Последний византиец русской книжности (стр. 7 )

Здесь необходимо иметь в виду, что в восточно-христианской традиции «предписывалось» неформальное усвоение внутренней логики, интуиции, последовательности развития святоотеческой мысли (т. е. «попускалась» свобода мышления в рамках догмата). Более того, не отвергалась полностью и возможность ереси – в силу человеческой ограниченности в сравнении с безграничностью Творца; полным же еретиком почитался один лишь дьявол.

Младший современник о. Павел Флоренский точно определяет ересь как «злое само-утверждение», как рассудочную (! – Ю. К.) односторонность, утверждающую себя как всё: «Желая только себя, в своем «здесь» и «теперь», злое само-утверждение негостеприимно запирается ото всего, что не есть оно; но, стремясь к само-божеству, оно даже себе самому не остается подобным и рассыпается, и разлагается, и дробится во внутренней борьбе» [130, 171].

Отсюда: ересь есть расщепление целостности миро - и бого-восприятия, а это – одна из главных проблем, постулируемая современной философией, мыслящей отнюдь не из-под пяты злополучного богословия; проблема эта озвучивается ныне как необходимость преодоления фрагментарности человеческого сознания.

Итак, – по – в XIV веке в Западной Европе церковная литература сводится к богословской схоластике. Такое положение дел загоняет человеческий ум в тупик, далее которого идти нельзя, но в котором и остаться нельзя: необходим выход. Выход секуляризирующееся сознание находит всё в той же «рассудочной односторонности, утверждающей себя как всё», в сугубом и всепоглощающем рационализме, логическим завершением которого в XVI в. явилось Лютерово отречение, «благодаря» которому непревзойденная логика рационализма становится одним из главных движителей и катализатором глобального процесса секуляризации сознания.

Этому вопросу – по сути – чуть ли не тысяча лет (если условной точкой отсчета брать официальное «разделение» Церкви в 1054 г). Наиболее остро вопрос встаёт со второй половины XV столетия, когда «время с цепи сорвалось»: крушение Византии, кругосветные путешествия, открытие Колумбом Америки, лютеровская Реформация, раздробившая и без того нецелое христианство Запада, породив кровавые религиозные («крестьянские») войны и споспешествуя зарождению буржуазных отношений, когда «овцы съели людей», когда Томас Мор был лишен канцлерского звания, оклеветан и обезглавлен, успев, однако, издать свою «Утопию» (в 1515 г.), посвящённую Эразму Роттердамскому, который в одном из посланий к Лютеру (от 8 мая 1524 г.) писал (считая, между прочим, что «христианская вера, по-видимому, сродни некоему виду глупости и с мудростью совершенно несовместна»): «Я читал кое-что из написанного тобой и чрезвычайно опасаюсь, не дурачит ли тебя как-нибудь сатана? С другой стороны, меня это настолько тревожит, что хорошо бы моему страху оказаться ложным!.. До сих пор я судил о деле Евангелия вернее, чем многие, которые похваляются именем Евангелия. Я вижу, что под этим предлогом появляется много беспутных и мятежных людей, вижу, что гибнут благородные науки и просвещение, вижу, что рвутся дружеские связи, опасаюсь, как бы не начался кровопролитный бунт… Если ты хочешь научить всех твоей вере, которая есть у тебя, подумай, почему же ты с трудом терпишь, когда с тобой говорят научения ради?» (Здесь Эразм, не будучи «штатным» богословом, мыслит вполне в Евангелическом контексте и почти дословно использует посыл апостола Павла из его Послания к Римлянам: «Как же ты, уча другого, не учишь себя самого?», –Далее Эразм сетует, что последователи Лютера «наполняют мир безумными книжонками, которыми намерены обесценить труд древних ортодоксов» (курсив мой – Ю. К.) [146, 591].

Для вящей иллюстративности напомним, что современниками Максима Грека в той или иной степени были Леонардо, Рабле, Сервантес; что Микельанджело умер, а Шекспир и Галлилей родились в год, когда Иван Грозный замыслил опричнину; что империя Карла V, умершего в тот же год (1555), что и Максим Грек, охватывала Испанию, Германию, Нидерланды, Италию, Южную Америку, а Речь Посполитая – Польшу, Литву, Белоруссию, Украину, владея (до 1514 года) Смоленском и претендуя на Москву; что именно тогда в Европу была завезена канарейка, и прочая, прочая, прочая…

Нелишне напомнить, что в том же 1555 году в Венеции вышло первое печатное издание «Божественной комедии» Данте, который столь мощно, хотя отчасти и по-донкихотски, боролся против власти стяжателей в Римской Церкви. Инвективы Данте против развращенных пап, прелатов и монахов, против отпущения грехов за деньги имели в XVI в. необычайный успех у протестантствующих рационалистов.

Отметим, что немецкий социолог, историк, экономист Макс Вебер в своих исследованиях усматривает связь между этическим кодексом протестантских верований и духом капиталистического хозяйствования и обра­за жизни. Он одним из первых указал на связь между Реформацией и воз­никновением капитализма. Главная же мысль в рассуждениях Вебера за­ключается в том, что «минимализация догматики и ритуала, рационализация жизни ведут, в конечном счете, вообще к освобождению от Бога» (курсив мой – Ю. К.) [29, 28-58]. Здесь-то, в «респектабельных ересях», и берут своё начало секуляризация и кризис религиозного сознания За­пада, о которых и стремился поведать Святогорец в своих духовных прозрениях.

Максим Грек едва ли не первым из мыслителей, пишущих по-русски, глубоко осознал до поры до времени потаённую пагубу результатов сугубо рационалистического мировосприятия, как бы предвидя и «философский механицизм» Декарта, и «христианство без Христа» Огюста Конта, и всевозможные «игры в бисер» (Г. Гессе) изощрённых интеллектуалов, камнем преткновения для которых всегда была и остаётся «Троица единосущная и нераздельная, единица триипостасная и соприсносущная», о которой о. Павел Флоренский сказал, что это единственная «схема» (символ), обещающая разрешить некое Spoch – «интеллектуальное остолбенение», духовную энтропию. «Если только вообще можно удовлетворить вопросу скепсиса», – добавляет он [130, 51].

Так невольный последователь въедливого Секста Эмпирика и добродушно-ироничного Монтеня, блестящий интеллектуал и умница, наш современник аргентинец Хорхе Луис Борхес, воспитанный одинаково строго и в католической вере (матерью), и в ядовито-саркастическом атеизме (отцом), настойчиво выстраивает бесконечные лабиринты иронической гордыни, зиждущейся, как сказал бы философ, на непонимании закованности своего сознания в зле, трагизме и бренности существования.

Рассуждая о феномене Святой Троицы, Борхес пишет: «Внезапную идею объединить в одно целое Отца, Сына и призрак можно счесть интеллектуальным извращением, она как чудище из ночного кошмара: сплетение трёх фигур – это какой-то интеллектуальный ужас, некая заарканенная вечность, уловленная при помощи двух повешенных друг против друга зеркал». И – далее (что весьма важно в нашем рассуждении): «Идея соединения трёх лиц в одном, взятая сама по себе, отдельно от концепции искупления (курсив мой – Ю. К.), должна показаться странной (а что заставляет брать «идею» отдельно от «концепции»? – спросим мы, – Ю. К.). Нетрудно понять, – вполне резонно замечает Борхес, – что отказ от троичности […] превращает Иисуса из вечного мерила нашей веры в какого-то случайного посланца Господа, некий исторический факт, которого могло и не быть» [15, 76-94]. То есть, по апостолу Павлу, «…если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков» (I Кор. 15.19).

Максим Грек, уже тогда провидя подобное «рассеяние и расточение» в умах и душах, искушаемых рациональной пытливостью, сполна «неразумно» обмолвился в «Каноне Божественному и покланяемому Пресвятому Духу Параклиту», утверждая и воспевая Святую Троицу: «Великаго воистину молчания достойна суть вся твоя таинства: трилицствуеши бо в едином существе и, соединяема, пребываеши несмесна… Весь цел Сын, веруем, есть во Отце существенне и Дух; от него бо аки от единаго начала соприсносущне оба сияют, и пребывают о себе в живоначальных ипостасях своих» [3, 198].

«Философы своим рацонализмом отняли у человека милосердие и этим усугубили болезнь, которую обещали излечить», – некогда сетовал Лактанций [27, 27]. «Смотрите, братия, – наставляет апостол Павел, – чтобы кто не увлёк вас философиею и пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу; ибо в Нём обитает вся полнота Божества телесно, и вы имеете полноту в Нём» (Кол. 2.8.).

Максим Грек, в отличие от многих своих и наших современников, памятуя наставление апостола Павла, сумел отсечь в юном сердце своем терпкий искус философического «блудомыслия» и возвратился в лоно ортодоксального вероучения, способного воспринимать мир «целиком и сразу», «посрамив и преобидев» в своих творениях «торжество формального разума человека над всем, что внутри и вне его находится, – чистого, голого разума, на себе самом основанного, выше себя и вне себя ничего не признающего» [64, 145]. Это не развенчание ума как такового, но – лишь здравая оценка его возможностей.

Говоря о соприкосновении русского «средневекового» сознания с отзвуками иной, именно западной культуры, мы не вправе обойти стороной проблему взаимоотношений между Римом и Константинополем в XI – XII вв., когда эти отношения вылились в открытый церковный разрыв 1054 года, который было бы правильнее назвать отделением церкви от Церкви.

Римская церковь, отделившись от Православия (а не наоборот, как принято считать в «ку­льтурном» обиходе), сама через несколько веков пожнёт пагубу фрагмен­тации и центробежного расщепления, породив всевозможное протестантст­во, которое, в свою очередь, как всякая часть, возомнившая себя целым, будет дробиться до бесконечности («Царство, разделившеся на ся, не устоит», – Мк.

Еще раз напомним, что – по мысли о. Павла Флоренского – всякая ересь, даже мистическая, есть рассудочная односторонность, утверждающая себя как всё. И, к слову сказать, вполне возможно, если бы Мартин Лютер в своём яростном неприятии Римской Церкви обратил свой взор к Православию, он не стал бы изобретать велосипеда [151, 31-32]. Более того: еще в начале 1519 г. Лютер на известном Лейпцигском диспуте резко осудил точку зрения Д. Эка, согласно которой «отделение от Рима» отвратило православных от истинной веры и ныне они прокляты: «Нельзя сказать ничего более отвратительного, чем это кощунство», – заявил тогда Лютер. [62, 449]

Христианство есть крест распятия этого мира, и тем, кто противится этому распятию, сеющим «ради собственной греховной плоти» (Гал. 6.8), уготована, как мы знаем, за пределами этого мира «тьма кромешная».

Западное христианство последовательно, хотя и неприметно (как неприметно движение часовой стрелки) отвергалось этого распятия – и в силу пытливости рационального ума, и в силу религиозно-политических амбиций. И, скажем, начиная с «filioque», этой самодеятельной вставки в Символ веры, до «непогрешимости папы» явственно прослеживается человеческое («гуманистическое») противление Господу и Его заповедям. Так что можно «ничтоже сумняшеся» сказать, что Римская церковь не только породила (в XVI веке), но и «изобрела» протестантство на Толедском Соборе – почти десятью веками ранее. Лютеровский же взрыв протеста, выплеснувший вместе с водой и ребёнка – Божественную преемственность, идущую от апостолов и Самого Христа, – вполне укладывается в русло католической «самостийности». [152, 248]

Экспансия духовной секуляризации не могла не затронуть и «Святую Русь», в лоне которой – волей-неволей – пребывал и творил Святогорец. Его опыт двухлетнего католического монашества (напомним, что в 1502 году под влиянием проповедей принял постриг в доминиканском монастыре Сан-Марко), его знакомство и общение с кругом Пико делла Мирандола, автором «Речи о достоинстве человека», тщательное изучение латинских «текстов», подвигали его «наставничествовать», когда речь заходила об истинности и чистоте христианской веры. Отсюда – множественность его «Посланий» и обличений, которые можно было бы купно поименовать как «Слово на латинов».

«Понять сказанное, – пишет Максим Грек в XII-м Слове «Против латинян...», – может кто-либо не в другом каком месте, а побывав в самом пресловутом Риме, где и увидит беззаконные действия тех, которые возвышаются гордостию и хвалятся держать апостольские места, – там увидит он все их безобразия, достойныя всякого отвращения. Но источник и основание всех зол есть нововведение относительно Святаго Духа, от чего вошло и всё остальное зло» [2, 137].

Это «безначально длящееся» творение Максим начал задолго до ареста в Симоновом монастыре и пестовал сию скорбную «тему» до конца дней своих, «чтобы мы свои мысленные очи, то есть ум, всегда с прилежным вниманием имели устремленными к Самому Создавшему нас Преблагому Богу, если действительно желаем сделать души наши плодоносными», – наставничествует Максим Грек в «Слове о хранении ума» [3, 180].

Итак, «Киевский период» не выработал практических мер, которые ограждали бы православное сознание от католической экспансии. Московская Русь делает в этом отношении шаг вперед, хотя в культурном отношении это можно представить и как «шаг назад», ежели религиозную целостность сознания воспринимать как фрагмент культуры, а не наоборот, как то и должно мыслить. Но при всём отрицательном отношении к Западу, к латинянам, западное влияние не могло быть устранено из самоей жизни, по сути своей подверженной духу времени.

Литва и Киев между тем уже испытывали мощное целенаправленное влияние католического Запада, отношения же Москвы с Византией, как уже сказано, всё более слабели. Западное влияние, прежде всего, ощущалось в Псковско-Новгородской области, которая издавна находилась в экономических и – отчасти – культурных отношениях с Западом. Поэтому, когда западное влияние в культуре и литературе стало заметно ощущаться на Руси, именно Новгород явился проводником этого западного течения.

Внешним толчком к началу изменения сознания можно считать брожение умов, имевшее место в Московской Руси под влиянием «черной смерти» (чумы), которая объяла Западную Европу в 50-х гг. XIV века, вызвав страшные опустошения и потрясения самих основ жизни.

Ежели ранее смерть представлялась человеку как естественный переход в иной мир, в жизнь вечную, то теперь, «благодаря» сосредоточенному вниманию к человеку «ниже сердца», секуляризирующемуся сознанию этот предел предстает в антропоморфном образе загробного пугала в черном капюшоне и с косой в руках. Вулканический гул ужаса пред осознанием конечности бытия получает через четыре столетия свою рельефную отливку у : «Едва увидел я сей свет, // Уже зубами смерть скрежещет, // Как молнией, косою блещет // И дни мои, как злак, сечет» [41, 29-31]. То есть, происходит постепенная метаморфоза сотериологического сознания и отношения к смерти на эвдемонически-гедонистическое: здесь и студенческое «Gaudeamus igitur!», и простонародное «Однова живём!», и нынешнее рекламно-завлекательное «Бери от жизни всё!» с их судорожно-восклицательной интонацией.

Формирование образа смерти, по мнению французского историка и демографа Филиппа Арьеса [9], восходит к раннему средневековью. В коллективном сознании существовала установка в отношении к смерти как к обыденному явлению, которое не внушало особых страхов. Смерть в раннем средневековье была вещью весьма простой; описывалась в словах, простота которых контрастировала с эмоциональностью контекста. Сожаление о жизни эмоционально слабо, близкая смерть принималась спокойно и просто.

Современной секуляризировавшейся цивилизации присуще отвержение (отрицание) смерти как явления онтологического порядка (тургеневский Базаров: «Умру – лопух вырастет»), что до крайности обедняет и сужает само явление жизни, низводит ее восприятие до иллюзорно-виртуального уровня. М. Хайдеггер, например, считал смерть куда большим явлением, чем жизнь, ибо она, смерть, и делает жизнь жизнью, персонифицирует ее. По Хайдеггеру, наше бытие – есть «бытие к смерти» [135].

Преодоление (постижение) смерти возможно лишь на религиозном пути. Однако «преодоления» смерти Хайдеггер, конечно же, не обещает: если есть преодоление, то нет «самости» бытия, есть «несобственное» анонимное существование, то, что христианин назвал бы «богорастворимостью», а буддист – уходом в нирвану. То, что для Хайдеггера было умозрительным анализом, онтологическим чертежом Homo sapiens, исследованием «образа бытия», для Сартра [106, 207-228] и некоторых других экзистенциалистов являлось болью, сгустком нервов, отчаянием. Философские течения и школы XX века понятие смерти накрепко связали с понятием времени. Если бы мы ежедневно (cotidie) помнили, что умрем (античное «memento mori!»), вся жизнь наша получила бы иное назначение и смысл (перспектива в вечность).

Весьма показателен в этом отношении «Декамерон», в котором современник «черной смерти» Джованни Боккаччо проповедует полное раскрепощение желаний и страстей: страшась смерти, люди гнали от себя этот страх посредством рационального отрицания загробного существования. Именно тогда особенно резко со стороны представителей еще не замутненного религиозного сознания прозвучала критика Римской Церкви как отступившей от чистоты первоначального христианства, забывшей в угоду «миру» заветы Христа. Эта «критика» настоятельно призывала вернуться к идеям первоначального христианства, ко временам апостольским, чем и было привлечено сердечное внимание еще не окрепшего ума Михаила Триволиса – будущего Максима Грека – к проповедям Савонаролы.

Западное миросозерцание во многом (или отчасти) перестраивалось под влиянием «черной смерти»: сознание становилось, если следовать прогрессистко-позитивистской концепции, «реалистическим»; рациональное начало заявляет о своем праве – покуда еще – наравне с верой быть руководителем жизни.

На Руси «черная смерть» появляется с Запада, двигаясь по путям сообщения с Западом, и прежде всего, как сказано выше, в Новгороде и Пскове.

«В лето 935 (т. е. 6935 г. от Сотворения мира – 1427 г. от Р. Х; разница с Европой – сто лет!) мор бысть велик по всей земли Русской: мерли прыщом; кому умереть, у того прыщ синь, а кому живу быть – ино прыщ черлен». Или – «Сице бысть знамение тоя смерти: харкнет кровию человек и до трех ден быв умрет» [120, 344].

Только что «смерть» начала ослабевать, как была отмечена в Новгороде и в Москве ересь стригольников. Первое упоминание о ней относится еще к 1375 году. Сам термин «стригольник», вероятнее всего, от «стрекало» [бич, также шпора]; «стрекать» – бить, колотить, рвать, раздирать (у Максима Грека в «Каноне Божественному и Покланяемому Пресвятому Духу Параклиту» /Песнь 6. Ирмос/ – «Юности гнусными стрекании на мя вооружився скверный всяким образом, теми душу мою и живот весь осквернил есть: но Параклите преблагий, плодъми покаяния исцели мя» [3, 98]).

Наши стригольники признавали из таинств лишь покаяние, и то не священнику, как недостойному, а земле. И здесь вполне уместно обратиться к Иоанну Златоусту, которого, как и всё Священное Предание, стригольники отрицали еще за полтора столетия до Лютеровского sola fide.

Иоанн Златоуст в «Беседе на Евангелие от Иоанна» по поводу «недостоинства» пастырей говорит: «Пусть жизнь священника будет самая порочная: но если ты внимателен к самому себе, то не потерпишь никакого вреда в том, что ему вверено от Бога». И – далее: «Всё, что вверено священнику, есть единственно дар Божий, и сколько бы ни преувеличивало человеческое любомудрие, оно всегда будет ниже той благодати» [51, 57].

В пользу сближения стригольничества с западным рационализмом говорит, прежде всего, то, что ересь явилась как раз в Новгороде и Пскове, то есть именно там, где впервые явилась и «черная смерть», занесенная сюда с Запада. Характер ереси, был, конечно же, противоцерковный. Кончилась чума, и ересь постепенно исчезла, но еще в первой половине XV в. встречаются упоминания о стригольниках. Однако «свято место пусто не бывает», и на смену одной ереси заступает другая.

Ересь жидовствующих, о которой подробно – в следующем параграфе, являет себя на Руси с 70-х гг. XV столетия, неся в себе сугубо рационалистический характер и резко отрицательное отношение к церковной традиции.

Итак, несмотря на то, что каждый бубенчик на колпаке русского протестантства упивался собственным звоном, общим стержнем для всех ересей исследуемой эпохи был воинствующий рационализм. Рационалисты требовали прав для любопытствующего интеллекта; их не удовлетворяла традиционная христианская постановка вопроса «Афины – Иерусалим»; различия между Восточным и Западным мировосприятием они не видели, не хотели, да и не могли видеть.

В наивысших всплесках перманентно длящегося акта веры различия и впрямь стирались. К примеру, католический монах Фома Кемпийский, мысля зачастую вполне православно, еще в начале XV в. призывал (от имени Самого Христа!) подчинить разум свой святой вере: «Оставь же, сын Мой, любопытство и не пытайся судить о том, что превыше твоего разумения» [133, 354].

«Хотя и говорится, что ум человеческий создан по образу и подобию Божию, однако на деле ничем он не отличается от воска и бумаги. Как на этих, кто какие хочет, такие и пишет письмена, так и человеческий ум: к каким обычаям и учениям приучишь его, или добрым, или злым, в тех же до конца пребывает и охотно принимает их» – пишет Максим Грек в своих «Главах поучительных к начальствующим правоверно» [38, 179].

Уже в наше время А. Бергсон, «зацикливший» Целое на психологии человека, вполне разумеет, что познание истины заключается в её «переживании», «длении»; что, познавая, разум «забывает себя» и тем самым действует, организуя пространство и время «параллельного мира» [14, 273-301]. Хайдеггер ведёт речь о «вслушивании», о проницании Бытия через Любовь, через трепетное к нему отношение [36, 274], изобретая при этом всё тот же «философический велосипед» (см. для сравнения 13-ю главу 1-го Послания апостола Павла к Коринфянам).

Подобные посылы хоть в какой-то мере сближают западно-христианское воззрение на мир с Восточным (в том числе и Православным) путём «познания» как со-переживания и «неразделенности субъекта и объекта». «Мир на земле и в человеках благоволение» («Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение», – Лк., быть может, и стали бы действительностью, когда бы это «дление», это «переживание» Истины длилось и переживалось западным мирочувствованием не только лишь в папских энцикликах и протестантских «вскрытиях» Священного Писания.

Ныне становятся общим местом философические утверждения, что истина открывается целостному уму, что «целостный ум на себе не сосредоточен, он становится един с другим, приходит с ним в сердечное созвучие, и оттого ему открывается Целое…» [36, 274].

Повторимся: ум, возвысившийся над собою и, тем самым, умаливший себя, не станет блуждать в «герменевтическом круге», скользя по спине хтонического змея, держащего в зубах собственный хвост. Весьма представима степень интеллектуального сокрушения Бл. Августина, когда он мыслил о том, что для понимания Священного Писания необходимо в него верить, но для веры необходимо его понимание.

Апостол Павел озадачивает прямолинейный житейский ум таким, в общем-то, незамысловатым парадоксом: «Если кто из вас думает, что умен по канонам этого мира, то должен стать он “глупым”, чтобы сделаться воистину мудрым» (I Кор.

Схоластическая западная философия (и конечно же, богословие, современное Максиму Греку) «по причине логического начала в самом основании Церкви не могла иначе согласить противоречие веры и разума, как силою силлогизма, сделавшегося, таким образом, первым условием всякого убеждения. Сначала, естественно, этот же самый силлогизм доказывал веру против разума и подчинял ей разум силою разумных доводов. Но эта вера, логически доказанная и логически противопоставленная разуму, была уже не живая, но формальная вера, не вера, собственно, а только логическое отрицание разума. Потому в этот период схоластического развития католицизма именно по причине рациональности своей западная Церковь является врагом разума, угнетающим, убийственным, отчаянным врагом его», – писал «В ответ » [64, 148] один их первых православных «философов» , четыре столетия спустя «логически» оформляя духовные прозрения Максима Грека, уже тогда понимавшего, что разорвать этот заколдованный «герменевтический круг» возможно лишь глубоким смирением ума и сердечным приятием искупительной жертвы Христовой, освобождающими от интеллектуального рабства; приятием искупления, которое есть альфа и омега христианского вероучения; что христианство как таковое и есть религия Искупления.

III. § 8. Ересь жидовствующих как первое русское диссидентство:

литература эпохи - pro и contra

Ересь жидовствующих являет себя на Руси с 70-х гг. XV столетия, неся в себе сугубо рационалистический характер и резко отрицательное отношение к церковной традиции. Иосиф Волоцкий и новгородский архиепископ Геннадий не без основания считали еретиков прямо отступниками от христианства, уклонившимися в «жидовство» – иудейство; их обвиняли в том, что они навязывали православным «еврейскую веру», – отчасти талмудического, отчасти ветхозаветного порядка. Появление ереси связано с деятельностью евреев, активизировавшихся в то время в Московском государстве.

Кстати напомнить, что и сегодня мы можем наблюдать бурную, хотя во многом, конечно, и сумбурную попытку возрождения старой ереси под лозунгом «Каббала – наука XXI века». Автором и «пророком» «нового» «спасительного» учения является выходец из Витебска израильтянин Михаэль Лайтман, уже имеющий своих адептов во многих западных странах, прежде всего – в США, но главной целью новой каббалистической пропаганды является, конечно же, православная Россия. *

В 1470 году, в год рождения Михаила Триволиса (то бишь Максима Грека), в Новгород вместе с литовским князем Михаилом Олельковичем, внуком Ольгерда, является из Киева некий еврей Схария, за ним вскоре еще два еврея: Моисей и Самуил. После их ухода из Новгорода обнаружилось, что они «прельстили в жидовство» попа Дионисия, попа Александра, а эти, в свою очередь, многих, в том числе попа Ивана Максимова и отца его, попа Максима, и много других попов и дьяков, в том числе софийского (то есть новгородского храма св. Софии) протопопа Гавриила – всё лиц духовных, по преимуществу, людей сравнительно образованных. Таково свидетельство современника, полемиста против ереси, Иосифа Волоколамского. [100]

Еретики держали свое учение втайне; ересь обнаружилась случайно, потому что один поп, тайный еретик, Алексей стал говорить «нелепое», надругался над иконами. Говорили, что он держится того мнения, какого держатся евреи: будто бы Мессия не приходил еще, и Ветхий Завет есть единственно истинное откровение и по авторитету, несомненно, выше Нового. Дальнейшее расследование ереси привело Иосифа и Геннадия к раскрытию следующих положений жидовствующих:

1. истинный Бог есть один, Он не имеет ни Сына, ни Святого Духа, то есть, нет никакой Святой Троицы;

2. истинный Христос-Мессия еще не пришел, и когда придет, то наречется Сыном Божиим не по естеству, а по благодати, как Моисей, Давид и другие пророки;

3. Христос же, в которого веруют христиане, не есть Сын Божий, а простой человек, который распят был иудеями, умер и истлел в гробу;

4. поэтому должно содержать веру иудейскую как истинную. [100]

Таким образом, это было полное отрицание христианства, и жидовствующие в таком случае были даже не еретики, а прямые отступники в иудейство.

Кроме отрицания христианства как такового, жидовствующие увлекались тайными науками (астрологией, чародейством), усвоили некоторые обряды и богослужебные книги евреев. Кроме того, они не признавали института монашества, отрицали иконы (считая их идолами), мощи (это лишь мертвые кости); не признавали (в русле традиции саддукеев) загробной жизни, а потому и необходимости поминовения умерших. Еретики отрицали необходимость храмов (можно молиться и дома), духовенство (ибо оно на «мзде» поставлено). Наконец, требовали свободного права любому-каждому толковать Священное Писание (и еще раз вспомним историю апостола Филиппа и эфиопского «каженика», – Деян. 8.30-31), настаивали на примате человеческого разума («рассудка»): «разум самовластен, стесняет его (заграда ему) – вера» (великокняжеский дьяк Федор Курицын), – то есть признавали типичный принцип рационализма, вскоре непомерно развитый и косвенно «обоснованный» западным протестантством, и который уже в наши дни диакон-философ Андрей Кураев назовет «опьянением трезвостью».

По сути это была настоятельная рационализация христианского сознания, приправленная элементами иудейских верований и воззрений. Сами жидовствующие полагали, что о вере христианской мыслят правильнее, нежели представители Церкви.

В говорится, что не раз ночью уходил он из монастыря в еврейский квартал города для споров с иудеями о вере, видя в этом для искренне верующего христианина подвиг. [90, 26-46] Те, киевские, евреи были, по-видимому, евреи крымские, южные. Позднее, начиная с XV века, речь идет о евреях западных.

Теперешние русские евреи появились сначала в Литве и Польше, чему служили причиной события на Западе: в XII веке, во время крестовых походов, при подъеме религиозного чувства на Западе, негативное отношение к евреям усугубляется; захват же евреями «чистых» профессий – купеческих, докторских и др., – а главное – ростовщичество, – всё это возбуждало сильное недовольство против них, и с XII-XIII вв. история отмечает еврейские погромы в Западной Европе. Спасаясь от преследования, еврейство ищет новых мест для жизни и деятельности на востоке.

Когда началась полемика с жидовствующими, обнаружилось, что у представителей русского православного христианства не было полного собрания Священного Писания. Московская Русь до той поры пользовалась почти исключительно Священным Писанием в том объёме и составе, в каком было оно переведено еще Кириллом и Мефодием (эти тексты предназначались главным образом для чтения в церкви применительно к богослужению). Знакомство православного христианства Московской Руси с Ветхим Заветом ограничивалось Пятикнижием (реже Восьмикнижием) и другими немногими книгами Ветхого Завета. Главной же книгой, заменявшей отчасти все книги Ветхого Завета, была «Паримейник» – богослужебная выборка из Ветхого Завета; за ней следовал «Псалтырь», а затем уже Пятикнижие и Восьмикнижие и «Пророки толковые». Жидовствующие ссылались на такие книги Ветхого Завета, которые не были доступны московскому православному читателю, ибо их не было в славянском переводе, хотя они известны были ему по названиям из канона Священного Писания, из индексов «книг истинных».

Новгородский архиепископ Геннадий, решившись своими силами создать полный текст Библии, созывает переводчиков для немедленного перевода недостающих книг на славянский язык. Одновременно производится частичное исправление старых переводов путем сравнения их друг с другом, сверкой их с имеющимися иноземными текстами. Знания греческого языка среди русских, в тот момент не было, не было на Руси и греков, знавших хорошо по-славянски.

Старые тексты вначале сверяются между собой, затем сравниваются с латинскими, реже еврейскими, чаще немецкими при помощи русских людей, изучивших западные языки, людей западных, оказавшихся в России, а также самих жидовствующих, если Геннадию удавалось привлечь их на свою сторону. В конце концов, пестрый, зато полный по составу текст Ветхого Завета был изготовлен благодаря стараниям и энергии архиепископа Геннадия.

Как известно, текст нашего Священного Писания восходит к греческому оригиналу (а в случае с Ветхим Заветом – к Септуагинте, «переводу семидесяти»). Это обстоятельство требовало, чтобы лица, занявшиеся пересмотром книг Священного Писания, были знакомы с греческим языком и не были чужды филологических знаний. Подыскать таких лиц в XV в. было делом нелегким.

Результаты переводов и правления книг этой эпохи дошли до нашего времени в виде той самой «Геннадиевской Библии» в рукописи 1499 года. Таким образом в сердце России, чуждавшейся Запада как иноверного, еретического силою обстоятельств было внесено влияние Запада. Так возникал на Руси рационализм религиозный и «научный», возникал отчасти так же, как и в Западной Европе эпохи Возрождения.

«Почему же рациональное направление не принесло столь обильных, как на Западе, плодов на Руси?» – с сожалением вопрошает . А «потому, что у нас нечему было возрождаться», – резонно отвечает он [119, 358]. У нас не было античной (читай: языческой) литературы, не было прямой «родовой» связи с европейским восприятием античности и европейской культурой, возводимой на фундаменте сего «гуманистического» восприятия. И, конечно же, вполне закономерно, что «средневековое» религиозное сознание, византийское мироощущение на Руси проявлялось глубже и богаче, а главное – живительнее, нежели на Западе. «Для возрождения нужна была сравнительно высокая культура, а ее-то у нас и не было», – сетует [119, 358].

Ежели довести до логического конца мысль Сперанского, можно выстроить такую – гипотетическую для того времени и реальную для нынешней ситуации – цепочку метаморфозы, когда религия перерождается в культуру, а культура в свою очередь вырождается в цивилизацию*.

Весьма знаменательна фраза о том, почему «ересь жидовствующих несла в себе западное влияние». А потому, что «недовольство жизнью впервые было сформулировано на Западе» [119, 359] (курсив мой – Ю. К.). Сие «недовольство» есть, по сути, примитивный бунт расшатанного религиозного сознания против Бога и Промысла Его, а для сознания постороннего это «недовольство» есть гипотетическая возможность расщепления Целостности, не умещающейся в рамки этого «постороннего» понимания.

Крупными деятелями ереси жидовствующих на Руси являлись выходцы с Запада, евреи западной Руси или же русские люди западной ориентации. «Однако евреи скоро перестают у нас быть носителями идей эпохи, подготовившей на Западе «Возрождение». Само свойство еврейской культуры далеко от чисто научного характера, носит преимущественно практически-утилитарный. Евреи не особенно увлеклись идеями Ренессанса; они руководились ими постольку, поскольку эти идеи соответствовали и способствовали их практическим, утилитарным целям», – замечает [119, 359].

Наряду с трудами архиепископа Геннадия по переводу Священного Писания отметим и работы представителей рационалистического направления.

Рационалистов не могли удовлетворить старые переводы: существовавших было недостаточно, но и они страдали искажениями, о чем жидовствующие, конечно, знали не хуже православных. Сверх того оригиналы еврейские и греческие не везде сходились, а тем более от своего первоисточника – еврейских книг – отступали славяно-русские списки, восходящие к греческим оригиналам. Это обстоятельство вполне объясняет, почему в конце XV и в начале XVI вв. появляются упомянутые выше новые переводы Священного Писания с еврейского языка, например, переводы «книг Царств», книг пророческих и учительных Ветхого Завета, книги пророка Даниила, Эсфири и двенадцати малых пророков.