Последний византиец русской книжности (стр. 1 )

Юрий Кабанков

ПОСЛЕДНИЙ ВИЗАНТИЕЦ РУССКОЙ КНИЖНОСТИ

ПРЕПОДОБНЫЙ МАКСИМ ГРЕК

Владивосток

Издательство Дальневосточного университета

2007

По благословению архиепископа Владивостокского и Приморского Вениамина

«Господь да благословит Вас и всякого читателя Вашей книги духовным углублением

по молитвам преподобного Максима Грека»

Рецензент , доктор филологических наук,

профессор Московской Духовной Академии

Монография Юрия Кабанкова «Последний византиец русской книжности. » затрагивает проблематику взаимоотношения христианских культур в XV-XVI вв. Исследуется феномен духовного влияния Византии на мировоззрение русских книжников и русское сознание в целом. Акцентируется внимание на том, что падение Константинополя в 1453 г. оказало неоценимое положительное влияние на культуру Запада. В работе освещается проблематика истолкования и перевода священных тестов в связи с деятельностью Максима Грека в России. Наряду с этим затрагивается вопрос существования библиотеки Василия III, подчеркивается роль Максима Грека как первого русского филолога. Автор отмечает, что в рационалистических ересях эпохи берут своё начало процесс секуляризации и кризис религиозного сознания, о которых стремился поведать Максим Грек. Подчеркивается уникальность Максима Грека в истории не только русской, но и всей европейской культуры. Автор считает, что «новое видение культуры мира» заключается не в расширении, но знании границ.

Yuri Kabankov’s monograph “The Last Byzantine of Russian subscribed literature. Venerable Maxim the Greek” touches upon the problems of correlation of Christian cultures in XV-XVI centuries. It examines the phenomenon of spiritual influence of Byzantium on the Russian scribes’ Weltanschauung and Russian consciousness on the whole. The author stresses that the fall of Constantinople in 1453 made an invaluable positive influence on the culture of West. This research covers the problem of interpretation and translation of sacred papers in connection with Maxim the Greek’s activity in Russia. Along with this problem it studies the matter of the existence of the library of Basil the Third, and besides, it stresses the role of Maxim the Greek as the first Russian philologist. The author of this work notes that the process of secularization and the crisis of religious consciousness, which Maxim the Greek strove to reveal, originated in the rational heresy of the epoch. Maxim the Greek made a unique contribution not only on Russian but also on European culture as a whole. The author thinks that “the new vision of the world culture” does not mean the expansion of the limits but awareness of them.

Издание адресовано специалистам в области богословия, религиоведения, философии, филологии, истории, культурологии, студентам и аспирантам, а также широкому кругу читателей, интересующихся духовными аспектами отечественной истории и культуры.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Владыка Вениамин: Любовь к Логосу.............

О чём речь? Тезисное изложение предстоящих глав.................

ВВЕДЕНИЕ……………………………………………

I. ВИЗАНТИЕЦ БЕЗ ВИЗАНТИИ……...

§ 1. Византия и ее духовное наследие: диалог и проблема синтеза культур...

§ 2. Проблематика «сакральности восприятия» текста и его истолкования………

§ 3. Мировоззренческая проблематика последствий падения Константинополя:

феномен Савонаролы и вопрос иночества Михаила Триволиса в Сан-Марко и на Афоне…

II. ПЕРВЫЙ РУССКИЙ ФИЛОЛОГ МАКСИМ ГРЕК ……………………

§ 4. Максим Грек: проблематика практической текстологии, переводов и «книжной справы»

как «методология смысла» …………………………

§ 5. Первый русский филолог Максим Грек у истоков славянского книгопечатания..............

§ 6. Максим Святогорец – литератор в заточении. Судный контекст…………………..

III. МАКСИМ ГРЕК: КРИЗИС РУССКОГО «СРЕДНЕВЕКОВОГО» СОЗНАНИЯ И ПРОБЛЕМАТИКА АПОЛОГИИ ПРАВОСЛАВИЯ ………………

§ 7. Рационализация религиозного сознания как ересь

и симптом кризиса русского «средневекового» мировосприятия...........................

§ 8. Ересь «жидовствующих» как первое русское диссидентство:

литература эпохи – pro et contra………………...........................................................

§ 9. Осифлянство и нестяжательство как двуликий Янус эпохи.

Максим Грек и проблематика секуляризации религиозного сознания ………………

§ 10. Максим Грек и проблематика апологии Православия

в русле концепции «Москва – Третий Рим»..................................................

ПОСЛЕСЛОВИЕ....................................

Споспешествующая литература………..............

Приложение: КАМНИ ПРЕТКНОВЕННЫЕ

Из «Отреченной псалтири» Епифания Пустынника

в переложении и с комментариями Ю. Кабанкова........................

Любовь к Логосу

В филологическом исследовании отражена история непростого периода в жизни Русской Православной Церкви через призму церковной письменности.

для проведения такого анализа является уникальной и, пожалуй, ключевой фигурой своей эпохи, в которой сошлись все идейные веяния, существовавшие тогда на Западе и на Востоке. Это объясняется его происхождением и образованием. Второй такой уникальной фигуры на Руси, настолько хорошо ориентирующейся как в Западной, так и в Восточной мысли, просто не было.

Россия счастливо избежала Реформации как таковой, но совсем не избежала реформационных идей, которые проникали прежде через иностранцев, конкретных носителей этих идей и которые всё-таки оставили след в виде ересей стригольников и жидовствующих, к счастью, хоть и не без труда, но вполне преодоленных. Православие, в отличие от католичества, не подготовило почвы для широкого внедрения и развития идей Реформации, но не избежало другой серьезной проблемы – раскола, тяжелой раной разделившего русское общество так, что последствия его ощущались на протяжении последующих веков вплоть до октябрьской революции 1917 г.

Несмотря на всю разность религиозных проблем Запада и Востока, приходится отметить, что немалую роль в их развитии и на Западе, и на Востоке сыграли вещи, на первый взгляд, далекие от богословия. Русский раскол как результат неудачно проведенной «книжной справы» хорошо описан в нашей литературе. Гораздо менее у нас известно влияние писателей-гуманистов на развитие Реформации. Максим Грек – фактически современник Эразма Роттердамского и очень хорошо понимал и отчасти принимал идеи гуманистов. Эразм же вкупе с предшественниками и последователями внес огромный вклад в подготовку западного общества к восприятию реформационных идей.

Для нас небезынтересно, что деятельность европейских гуманистов, по оценке многих западных авторов, питалась, прежде всего, филологическими идеями. , Карл Тринкаус, Джерольд Сигал и другие современные исследователи рассматривают гуманизм как культурное и образовательное движение, озабоченное, в первую очередь, развитием красноречия во всех его проявлениях. Быть гуманистом означало проявлять интерес, в первую очередь, к красноречию, а к другим вопросам – лишь в той мере, в какой они затрагиваются им. Гуманизм, по существу, был культурной программой, которая обращалась к классической древности как образцу этого красноречия. Вроде бы далеко от богословия, но теологическим победам доктора Мартина Лютера над католическими догмами предшествовали филологические победы Лоренцо Валлы, который исключительно с помощью филологического анализа доказал подложность так называемой «дарственной Константина», что нанесло непоправимый урон авторитету папы как светского властителя. Его же перевод Нового Завета с оригинального греческого текста выявил серьезные недостатки общераспространенного латинского перевода, Вульгаты, что обрушило целый ряд католических вероучительных положений, опрометчиво обоснованных, как выяснилось, неточно переведенными терминами и оборотами речи.

Что на Западе, что на Востоке, казалось бы, узкоспециальные филологические действия в определенном религиозном и историческом контексте приводили к далеко идущим последствиям. Поэтому глубочайшее и разностороннее исследование феномена Максима Грека, без сомнения, обогащает современную науку и совершенно справедливым представляется выбор автором филологического подхода к данной проблематике.

Архиепископ Владивостокский и Приморский Вениамин,

кандидат богословия, заведующий кафедрой теологии и религиоведения ДВГУ

О чём речь?

Тезисное изложение предстоящих глав

Общеизвестно, что после своего крещения Русь традиционно входила в сферу влияния Византии, которая оказалась и родоначальницей «второго южнославянского влияния», наложившего глубокий отпечаток на миросозерцание русских книжников и русское сознание в целом. С другой стороны – существенны примеры литературного влияния домонгольской Руси на южных славян, и это говорит о том, что славянский православный мир вместе с Византией составлял многонациональную религиозную и культурную общность, сознающую своё единство.

Расцветом русского «средневековья» (на фоне зарождающегося кризиса религиозного мироощущения) стал период конца XV – середины XVI вв., отразившийся в «практической словесности» Максима Грека. В частности, отметим, что Святогорец первым среди мыслителей русского «средневековья» показал пример научного истолкования текста. Отсюда: Максим Грек есть фигура узловая в русской «средневековой» культуре, писатель, мыслящий, несмотря на глубоко осознанную «православную ортодоксальность», вполне «европейскими» категориями.

Далее мы обратим внимание на то, что падение активной жизни Византии оказало неоценимое положительное влияние на Запад, осветим вопрос влияния идей Савонаролы на взгляды Михаила Триволиса (в скором времени – Максима Грека), а также вопрос иночества последнего в Сан-Марко и на Афоне. Подчеркнем уникальность Максима Грека в истории не только русской, но и всей европейской культуры, ведь живую ткань своего жизненного поиска, своего пути Греция – Италия – Афон – Московская воплотил в столь желанный и чаемый нами диалог и синтез культур.

Мы увидим, что основным мотивом приглашения Святогорца на Русь была глубоко осознанная Москвою потребность сделать новые переводы церковных книг, правильно поставить дело исправления уже имеющихся русских книг, служебных и духовных. В связи с вышеозначенными вопросами осветим проблематику «сакральности восприятия» Священных текстов и толкования оных.

Далее мы напомним, что вопрос исправления Священных и церковных книг – не только литературный, но и общегосударственный для того времени, если иметь в виду практическое его значение в борьбе с ересями. Ознакомимся с проблематикой существования библиотеки Василия III, а также историей перевода Максимом Греком «Толковой псалтири»; осветим роль Святогорца как первого русского филолога в становлении славянского книгопечатания. Обратим внимание на теорию перевода, с которой Максим Грек подходил к переводческой практике; увидим, что немаловажный аспект переводческой теории Максима Грека – национальный, народный, направленный уже против «второго южнославянского влияния».

Особый разговор предстоит о причинах и последствиях его многолетнего заточения в Волоколамском и Тверском Отроче монастырях. Так «филологической» проблематичности обвинения сопутствовала претензия к Максиму, состоящая в том, что он «о поставлении митрополитов развращал множество народа». Однако заметим, что проблема статуса Русской Церкви была решена в 1589 г. по модели, близкой той, которую задолго до сего предлагал Святогорец. Обратим внимание, что признание Максимом обвинений в нестяжательских убеждениях весьма показательно для его социального учения.

Мы увидим, что приговор Максиму Греку не соответствовал тяжести предъявленных ему обвинений, однако отметим, казалось бы, парадоксальный факт: многие оригинальные произведения Святогорца, ставшие классикой древнерусской литературы, написаны именно в годы заточения. Преподобный Максим постулировал идеи, совершенно новые в истории русской общественной мысли, свидетельствующие о зарождении авторского самосознания, а именно: мысли о самоценности литературного дарования и литературного труда.

Максим Грек был одним из образованнейших православных писателей своего времени, и потому гонения на него оказывали мертвящее влияние на развитие русской религиозной мысли и книжной культуры в целом. Тем более – если учитывать реальную опасность экспансии западного рационализма и отсутствие филологической практики как необходимого средства борьбы против ересей.

Общим стержнем для всех ересей исследуемой эпохи был воинствующий рационализм. Именно в ересях берут своё начало процесс секуляризации и кризис религиозного сознания, о которых и стремился поведать Максим Грек в своих духовных прозрениях.

Далее мы исследуем явление ереси жидовствующих как первого русского диссидентства и представим оценку данного явления литературой эпохи. Отметим, что, по сути, это была настоятельная рационализация христианского сознания, приправленная элементами иудейских верований и воззрений. Наряду с трудами архиепископа Геннадия по переводу Священного Писания укажем на работы жидовствующих, стремившихся внести нечто «свое новое» даже в литературу сугубо церковную; обратим внимание на то, что это течение во многом является источным материалом для дальнейших ересей, и – в перспективе – нигилизма и атеизма как таковых.

Максим Грек ставит точки над «i» в деле опровержения означенной ереси. Он пишет «рецензию» на «Главы Самуила евреянина, переведенные с латинскаго на русский язык Николаем немчином» [2, 23-28]. Это жанр «возражения», в котором постулируется не своеволие пытливого ratio, но свобода духа, смирившегося в Господе непостижимостью Его Промысла.

Литература же «Новая», «прогрессистская», расщепляя и фрагментируя соборное сознание на отдельные индивидуумы, уже в начале XVI в. постепенно выходит на путь одностороннего сообщения с прагматически секуляризирующимся Западом, горький урок которого Максим Грек прошел много ранее того, что пришлось пройти стране и русской книжности, в контексте которых Святогорцу предстояло повторить судьбу многих пророков, опередивших «дух времени» и потому (отчасти) оказавшихся «вне зоны досягаемости» для слуха и разумения многих современников.

Далее попытаемся определить роль и место Максима Грека в вопросе противостояния осифлян и нестяжателей. Отметим, что прав исследователь русской книжности , когда говорит о том, что рационализм был общим признаком времени падения средневекового миросозерцания, предвестником «нового» [119, 395]; однако сопряжение рационализма с учением нестяжателей, в частности, – Нила Сорского – на наш взгляд не имеет под собой почвы.

Особо заострим внимание на проблематике монастырского землевладения, которая обсуждается, конечно же, прежде всего в рамках литературы. Отметим, что споры между осифлянами и нестяжателями отразили перемены в отношении русского духовенства к византийскому наследию. Нил Сорский и его последователи крепче держались за византийскую традицию. В общинножительстве же осифлян явилось много невизантийских черт: монашескую жизнь Иосиф Волоцкий рассматривал, прежде всего, как некое социальное служение. Однако и Вассиан Патрикеев, возглавивший движение нестяжательства после смерти Нила Сорского, придавал аскетическому обету сугубо социальное звучание.

Максим Грек предложил иной способ разрешения противоречий: он познакомил Вассиана с приемами филологической критики текста. Таким образом обнаружилось, что упоминание в церковных документах монастырских сёл появилось на каком-то этапе славянской традиции, в оригинальном греческом тексте оно отсутствовало.

Необходимо отметим, что Максим Грек в своем собрании сочинений отводит большое место главам, посвященным религиозной полемике в защиту Православия. Однако он отвергал идею о «порушении» греческого Православия под властью турок (а также в связи с подписанием Византией Флорентийской унии), и отстаивал мысль о неоскверняемой (вечной) чистоте греческой Церкви.

Мысль же о преемстве русского Православия после падения Византии всё более утверждается в сознании церковных и государственных мужей. Старец псковского Елеазарова монастыря Филофей в послании Василию III сформулировал взгляд на Московскую державу как средоточие всего Православного мира: «Два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не бывать».

Как бы то ни было, -энциклопедистом, филологом и писателем, получившим в итальянских университетах глубокие и многосторонние познания в области богословия, а также философии, филологии и других светских наук. По замечанию , Максим «пытался обратить на пользу христианства ту эрудицию, какую он получил во время своего общения с гуманистами» [66, 209].

Ситуацию Максима Грека в России нельзя объяснить лишь отсутствием достаточных условий и предпосылок для восприятия его идей. Дело здесь в сложности взаимодействия культур, их диалога, который представляет собою не акт, а процесс – длительный и сложный; в нем возможны как достижения, так и срывы. Новые идеи, концепции, подходы, прежде чем быть широко воспринятыми на практике, могут в течение какого-то времени (иногда достаточно длительного) пребывать в звании еретических. Так произошло отчасти и с Максимом Святогорцем.

Подчеркнем главное: он был деятелем русской культуры, обогащая ее переводными трудами и создавая оригинальные сочинения, которые имели корни в древней христианской традиции и служили заботам и нуждам не только своей эпохи.

ВВЕДЕНИЕ

Древо русской литературы взросло на духовной почве Православного христианства; объектом её отражения (рефлексии) изначально был человек как микрокосм, его психология, возможность воссвязи («ре-лигия») или реальность разрыва с Творцом. Русская литература ставит человека перед реальным выбором между добром и злом, поднимает проблему противостояния таких полярных понятий, как гедонизм (апология наслажденчества) и сотериология (учение о спасении), что указывает на возможность её практического воздействия на мотивацию поведения, волю и мировоззрение человека.

Необходимо иметь в виду, что русская литература не только описывает реальные отношения между людьми, их поиски (или отвержение) Абсолютной Ценности (Бога) и возможности воссвязи с Ней, но и стремится обозначить определённый идеал этих отношений и возможностей. Русская литература как никакая другая не только отражает видимую реальность, но и намечает очертания должного упорядочивания микро - и макрокосма – человека и вселенной.

С этой спецификой обычно связаны некоторые трудности при восприятии и изучении русской литературы: возникает желание если не отторжения, то оспоривания её постулатов лишь на том основании, что она якобы мало совместима с реальной, текущей, всегда несовершенной жизнью, призыв к «реализму», «натурализму» и т. п. Здесь необходимо учитывать следующее: русская литература есть специфическая сфера культуры, в которой реализуется потребность человека в идеалах и ценностях; отсюда её близость, родство и сопоставимость с книжностью духовной.

При сопоставимости необходимо, однако, четкое разграничение таких понятий, как книжность духовная и книжность светская. Различие проявляет себя уже на уровне целей и устремлений, т. е. в сфере задач, изначально, онтологически, стоящих перед той и другой литературами. Здесь важно отметить разнонаправленность векторов служения: в первом случае – служение Абсолюту как Творцу, во втором – служение человеку как некоему абсолюту. Иными словами, есть необходимость говорить о функциональной центростремительности духовной литературы и центробежности литературы светской. Отсюда: если первая в сугубой соборности своей устремляется к стяжанию целостности мира в феномене Творца, то вторая в сугубой же своей раз-влекательности стремится к раздроблению, рассеянию, расточению и расщеплению этой целостности. Отметим, что функция «расщепительности» зачастую проявляет себя как чрезмерная художественность, как «любование» эстетическими эффектами, как пристальное внимание к деталям в ущерб целому.

Конечно же, категории «духовности» и «светскости» литературы на деле подобны сообщающимся сосудам. И точно так же, как духовное начало может размываться и нивелироваться началом мирским, так и мирское в свою очередь, растворяясь в духовном, тормозя мельтешение развлекательности, может вознестись при случае на, казалось бы, недосягаемую духовную высоту. Ближайшие примеры последнего – классические, столь знакомые нам образцы русской книжности девятнадцатого столетия, соединившие в себе крестообразно горизонталь светского, мирского начала с вертикалью начала духовного.

Русская литература – в отличие от многих проявлений словотворчества – одержима некоей обострённой рефлексией (буквально с латыни «reflexio» – «отражение», «обращение назад»). Иными словами, русская словесность изначально подвержена некоему духовному размышлению, исполненному смятения и сомнений, разрешение которых входит в её задачу; т. е. речь идёт о «религиозно-художественном анализе» определённых психических (душевных) состояний человека.

В феномене восприятия русской книжности мы можем быть свидетелями (и участниками) определённой метаморфозы, когда мирская душевность становится синонимом горней духовности, заменяя и, в конце концов, отменяя последнюю.

Речь идёт о тенденции к секуляризации («обмирщению») религиозного сознания человека, истоки которого на Руси возможно отыскать уже на рубеже XV-XVI столетий.

Секуляризация средневекового сознания напрямую связана с влиянием Реформации и других процессов, протекающих в это время в западном социуме. В общем-то, это относится ко многим сферам умственной жизнедеятельности человека, но наиболее обострённо и пронзительно ощущается именно в русской словесности, где – в исторической тысячелетней перспективе – рефлексия религиозная сменяется умозрительной, философической, на смену которой приходит рефлексия эмпирическая, чувственная. Как следствие – крест духовного и эстетического служения деформируется, упомянутая нами духовная вертикаль сжимается до точки, горизонталь же растекается необозримо.

Другими словами, уподобив запечатленную словесность некоему древу, можно представить постепенно ослабевающие духовные корни и донельзя разросшуюся эстетическую крону, в момент метафизической бури увлекающую к падению всё тысячелетнее древо.

В любом случае необходимо видеть, что русская запечатленная художественная словесность берёт своё начало в словесности духовной. Это – прежде всего – Священное Писание и Святотеческое Предание. Более того: мы должны отчетливо осознавать, что и самоё «изобретение» славянской азбуки Кириллом и Мефодием диктовалось задачей возможности чтения, прежде всего, духовной литературы.

Русская книжность эпохи, будучи по своим функциям и назначению духовной литературой, начинает претерпевать метаморфозы, связанные с процессом секуляризации сознания, являя нам симптомы кризиса средневекового (религиозного) мировосприятия. В контексте этой книжности и заключена попытка нашего исследования жизни, концепций и творений выдающегося русского писателя XVI в. Максима Грека.

В вышеозначенном аспекте указанный период развития русской литературы («московский» – по классификации [25, 422-424] исследован не столь пристально, как того заслуживает. В частности, важно понять, каким образом принятие Москвою духовного наследия Византии вступает в противоречие со всесторонней экспансией Запада, в какой мере Ренессанс, Реформация, географические открытия, зарождение капиталистических отношений и тому подобные явления оказали воздействие на «средневековое» сознание русских книжников.

Духовная целостность сознания человека русского «средневековья» зиждилась на концепции Бога как меры всех вещей; вокруг Него и через Него осмысливались все коренные вопросы человеческого существования. Византийское (и южно-славянское) влияние – фундамент этой концепции. Духовное проявление этого влияния связано – прежде всего – с именами Кирилла Белозерского, Нила Сорского, Максима Грека.

В дальнейшем мы -14; тельство Дальневосточного университета, 2006 - С. проследим, каким образом бытийное миропонимание постепенно уступает место бытовому с его нарождающейся конкретикой и пристальным вниманием к деталям – в ущерб Целому, охватить которое внутренним своим взором бытовое сознание было уже не в силах, ибо центр созерцания перенесён был из духовной сферы на глазной хрусталик. [150, 190]*

Процесс обмирщения (секуляризации) религиозного сознания, напрямую связан с влиянием процессов, характерных, как уже было сказано, прежде всего, для западного мировосприятия. Анализируя тексты, мы сможем понять, какими путями дух «мирского» антропоцентризма (в противовес христианскому теоцентризму), заполонив весь XVI в. религиозными и социальными катаклизмами, проникал на «Святую Русь». В связи с этим одним из важнейших аспектов нашего исследования является изучение ересей (стригольники, жидовствующие) как индивидуализированного бунтарства, нашедшего отражение в литературе исследуемого периода.

Максим Грек в данной ситуации фигура узловая, многозначная. Грек по рождению, православный по крещению, воспитанию и мировоззрению, «гуманист» по образованию, он вместил в себя все противоречия эпохи, став, в определённом смысле, жертвой этих противоречий. Противостояние осифлян и нестяжателей, споры о переводах и исправлениях богослужебных книг, завершившиеся в конце концов церковным «расколом», многолетнее заточение Максима Грека в застенках родных православных монастырей – всё это не мёртвая буква «истории литературы» Московской Руси, но живое её свидетельство, заключённое в феномене личности и писаний преподобного Максима-Святогорца. Именно потому одной из важнейших наших целей является исследование творчества преподобного Максима Грека как феномена целостностности русского «средневекового» сознания, в котором гармонично сочетались Православная вера с западноевропейской пытливостью ума.

Литературная деятельность Максима Грека многогранна: переводы на русский язык с греческого и латыни, исправления уже существующих переводов, публицистика (послания, обличения, увещевания), теоретические разработки поэтики церковно-славянской гимнографии, в которой он преуспел и как практик (назовем здесь наиболее выдающееся произведение этого жанра – «Канон Божественному и покланяемому Пресвятому Духу Параклиту») [3, 192-205]. Исключительное место в литературной деятельности Максима Святогорца занимают переводы, среди которых на первом месте стоят книги Священного Писания и толкования на них, затем – сочинения древних церковных авторов: Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста; многое также перевел Максим Грек из сборника житий святых Симеона Метафраста и из византийской энциклопедии X в. – Лексикона Свиды [16, 5-6; 17, 275-289; 18, 119-125; 19, 257-285].

Немалая часть наследия Максима Грека – исправление уже существовавших переводов, в том числе богослужебных книг. Как отмечает [114, 92], свою практику «книжной справы» ученый Святогорец обосновал в специальных сочинениях («Слово отвещательно о исправлении книг русских; здесь и противу говорящих, что плоть Господня по Воскресении из мертвых стала неописуема», «Слово отвещательно о книжной справе, написанное скудоумным иноком Максимом Святогорцем» [3, 39-60]), которые, кроме того, должны были опровергнуть возводимые на него обвинения в «порче книг».

Развернутое обоснование Максимом Греком своих принципов перевода позволило С. Матхаузеровой [82, 203-208] связать с его именем новую в Древней Руси – «грамматическую» теорию перевода. Максим Грек указывает на требования, которые должны предъявляться к тем, кто мнит себя знатоками греческого языка («О пришельцах философех» [3, 190-191]). К этой статье он приложил стихотворение «О том, како подобает входити во святыя Божия храмы» [3, 191], причем претендующему на роль учителя греческого языка предлагалось перевести его и определить размер.

Максим Грек является автором сочинения по ономастике – «Толкования именам по алфавиту», которое было по достоинству оценено и использовано составителями Азбуковников. В рукописях ученому греку приписывается также целый ряд статей по вопросам грамматики. Неслучайно Российская Академия наук в 1794 году при издании новой грамматики постановляет руководствоваться трудами и сочинениями Максима Грека.

Из оригинальных сочинений Максима Грека наибольший литературный интерес представляют его публицистические произведения, в частности, доказывающие недопустимость монастырского землевладения («Прение о твердом иноческом жительстве, где лица спорящие суть: Филоктимон и Актимон, то есть любостяжательный и нестяжательный» [1, 56-75], «Слово душеполезное зело внимающим ему. Беседует ум к душе» [1, 1-32] и др.); в качестве примера для подражания однажды указываются и западные нищенствующие монашеские ордены («Повесть страшна и достопаметна; здесь же и о совершенном иноческом жительстве» [3, 116-135], послание о францисканском и доминиканском орденах), что указывает на итальянское прошлое Святогорца: увлечение идеями Джироламо Савонаролы и двухлетнее католическое монашество в доминиканском монастыре Сан-Марко.

В других «Словах» и «Посланиях» Максим Грек раскрывает свои взгляды на государственную власть («Главы поучительны начальствующим правоверно» или «Послание к православным правителям об управлении и о том, чтобы они судили богоугодно и вместе милостиво» [1, 214-219], «Слово к начальствующему на земли» или «Послание к благоверному царю и великому князю всея России Иоанну Васильевичу» [1, 219-226], «Послание к царю Иоанну Васильевичу всея Руси» [1, 238-240] и др.). Его политическим идеалом является гармония между светской и духовной властями («симфония власти»); эта идея восходит к византийским теоретикам (Юстиниан, Агапит). Максим исходит из того, что властодержец необходимо должен прислушиваться к мнению своих советников и приближенных; образец правителя он видит в некоем идеальном образе Александра Македонского.

В публицистике Максима Грека особой известностью пользуется «Слово, пространне излагающе с жалостию нестроения и безчиния царей и властей последнего жития» [1, 203-214], написанное в смутный период после смерти Василия III и представляющее собой развернутую аллегорию. Россию символизирует здесь жена, сидящая при пути в черной одежде вдовицы, окруженная дикими зверями. Жена объясняет автору, что имя ее Василия (т. е. царство), и она плачет, потому что ею правят властолюбцы и славолюбцы, не пекущиеся о благе подданных.

С точки зрения Евангельского учения о Промышлении Божием принципиально важна для Максима Грека борьба против астрологии и веры «в фортуну» («О том, что Промыслом Божиим, а не звездами и кругом счастия устраивается человеческая судьба», «Слово противу тщащихся звездозрением предрицати о будущих и о самовластии человеком», т. е. «Против тех, которые усиливаются посредством рассматривания звезд предсказывать будущее, и о свободной воле человека», «Поучительное послание к некоторому князю о лживости звездочетства и утешительное для живущих в скорбях», «Послание к некоему иноку, бывшему во игуменех, о немецкой прелести, глаголемой фортуне, и о колесе ея», «Против Николая немчина обманщика и зведочетца» [2, 225-276], и др.). отстаивает свободу воли человека («самовластный дар») в рамках Божественного Промысла, ибо, по его мысли, свобода эта упраздняется зависимостью человеческой судьбы от звезд.

Не могли пройти мимо внимания Святогорца и всевозможные апокрифы, весьма популярные в средневековой Руси – Сказание Афродитиана, Луцидариус (последнему Максим Грек дает оценку в своем «Послании поучительном к некоторому мужу против ответов некоего латинского мудреца» [3, 149-156]), Апокриф о иерействе Иисуса Христа и др., а также разного рода суеверия. В «Слове обличительном, вкупе и развращательном, лживаго писаниа Афродитиана, персиянина зломудреннаго» [3, 81-82] Максим Грек выставляет канонически-патристические требования, которым должно удовлетворять истинное, неапокрифическое произведение: оно должно быть написано авторитетным церковным автором, должно согласовываться со Священным Писанием, и, наконец, в нем самом не должно быть противоречий и домыслов в отношении к канону (см., например, «Послание к некоторому другу, где объясняются некоторыя неудопонятныя изречения Священного Писания» [3, 3-14]).

Немалое место среди публицистического наследия Максима Грека занимают его сочинения, направленные против неправославных христиан – католиков, лютеран, армян-григориан – «Слово похвальное апостолам Петру и Павлу; здесь же и обличение против латинских трех больших ересей» [2, 100-121], «Против латинян о том, что следует ничего ни прибавлять, ни убавлять в Божественном исповедании непорочной христианской веры» [2, 134-191], «Против лютеран – слово о поклонении Святым Иконам» [2, 293-299], «Слово против армянского зловерия» [2, 93-100]) и адептов других религий: иудеев, магометан, эллинов-язычников («Слово на Рождество Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа; здесь же и против иудеев» [2, 13-21], «Совет собору православному против еврея Исаака волхва и обманщика», «Возражение против глав Самуила евреянина» [2, 21-28], «Слово обличительное против агарянскаго заблуждения и против измыслившаго его сквернаго пса Магомета», «Ответы христиан против агарян, хулящих нашу православную христианскую веру» [2, 38-93], «Слово обличительное против еллинскаго заблуждения» [2, 28-38]), характеризующие его как правоверного мыслителя-ортодокса. «Толерантность» же, ставшая ныне знаменем окончательно секуляризировавшегося миропонимания, проявлялась у Максима Грека, как то и должно, на «человеческом», житейском уровне: в несогласии, например, с казнью еретиков, постоянными призывами к милосердию со стороны властей предержащих и т. п.

Яростно выступает Максим Грек против полемиста «немчина» Николая Булева, подвизавшегося при великом князе Василия III в качестве придворного медика, который, следуя пресловутой Унии 1439 г., ратовал за соединение православной и католической церквей, бесспорно, под эгидой папы («Против лживаго сочинения Николая немчина о соединении православных с латинянами» [2, 121-134] и др.). Здесь, в призываниях придворного медика, мы может отметить зачатки современного «экуменизма», этого «религиозного эсперанто», как рукотворной, искусственной «религии», долженствующей споспешествовать (в лучшем случае) решению мирских задач, оставляя Небо вне сферы забот и видимости религиозного сознания.

Обращаясь к классическим памятникам византийской догматической публицистики [20], Максим Грек приводит всё новые и новые аргументы, доказывающие основные, на его взгляд, заблуждения католической церкви: учение об исхождении Святого Духа от Отца и от Сына (filioque), веру в чистилище, употребление опресноков – «латыньскыя три большия ереси» («Против Николая латинянина – слово об исхождении Святаго Духа» [2, 191-202]). К антилатинским произведениям афонского инока (в особенности к его «Слову на латинов») не раз обращались западнорусские полемисты 2-й половины XVI–XVII вв.

Велико также эпистолярное наследие Максима Грека, причем, – как замечает , – в его посланиях сказывается знакомство с византийской теорией письма [21]. До нас дошли послания Святогорца как к высокопоставленным особам – Василию III, Ивану Грозному, митрополитам Даниилу и Макарию («Нравоучительныя наставления для владеющих над истинноверующими» [1, 99-107], «Послание к преосвященнейщему Макарию, митрополиту всея Руси», «Послание о примирении к бывшему митрополиту Даниилу, уже изверженному» [1, 226-238], – так и неизвестным по имени инокам послания, в которых он просит о помощи, сам предлагает советы и утешения, истолковывает разные понятия церковного и светского обихода («Поучение для монашествующих о прохождении иноческой жизни и о значении великой схимы», «Послание к некоторому желающему отречься от мира и идти во иночество, но медлящему…» [1, 140-147]).