума» [109, 220]. Сам великий князь удостоил Максима своими вопросами, расспрашивая об устройстве «честных обителей», афонских монастырей. Интересовался ими и глава нестяжательства, могущественный инок Вассиан (насильственно постриженный в монахи боярин Василий Иванович Патрикеев). Максим отвечал обоим по-разному. Он хорошо владел правилами эпистолярного искусства и законами полемики. А вопросы – Максим это уже знал – были вызваны острым идеологическим спором, который шел в русском обществе с конца XV века. Но ученый афонец первоначально пытается уклониться от вмешательства в него.

В послании Василию III, написанном в ответ на его неоднократные вопросы, он почтителен и лоялен, величает своего адресата «Палеологом», а византийских императоров Мануила и Андроника Палеологов – его «праотцами» и «прародителями». Он уважительно намекал тем самым на связи, существовавшие между московским великокняжеским домом и византийскими императорами.

Как известно, мать Василия III Софья приходилась внучкой императору Мануилу II Палеологу ( гг.), а тетка его отца (Ивана III), русская княжна Анна, внучка Дмитрия Донского, была замужем за византийским царевичем Иоанном, который уже после ее смерти стал императором Иоанном VIII Палеологом ( гг.). Впрочем, русский монах Зосима, один из тех, кто сопровождал юную княжну в Константинополь, рассказывал (в «Книге глаголемой Ксенос, сиречь Странник, списанным Зосимом диаконом о русском пути до Царяграда и от Царяграда до Иерусалима»), что Мануил сопричислил своего сына к трону еще при жизни Анны, и она, следовательно, была императрицей: «Благочестивый царь греческий Мануил, состарившись, венчал на царство Греческое своего старшего сына Калояна» (так называли на Руси императора Иоанна VIII – Ю. К.) [136, 120-136; 136, 298-315; 136, 406-409].

Послание Святогорца Василию III очень обстоятельно описывает порядки и быт афонских монастырей, однако оно составлено так, что автора никоим образом нельзя было причислить ни к одной из противоборствующих тогда сторон – ни к осифлянам, ни к нестяжателям.

Хотя необходимо отметить, что главу нестяжательской партии Вассиана Патрикеева Максим снабдил богатой и изощренной филологической аргументацией, а Вассиан, в свою очередь, познакомил Максима Грека с русским опытом, с порядками русских монастырей. Но поначалу главным для Святогорца было не это. Он, по мнению , не считал существенным даже спор с католическим богословом Николаем Булевым, свою полемику с ним, в которую вступил и по собственному побуждению, и, «выполняя полуофициальный заказ». Главным же делом своей жизни в первые годы пребывания в считал переводы.

Переводческий и книгописный центр объединял самых образованных людей того времени и лучших каллиграфов. Книги тогда переписывались от руки, и каллиграфическое искусство было важным компонентом культуры. Лучшие писцы владели несколькими манерами письма (подобно набору шрифтов в типографии), избирая их в зависимости от характера воспроизводимого текста и вкусов заказчика.

До нашего времени сохранились многие переводы, сделанные Максимом и его помощниками и переписанные лучшими московскими писцами, уже упоминаемыми нами, – Михаилом Медоварцевым и Селиваном с их изящными, даже изысканными почерками, Дмитрием Лапшиным, не заботящимся о внешней привлекательности письма, Исаком по прозвищу Собака, избиравшим иногда тщательный и торжественный полуустав, почти лишенный примет индивидуальности, иногда более беглое письмо, старательное, с элементами, придающими ему декоративную затейливость, а иногда достаточно небрежное.

Содружество участников этого крупного ученого предприятия будет нарушено, когда почти всем придется предстать перед судом – и как обвиняемым, и как свидетелям обвинения.

Максим Грек в ходе двойного перевода осваивает новый язык, его нюансы и вскоре начинает не только переводить непосредственно с греческого, но и писать по-русски собственные сочинения. Дмитрий Герасимов с его помощью совершенствовал свое искусство переводчика с латинского языка. Любимым же учеником Святогорца был троицкий монах Селиван, первоначально выполнявший лишь роль писца. Максим, вероятно, обратил на него внимание, увидев, как удачно он имитирует изящный греческий минускул (тип письма) в русских текстах. Убедившись в его способности к «словесным учениям» и старательности, Грек начал обучать его языку и готовить к самостоятельным переводам

Вместе они перевели на Евангелие от Иоанна, а Беседы на Евангелие от Матфея ученик делал уже самостоятельно, учитель лишь проверял перевод. Селиван перевел книгу «добрейше и благоразумнейше»; «сладким гласом» (то есть греческим языком) он овладел, «не требуя, чтобы ему разрешили уйти в Афины и прочую Елладу», но «в своем отечестве, среди своего народа, беседуя не с многими учителями, но только со мной одним», – пишет Максим в послесловии к переводу, характеризуя достоинства переводчика, обусловившие совершенство перевода, его точность, соответствие смысла оригиналу.

Слово «беседа» очень точно определяет то, что теперь называют «методом обучения». Таким же способом, в живом и активном собеседовании он будет позже учить греческому языку Нила Курлятева, и результатом их совместной работы окажется новый перевод еще одного «памятника» литературы – «источной», т. е. не «Толковой», а собственно Псалтири.

Послесловие Максима Грека к переводу Евангельских бесед Иоанна Златоуста, представляющее читателям новую книгу, написано как послание «боголюбезным мужем росияном, сербом и болгаром». Автор понимает просветительский характер своего труда, служащего делу просвещения всех славянских народов. Сам Селиван написал Предисловие к переводу; это настоящая хвала учителю, где ученик воздает должное не только его интеллектуальным качествам, но и нравственному облику. Для совместного перевода с Селиваном Максим не случайно избрал Иоанна Златоуста, почитаемого не только Восточной, но и Западной Церковью.

При выборе «объекта» перевода предпочтение отдавалось христианским авторам, коими почитались авторы православные, также чтимые и Римом, но к началу «средних» веков уже чтимые и читаемые по-своему. Последним «общечтимым» христианским автором был Иоанн Дамаскин (VIII в.) с его апологиями иконопочитания и «Точным изложением Православной веры» [54], к коей еще причисляли себя латиняне.

Несомненно, что в те времена Максим не стал бы переводить ни Оригена, «запятнавшего» себя «вечным творением Сына», благодаря чему «произведен» был в еретики (хотя в Слове «По поводу перевода Толковой Псалтири» Максим приводит слова Григория Богослова о том, что «Ориген для всех нас – оселок» [1, 192]), ни Августина Блаженного, подготовившего, сам того не подозревая, богословскую почву для filioque, ни, к примеру, Фому Кемпийского с его «Подражанием Христу» [133, 227-383] и увещеваниями от имени Самого Иисуса.

Далеко не случайно Максим Грек писал в «Послании поучительном к некоторому мужу против ответов некоего латинского мудреца»: «Честнейший о Господе брат, господин Георгий! Обычно кланяюсь тебе и прошу не внимать предисловию этой книги». – Речь идёт о некоем апокрифическом «Люцидариусе»* («Просветителе»), который Максим Грек переиначил в «Обтенебрариус» («Помрачитель). – «Она не только не говорит нам ничего лучшего против сказанного нам православными святителями и учителями нашими, но в большинстве случаев лжет и говорит вопреки православных преданий и повестей… Латиняне, о Георгий, сильно заблудились и постоянно заблуждаются, увлекаясь эллинскими и римскими науками и книгами еврейскими и арабскими. Поэтому ты всеми мерами удаляйся от них, а внимай учителям православным. Чего лучше, господин мой, книги Дамаскина, если они были правильно переведены и исправлены? Они воистину подобны небесной красоте и пище райской и слаще меда и сота. Им внимай, ими услаждайся, чужих же лживых писаний не желай и не ищи, ибо тлят, сказано, обычаи благи беседы злы» (т. е. “худые сообщества развращают добрые нравы”; – I Кор. 15; 33. – Ю. К.) [3, 149].

Обратим, однако, внимание на некоторые характерные черты предпочтений Максима Грека касательно переводимых текстов. Предпочтения эти можно разделить на три разряда.

Первое. Самые ранние его переводы – Толковая Псалтирь и Толковый Апостол (толкование книги «Деяний»). Немалозначимо такое сопоставление: Псалтирь – памятник сравнительно небольшого объема; Толковая же Псалтирь, переведенная Максимом, – рукопись в несколько сотен страниц большого формата, фолиант, где толкование текста занимает значительно больше места, нежели источный текст.

Здесь мы неминуемо должны коснуться проблемы истолкования как таковой в отношении «боговдохновенных текстов»: кто может и должен (имеет право) истолковывать эти тексты?

Ретроспективно вглядываясь в историю христианской письменности, мы видим людей, которых христианская традиция называет «отцами Церкви». Это личности, учители и писатели, в которых Церковь единодушно признает авторитетных свидетелей, то есть людей, глубоко понимавших и правильно истолковывавших Откровенную Истину. Отсюда: «отцом Церкви» почитается тот, кто в правильных понятиях толкует апостольскую веру для своих современников. Такой человек ясно видит проблемы своего времени и проповедует христианство так, чтобы разрешить эти проблемы не только во времени, ответить на вопросы, противостоять заблуждениям. «Юридическая» формулировка здесь невозможна: вся Церковь, всё Предание служит критерием. Тут же, однако, являет себя некое (лукавое) неудобство: отсутствие «инструкции». Люди в большинстве своем склонны к тому, чтобы их направляли, ими руководили, указывали им (скрытно или явно) как поступать и что думать. Исходя из этого, протоирей Иоанн Мейендорф, вполне основательно полагает, что «возникновение папства в какой-то степени можно рассматривать как проявление этого всеобщего желания четких правил, внешних критериев и рецептов истины» [83, 9].

Максим Грек замечательно понимал это. Он знал и понимал своим «европейским» умом, что только вера Церкви как единого целого, как сообщества верующих, объединенных и ведомых единым Духом, может «опознать» ересь, провести границу между истиной и заблуждением, обеспечить преемственность и постоянство христианской мысли во времени и пространстве, которые и составляют сущность Церковного Предания. Можно сказать, что именно «взгляд изнутри» осуществляет эту преемственность, которая связана с чудом и тайной существования самоей Церкви в веках как Столпа и Утверждения Истины. Такое живое понимание Предания ускользает от постороннего взгляда; именно в силу внутренней «отстраненности» от объекта восприятия и Священное Писание, и Священное Предание становятся лишь «памятником литературы и культуры», то есть, как не нами сказано, – памятником на могиле христианства.

Поэтому можно констатировать, что, например, протестантская «свобода» толкования Писания лежит вне русла истории и развития христианской мысли. Эта либеральная «традиция», идущая от средневековых ересей и эпохи Реформации, провозглашавших право (и «возможность»!) каждого верующего самостоятельно, без «посредников» постигать смысл сакрального текста, отвергает истолковательное «Предание» во имя истинного, первоначального «Писания», и тут же (и тем самым) входит в противостояние с самим Писанием.

Для иллюстрации сего посыла возьмем хотя бы разговор апостола Филиппа с «ефиоплянским кажеником» (Деян. 8.30-31). Этот евнух, вельможа эфиопской царицы, читает пророка Исайю (53.7-8), и Филипп спрашивает его: «Разумеешь ли, что читаешь?». На что слышит ответ: «Как могу разуметь, если кто не наставит меня?» «И попросил Филиппа взойти и сесть с ним».

Как ни парадоксально на первый взгляд, но «истолковательные» тексты, которые переводил Максим Грек, демонстрировали возможность множественности подходов, показывая, как толковали и понимали текст разные авторы, они учили глубине и многогранности восприятия. Но необходимо обратим внимание на то, что при этом отбирались мнения самых авторитетных, «пестующих традицию» авторов; а традиция считались в «средневековье» едва ли не главным авторитетом и выполняла подчас своеобразную правовую функцию.

Второе обстоятельство заключается в том, что Максим переводил и исправлял именно те книги, которые стоят у истоков славянского книгопечатания.

Первые славянские печатные издания конца XV века (краковской типографии Швайпольта Фиоля) – Октоих, Часослов, Триодь. Максим Грек занимался исправлением славянского перевода двух последних памятников. Первое датированное московское издание – «Апостол» Ивана Федорова 1564 года; а одна из первых переведенных Максимом книг – «Толковый Апостол».

И – третье немаловажное обстоятельство: Максим Грек переводил памятники крупного масштаба, энциклопедического характера (например, византийский энциклопедический сборник X века «Суда»), и эта сторона его деятельности совпала с тем направлением развития русской культуры XVI века, которое состояло в собирании предшествующего культурного наследия. Подобно тому, как князья собирали земли, деятели культуры собирали культурное наследие. Свой вклад внес и Максим Грек.

Однако смысл и значение переводческой деятельности Максима Грека не сводятся к расширению «репертуара» читаемой литературы. Он не мог ограничить себя одними заказанными ему переводами, но осуществил ревизию находящихся в употреблении славянских переводов богослужебных книг и обнаружил в них многочисленные ошибки и искажения текстов, явившиеся следствием или неопытности прежних переводчиков, или погрешностей в ходе неоднократной переписки.

Конечно же, он велел исправить тексты – стереть или смыть («загладить») ошибочные слова и целые фрагменты и вместо них написать правильный перевод. Но благоговение перед священным текстом распространялось в то время даже на буквы, точки и запятые; их исправление воспринималось как посягательство на смысл, на их «богодухновенное» происхождение, а тем самым – на авторитет Церкви.

II. § 6. Максим Святогорец – литератор в заточении.

Судный контекст

лишился поддержки великого князя и митрополита, дело приняло для него дурной оборот. Великий князь охладел к Максиму после того, как тот неодобрительно отозвался о намерении великого князя развестись с прежней женой (Соломонией) и жениться на Елене Глинской (впоследствии – матери Ивана Грозного). Митрополитом в это время стал уже Даниил, выученик Иосифа Волоколамского, а с этой партией Максим сойтись не мог по убеждениям; если он и стал к кому ближе, то к «заволжским старцам», к которым близок был и предыдущий митрополит Варлаам. Близкое знакомство с Вассианом Патрикеевым, несомненно, усугубляло его «вину» в глазах стоявших у власти «иосифлян». Решено было созвать Собор (1525 г.).

Святогорец был взят под стражу как раз в момент рецензирования «Люцидариуса» в келье Симонова монастыря, куда он, чуя нависающую над ним угрозу, перебрался из Чудова монастыря «по наущению» хитроумного Вассиана.

Перед Собором Максим оправдывал себя от обвинения в ереси, которую видели в его суровом отношении к славянским текстам, искаженным временем и переписчиками. Его обвинили в ереси, которую обнаружили в новых переводах. Например, он употребил неправильную форму глагола (аорист вместо имперфекта): исправляя по приказанию Василия III Цветную Триодь; Максим Грек внес в службу о Вознесении исправление: вместо «Христос взыде на небеса и седе одесную Отца» он написал: «седев одесную Отца», из-за чего получалось, что «седение Христово одесную Отца» не вечное, а минувшее, «мимошедшее» – мимолетное состояние в прошлом – «яко седение Христово одесную Отца мимошедшее и минувшее». На допросах Максим защищал это исправление, отрицая «разньство» в текстах. Но позднее он признал ошибочность своего написания и объяснил дело недостаточным знанием русского языка, «занеже не усовершенно узучившу мя ся вашей беседе» [107, 141].