Политика позитивного класса (стр. 3 )

1. В Мире всегда есть центр, в котором существует и представлено все, что есть в этом мире (в виде образцов или представителей). Это сгусток, концентрация его (мира) сути, в котором представлены образцы всех типов жизни, которые объединяет этот мир. Центр – это представительство всего того, что этот мир воспроизводит. Центр признается и является объектом устремления всех активных людей. С точки зрения географии, это, как правило, столица.

В России духовным центром, безусловно, является Москва. Именно в Москве происходят первые изменения, задаются новые цели и способы жизни, которые затем распространяются на другие территории. Для Средиземноморья XV - XVIII вв., по исследованиям Ф. Броделя(1), таким центром был Рим. Для англосаксонского мира – сначала Лондон, потом Нью-Йорк5).

2. Провинция, периферия. Это зона источников ресурсов и сырья, как материальных, так и человеческих, которые стекаются в центр, чтобы, переработавшись, вернуться обратно уже в виде новых образцов. Провинция живет стремлением к центру, а сам центр, в свою очередь, распространяет на провинцию передовые образцы жизни. Это важнейший механизм обновления Мира.

3. Границы (необязательно географические, а границы организующего принципа одного Мира и другого, как это можно наблюдать в городах с Чайна-таунами, которые независимо от географии остаются китайским Миром) характеризуются конфликтом. В этой зоне происходит столкновение с другими мирами. Разные миры (т. е. миры, имеющие разные порядки) могут взаимодействовать, но базовый организационный принцип и порядок при этом взаимодействии не должны затрагиваться, иначе мир разрушается, как разрушились миры кочевников вокруг китайской империи, переняв образ жизни китайцев, шелковую одежду, бумагу и рисовое печенье. Именно на границах, в конфликте с другим миром, организующий принцип своего Мира проявляется ярче и жестче, поскольку это, прежде всего, необходимо для собственной идентификации. Многие русские писатели отмечают, например, восстановление русского духа в войне6).

4. Свободное пространство. Это зона, куда бегут от власти центра, причем необязательно в географическом смысле. В России казаки сначала бежали на Дон, а в конце 90-х огромное количество офицеров бежало из разваливающейся армии в бизнес или на госслужбу. В Средиземноморье, например, это было все удаленное от Рима побережье. Но убежать от физической власти центра – не значит убежать из Мира, избавиться от его организующих принципов. Казаки бежали на Дон, но сражались с турками как русские.

В этом отношении Мир работает по сетевому принципу, вроде Макдональдса. Помимо главного центра, существуют другие центры, которые независимо от культуры и традиций воспроизводят одно и то же в своих локальных масштабах. Эту же ситуацию можно наблюдать и с Китаем. Все, что воспроизводится на окраинах Поднебесной, – это либо копирование, либо плохой дубликат того, что делается в центре.

5. Мир самодостаточен. Работает принцип воспроизводства всего необходимого и нужного внутри себя самого (как материальных образцов, так и организационных).

6. Территориально мир может быть разбросан как угодно, если есть принцип его сборки. Английские колонии были разбросаны по всему Индокитаю, Африке, однако английский принцип организации жизни восстанавливался там самостоятельно. Средиземноморский мир при любом разнообразии наций объединял принцип возможности свободной торговли.

Но даже в таком организационном «измерении» Россия существует не всегда (об этом мы уже упоминали, когда говорили об отчетливом проявлении принципов Мира в ситуации столкновения с другими Мирами). Уникальный порядок, механизм «русскости» проявляется и работает лишь иногда, временами. Оттого российская история и выглядит скачкообразно, как череда редких Великих Прорывов между вековыми отрезками безвременья, исторической летаргии. Но в моменты очевидного существования России с ней невозможно не считаться, она отчетливо проявляется в новом мировом порядке. И всякий раз – по-разному.

Как мы покажем в следующих главах, основная проблема российской жизни в том, что ее базовые принципы – не естественный результат исторического процесса, а, скорее, общественная технология. В обывательской жизни она не работает сама по себе, как, например, естественно и независимо от внешних обстоятельств работает социальный механизм в Голландии (это было видно даже во времена гитлеровской оккупации). Сами по себе люди не живут по-русски. Поэтому восстановление и удержание уникальных схем организации жизни в России – это всегда результат специальных усилий.

Прав был Лев Шестов, когда писал «Апофеоз беспочвенности»(7): у России нет почвы, она только создается на время усилиями разного рода людей. Это подтверждает и история Сергия Радонежского. Собирание русских земель всегда было специальным делом отдельных людей, а сами по себе русские земли не собирались.

Сегодня этого не стоит ждать тем более. До революции народ жил сам по себе и воспроизводился без внимания властей. Он был источником, за счет которого власть регулярно выкачивала ресурсы для усиления страны, войн и пр. Сегодня, как уже писали, народ буквально вымирает и деградирует, так как после программ ХХ века по искусственному формированию народа он утерял способность к естественному воспроизводству7). И если не начать специально заниматься народом, черпать его будет неоткуда.

Россия как миф

Возникает вопрос – если даже базовые принципы российской жизни работают не всегда, что за тайная сила до сих пор держит этот и без того нематериальный мир? Что в нем такого, что каждый раз при изменении всех материальных констант, периодов безвременья и исторических провалов все-таки позволяет нам продолжать называть его Россией?

В эпохи безвременья (например, сейчас) Россия, вероятнее всего, существует… по привычке. Как утверждают авторы сборника «Ориентиры», главный миф о России состоит в том, что Россия – существует. «Феномен российского мифологического сознания прежде всего проявляется в нашем твердом убеждении, что мы живем в той же самой стране, в той же самой России, которая была до 1913 года. Мы совершенно не задумываемся над тем, был ли СССР Россией? Конечно, был! Просто СССР распался – а теперь Россия. Вот Узбекистан – не СССР и не Россия. А то, где мы сейчас живем, – самая что ни на есть… Это пример абсолютно мифологической конструкции, никак не подкрепленной научным знанием, здраво не обоснованной, но действующей на огромное количество людей.

По большому счету, сам факт существования России – плод мифологического сознания. Россия существует по привычке, из вежливости и согласия людей, населяющих ее территорию, а также людей, признающих этот факт извне. Кстати, если в какой-то момент люди на какой-то части России перестают с этим соглашаться, эта ее часть моментально отваливается. Несмотря на то, что в Латвии в конце 90-х проживало более 50 процентов русского населения, она перестала быть частью Российского государства и оказалась просто Латвией»(5).

С древних времен и по сей день Россия постоянно живет и выживает мифологией. Небольшая Московская Русь представляла собой княжества, а за ними – бесконечные ненаселенные леса. Такие же пустоты по-прежнему существуют и внутри РФ, и на этих территориях компактно живут совершенно разные народы, порой не подозревающие о том, как живут и что происходит в соседних регионах, несмотря на наличие СМИ, телевидения и сети Интернет. Немифологическим образом такая страна существовать просто не может.

То, что Россия абсолютно бессмысленна как просто территория, набор городов, полей и огородов, лучше всех прочувствовал Наполеон, дойдя путем сражений до Москвы. Осознав бессмысленность классического территориального завоевания, он, по сути, не проиграв Бородина, повернул войска назад. Хотя его маршалы, видевшие по привычке одни деревни и верстовые столбы, исходя из узкоспециализированных военных соображений, прочили ему победу. С этой точки зрения, недавнее уточнение границ с Китаем, по которому китайской стороне отошли острова на Амуре, не более чем протокольное, формальное, не имеющее никакого значения мероприятие. Вежливый поступок по отношению к соседям. Потому как Россия состоит не из островов на Амуре. Факту собственного существования Россия обязана наличию поразительно живучего мифа о себе самой. И пока люди в это верят и соглашаются с этим, Россия есть и будет, несмотря на поражение в «холодной войне», экономические и политические кризисы.

После крушения СССР ярый его противник Згибнев Бзежинский писал: «Россия… проиграла титаническую борьбу. Говорить, что это была не Россия, а СССР, – значит бежать от реальности. Это была Россия, названная Советским Союзом…»(4) Американец еще раз подтвердил миф о существовании России. Любое другое государство, развалившись на куски, перестало бы существовать. Россия, несмотря на геополитическую катастрофу, – остается.

Отсутствие мифа обессмысливает существование России. Делает его непонятным, ведет к распаду и стагнации. В этом смысле Россия – страна глубоко духовная и мифологическая. Ничего страшного в этом нет, более того, в этом ее конкурентное преимущество. Не секрет, что мифологического сознание – более базовое, чем научное. Французские постмодернисты, анализируя историю науки и рациональных форм мышления, пришли к выводу, что в основании всех этих конструкций лежит Великий Рассказ. Лишь тогда, когда возникает миф, наука внутри него начинает формировать свое рационалистическое объяснение.

Об особенностях духовной организации России мы расскажем ниже.

Преобладание духовности над повседневностью

В тарантасе, в телеге ли

Еду ночью из Брянска я,

Все о нем, все о Гегеле,

Моя дума дворянская…

А. Жемчужников

Как мы уже писали, рассмотрение России как Мира означает, что политика не может ограничиваться лишь вопросами государственного устройства, экономики и проч. Прежде всего, она должна опираться на законы этого Мира, на основные схемы его организации. С помощью них должна воспроизводиться особенная, специфическая организация жизни в России. Одна из таких специфичных особенностей России – ее духовность, преобладание идеального над повседневным8).

Возможная причина этого кроется в православии, где духовная жизнь является гораздо большей ценностью, чем повседневная. И если в протестантизме успех в обыденной жизни – путь к спасению после ее окончания9), то в православии наоборот – повседневная жизнь является кратким этапом на пути к жизни после смерти, который необходим для нравственного совершенствования, а не для накопления материальных богатств: «Необходимо не столько стяжать материальные блага от жизни здешней, сколько блага духовные, которые пробыли бы с нами во веки веков. Не собирайте себе сокровищ на земле, – предупреждает нас Господь, – где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше»10).

Также преобладание идеального над повседневным может быть связано с имперским типом государственного устройства, который начал складываться со времен реализации проекта «Москва – Третий Рим»11). Империя отличается от других типов государств именно духовной составляющей, а вернее, идеологической сутью.

«Если вывести за скобки империи древности (Ассирийскую, Персидскую, Римскую на первом этапе ее существования), то, начиная с эпохи монотеистических религий, империя – это Идея… Идея универсальной империи мыслится ее адептами как всемирная. Цель империи – приобщение людей, спасение души подданных. В IV веке, в эпоху между императорами Константином и Феодосием, Римская империя как силовая модель интеграции, опирающаяся только на силу и блага цивилизации, обручилась с Идеей. С тех пор разворачивается история универсальных империй. Универсальной империей была Византия. По этой модели строился Халифат, империя Габсбургов, Московия, СССР.

Итак, универсальная или традиционная империя структурируется религиозно переживаемой большой Идеей (конфессией или идеологией). Она преследует цель построить государство по законам обретенной истины и подчинить этой истине жизнь подданных. Всякий раз она созидает нового человека и решает цивилизационные задачи, несет свет истины на своих штыках до последних доступных ей пределов. И, в конечном счете, иссякает, надорвавшись под грузом неподъемных задач (неспособности интегрировать все обретенное, ассимилировать народы, противостоять тенденциям фрагментации, отвечать на вызовы истории)»(8).

Хотя вполне возможно и третье – что и влияние религии, и влияние имперского устройства стали лишь последствием, как бы наложились на «национальный склад характера», начавший формироваться еще до их появления в России12).

Говоря упрощенно, духовность обычно принято понимать как традицию. Традицию культурную, этническую, т. е. багаж лучших культурных образцов, доставшихся от пережитых предками времен. Европа так и живет по сей день, ведя начало своей традиции от древнегреческой эпохи. Однако, в случае с Россией мы сталкиваемся с еще одной специфической особенностью. Любой исторический прорыв страны неизменно сопровождался кардинальной сменой прежней традиции. Если в Англии с приходом демократических процедур сохранился институт монархии и культ королевы, сохранился особый британский образ жизни, то с приходом к власти Петра Первого бояре исчезли как политический вид, переродившись в лучшей своей части в дворянство. Изменились манеры поведения, фасоны одежды, насильно был введен новый тип кулинарии (людей казнили за нежелание есть и культивировать картофель), архаичным, ярмарочным забавам русской знати приходили на смену дворцовые театры, царевым кабакам – ресторации и проч. Репа и пенька были просто забыты. Один из базовых смыслов России – в свободе от культуры как от навязанной или унаследованной системы образцов. В этом ее уникальный позитивный смысл, проверенный веками путь к восстановлению, несмотря на, казалось бы, совсем не располагающие к этому материальные условия. Российская духовность – это прежде всего идея. Идея, перед которой все равны, независимо от происхождения, культуры и достатка. Идея, которая держится не на конкретных государственных, церковных и прочих институтах, а на передовых людях, какими были Сергий Радонежский и Иосиф Волоцкий, птенцы гнезда Петрова, Минин и Пожарский. Идея, которая уравнивала всех перед необходимостью освободить Кремль от польских оккупантов, отстоять Москву в 1941 году. Идея, которая держала в эйфоричной лихорадке всю страну, когда Юрий Гагарин полетел в космос.

Такая духовность тоже не существует сама по себе, и для ее восстановления тоже необходимы специфического рода усилия и условия. Отметим лишь, что духовность проявляется, прежде всего, в наличии высшего смысла, который преобладает над бытовой жизнью. Смысла, который можно отчетливо выделить и удержать как идею. При имперском типе государственного устройства носителем высшего смысла является император (носитель высшей власти и силы на земле), поэтому петровские времена и носят его имя, хотя за кардинальными изменениями в стране стояла целая группа людей.

За счет этой высшей власти и наличия общих инфраструктур удерживаются границы территории и сама империя. За счет появления духовной составляющей выделяется «ведущий слой», народ, который отличается принадлежностью, практически религиозной приверженностью этому высшему смыслу. За счет понимания, в чем состоит миссия России, ее сверхцель, возникает способ самоидентификации России и ответ на вопрос – где, собственно, Россия, а где – нет.

Вместо прежнего «За Веру, Царя и Отечество» или уваровского «Православие. Самодержавие. Народность» провозгласили «госаппарат, бюджет и ВПК».

Сейчас в России духовность в упадке. Если проанализировать, что же представляет из себя современная Россия, окажется, что строители государственного устройства под названием Российская Федерация заложили в его фундамент три вышеперечисленных компонента. Вопросы их функционирования живо обсуждаются в Парламенте и Правительстве, в экспертном сообществе. Более базовые вещи просто не замечаются. Ни воспроизводство народа, ни историческая миссия, ни духовность. Этот смысловой разрыв становится очевиден при сравнении современности с царской Россией, где реализовывался тезис «православие, самодержавие и народность» в ответ на европейскую формулу: «свобода, равенство, братство». Сегодня власти восстанавливают вещи совершенно другого, экономического и административного порядка: государственную машину, контроль за ресурсами и ВПК. Высший, понятный народу смысл, с которым он себя мог бы идентифицировать, фактически отсутствует. Идеи суверенной демократии и национальных проектов не могут быть таким смыслом даже в теории, а их частичность подтверждается равнодушием населения к дискуссиям на эти темы.

Между тем вопрос о «материализации духа» в России крайне важен, поскольку ни в устойчивую нацию, ни в империю, ни в государство РФ не образовалась. Не образовалась она пока и в территорию, свою землю (земля до сих пор не своя); отсутствие устойчивого института собственности в сознании людей не позволяет сформироваться и механизмам накопления и роста.

Отсутствие духовной составляющей в российской политике ведет к катастрофическим последствиям, в первую очередь, к разбазариванию собственного народа и неспособности к инкорпорации (включению в собственное тело) других народов. Ни россиянам, ни приезжим мигрантам непонятно, зачем быть русским? Какие преимущества, сверхвозможности это дает?

Словом, очередной, современный ответ на вопрос – зачем Россия существует, в чем ее миссия и сверхпроект – на момент написания этой книги остается открытым. И задача подлинной политики в России – найти механизм восстановления жизни в соответствии с этими принципами, в том числе, с принципом духовности, но уже на современной основе.

ГЛАВА 2

БАЗОВЫЕ СХЕМЫ ОРГАНИЗАЦИИ РОССИЙСКОЙ ЖИЗНИ

Народ как временная форма жизни

«Народ существует как целое в течение жизни множества поколений и воспроизводится с определенными устойчивыми чертами как его представителей, так и всей их совокупности. Народ есть, с одной стороны, образование биологическое, т. е. возникающее и воспроизводящееся из людей как животных определенного вида, а с другой стороны – образование социальное, т. е. возникающее и живущее по социальным законам. Народ не есть всего лишь разросшаяся семья, племя, союз племен и родов. Это – новый тип и новый уровень человеческих объединений. Это – именно человеческий материал человейника».

А. Зиновьев(3).

Обсуждая историю России, современную ситуацию, возможные типы и механизмы политики, мы неизбежно сталкиваемся с феноменом «русского народа», играющего ключевую роль в развитии страны, позволяющего ей выходить из кризиса, или наоборот, бунтующего и ломающего привычную жизнь. Однако, при всей важности народной роли в жизни России, принцип, техника, с помощью которой «народность» активизируется и становится ведущей среди других сил в стране, никак не выделяется и до сих пор остается загадкой.

Принято считать, что народ действует непредсказуемо, неконтролируемо. Политик или человек во власти может лишь «чувствовать» его и, таким образом, удерживать свое место. Лев Гумилев(1) выделял принцип пассионарности по отношению к «этносу» как некий естественный закон, реализующийся периодически и циклически, на основе которого становится возможным вычисление будущих спадов и подъемов жизни в стране. Однако, для понимания сути российской политики в ее эффективном и позитивном варианте важно попытаться осмыслить более детальный, практический прин-цип политических действий, на базе которого можно строить взаимодействие между народом, другими народами и другими силами страны – государством, общественными образованиями, элитами.

Безусловно, полностью «освоить», технологизировать «производство» своего народа нельзя. Здесь мы сталкиваемся с двойственностью отношения к народу. С одной стороны, в самом этом понятии уже заложен некоторый натуральный контекст. Народ – это то, что нарождается естественным образом. Говоря жестко и натуралистически, как приплод у скота. В этом смысле, народ – первичное образование, которое существует еще до общества и принципиально от него отличается отсутствием организующих принципов и осознанности (подробнее см. Приложение «К понятию общества»). С другой стороны, мы находимся в ситуации, когда не можем исключительно естественным образом относиться к народу, и мы вынуждены им заниматься специально. «Беспристрастный анализ русских пословиц не может не удивить иностранца. Дело в том, что во многих пословицах, в которых употреблено слово «народ», речь идет вовсе не о словарном его значении (то есть не о «населении», «племени», «жителях», «простолюдинах», «толпе» и т. д.), но о чем-то ином, высшем, не попашем в словари и не могущим быть ухваченным опытными методами. Глас народа – глас Божий. Царь думает, а народ ведает. Где народ увидит, там и Бог услышит. Очевидно, что понятие «народ» отсылает к исконно крестьянским понятиям «мира», «общины», а также к «народу Божию», то есть церковной общине. Но даже и этим суть дела не объясняется, а только отчасти через данные ссылки приоткрывается.

В подлинном смысле слова «народ» содержится вовсе не количественно-расовая или языковая характеристика, тем более не социологическая, но характеристика последних пределов бытия человеческого – его жизни и смерти. Народ в своем духовно-инициатическом измерении есть святые. Высшая мера «народности» принадлежит героям духовного подвига, подлинная «народность» - это не то, чем обладает человек от рождения. Ее нужно заслужить – «русским народом» были и есть наши святые и праведники, наши мученики, те, кто был смертельно ранен за Родину на фронтах отечественных войн, и те, кто нес страдания за веру и отечество. Все остальные лишь «претендуют» на то, чтобы быть народом, способны лишь приближаться к этой великой чести. Только такой облагороженный, духовный «национализм» достоин того смысла, той веры, которые всегда вкладывались русскими в понятие «народ». (7)

В то же время, народ – не родовая общность, он лишен «кровных» связей, непосредственности, и удерживается другими, неродовыми законами. Именно поэтому народ способен к действительно массовой активности, выступая во время войн, катастроф и в других предельных ситуациях как единое тело страны (при этом без видимой организованности).Вернее сказать, народ не существует в стране постоянно, готовый или не готовый к действиям. Когда народ безмолвствует, его просто нет. Например, в России народ может восстанавливаться в некоторую силу, лишь когда он «необходим» для реализации значимых для страны действий. В такой нематериализованной стране он не сформирован естественно, изначально, исторически. Поэтому, формированием, преумножением народных сил нужно заниматься специально. Разумеется, есть население, есть территория, есть госаппарат, есть ресурсы, чиновники, но вместе они не собираются, во времена СССР произошла их декомпозиция1). Народ возникает импульсами: под влиянием либо угроз, либо миссии и проектов и специального механизма отбора лучших.

Но одного обсуждения российской, специфической народности как стихийного явления явно недостаточно. Во-первых, в разных исторических ситуациях народ действует по-разному. Поэтому, для начала, нужно выделить, какие моменты способствуют, а какие препятствуют возникновению «народности». Того самого состояния, в котором население не просто занимается самовыживанием, а становится соразмерно проблеме и проекту страны, способно реализовать новый, прогрессивный порядок жизни. Во-вторых, нужно соотнести народ с другими современными формами жизни страны, восстановить рабочую конфигурацию этих форм для сегодняшней и будущей организации мира.

Тема народа и «народности» как технологии становится одной из важных в политике. В ситуации новых проектов и необходимости интенсивного освоения (к тому же в современном конкурентном мире) народ выступает, с одной стороны, материалом, на котором в массовом виде закрепляется идея проекта, но одновременно и источником, питающим в течение нескольких поколений затратный процесс освоения. Но самое важное, что народ формирует «из себя» ограниченный слой людей, который становится в этот период жизни страны «ведущим» слоем, задает рамку движения, реализует наиболее сложные первые шаги новых проектов.

Двойной народ

Реализация схемы специфического Мира в России создает потребность сразу в двух совершенно разных типах людей: людей, которые становятся организаторами и локомотивом происходящих изменений, и массы «простых» людей, которые воспроизводят, превращают в повседневную жизнь этот возникающий новый порядок. Причем ни те, ни другие не существуют по отдельности и постоянно как «разные» (в этой точке ошибаются многие историки и писатели, которые утверждают, что один тип людей – чисто русский, а другой – приходящий извне). Именно «народ», а не общество или другие формы совместной жизни2), позволяет из массы «одинаковых», «простых» людей в разных ситуациях возникать двум «народам», которые совместно реализуют очередной рывок страны. Именно народ является источником такого двойного движения, потому что сам по себе он лишен организующей силы, он существует как масса («приплод») в период «нормальной», повседневной жизни. И если организующий принцип общества, жестко закрепленный в сложных институциональных или более простых родовых формах, не позволяет обществу трансформироваться (иначе происходит тотальная смена, ломка существующей организации или просто развал страны), то народ может свободно плодить нужное количество людей, которые включаются в проекты, меняют способ жизни, потому что самой схемой народности эти рамки жестко не заданы.

Важно отличить политическое понятие народа от понятия стереотипного как набора традиционных атрибутов и типов жизни (описанных в поговорках, сказках и т. д.). Народ в политическом смысле есть отличное от других состояние людей в стране, которое в определенных ситуациях превращается в ресурс для страновых проектов. В этом смысле народ «создается», но не за счет организационных усилий или манипуляций массовым сознанием, а за счет запуска определенных идей. Идеи двигают людьми, побуждают их объединяться в сообщества за счет поддержания механизмов вырастания людей из народа в передовой его слой.

Какого типа люди способны к реализации проектов в масштабах страны? Как они выходят из народа в организованный слой, концентрируются на реализации, казалось бы, запредельной идеи, которая для массы обывателей лежит вне пространства нормальной жизни?

Очевидно, что таких людей нельзя подготовить целевым образом, под конкретный проект. Потому что в таком масштабе невозможно просчитать или оценить его эффективность, подходящую стратегию реализации. Такой проект реализуется относительно предельной идеи, по отношению к которой рациональность не работает, а уже существующая организация жизни, повседневность может быть принесена в жертву.

Поэтому для первого шага, старта и «накачки» странового проекта выделяются люди, оторванные от привычной жизни, приверженные идее, а не сохранению и воспроизводству повседневного, привычного быта. Люди такого типа противостоят организованной жизни, поэтому на Западе уже в Средние века подобные «активные» и опасные для порядка группы «канализировались» в Крестовые походы, позже – в экспедиции периода Великих Открытий. Возникновение таких людей возможно на разрывах разных форм социальной организации, которые практически всегда существовали в России. Разрыв между родовой знатью и петровским дворянством, дававшимся «по заслугам», разрыв между образованными, включенными в «западный дискурс» дворянами и традиционным слоем помещиков и чиновников в XVIII-XIX веках. В первой половине XX века таким всеобщим разрывом стало стремление к городской жизни, к которой стремились люди из деревень, новые возможности образования. Такие люди могут появиться и «негативным» способом – на противостоянии существующему порядку (государству, массе простых людей).

Важно, что они оказываются оторванными от своих «корней», то есть родовых, сословных, социальных принципов и требований жизни, которые в нормальной ситуации не позволяют человеку жертвовать собственной повседневной жизнью и становиться приверженцем «идеи будущего». Предельно этот тип описан в воспоминаниях первых революционеров-большевиков. Это были люди, фактически лишенные возможности вернуться в прошлую жизнь из-за судов, ссылок и каторги. Эту группу передовых революционеров объединяла лишь идея мировой революции, несмотря на то, что изначально они происходили из разных сословий, были разного достатка и т. д.

Для них «жизнь сама по себе» не имела ценности. Возможно, что такая народность была приобретена Россией (Русью) вместе с христианством и развилась после крещения (которое в первые 30-50 лет само по себе тоже удерживалось на небольшой группе князей и происходило долго, прежде чем естественным образом вытеснило (или поглотило) языческие формы).

Отметим: передовой слой, возникающий из народа (другой источник, сословный или организационный, выделить невозможно), объединяется лишь на относительно небольшие периоды, на реализацию сверхпроектов. Долго в таком виде он существовать не может: отсутствуют формы организации повседневной жизни. При ослаблении проекта или в случае его реализации он распадается или растворяется в массе населения.

Передовой слой

Формирование в конкретной проблемной ситуации такого передового слоя происходит сложным образом. С одной стороны, этот процесс может запускаться или стимулироваться властью или «политиками», как это было в начале XVIII века, когда Петр I направленно формировал дворянство («выдергивая» людей из любых существующих сословий). С другой стороны, этот процесс питается и самим народом, в котором существует стремление «выдвигать в люди» новые поколения или своих лучших представителей, что ярко описано Александром Зиновьевым в книге «Исповедь отщепенца»(2). Небольшая деревня, в которой он родился, сообщалась с Москвой за счет более или менее состоявшихся крестьян, которые имели жилье в центре, посылали детей учиться, имели библиотеку. И в момент, когда наступил трудный период (начало 30-х гг.), лучших детей все равно отправляли в Москву, хотя очевидно, что там голод, нищета, а в деревне нужны работники.

Можно сказать, что в народе существует понимание необходимости таких «передовых» людей, и их взращивание из народного тела происходит практически в любом окружении. Этот тезис близок к уваровскому пониманию «народности», которая должна поддерживаться государством. Этот механизм работает даже в той ситуации, когда существующий передовой слой направленно уничтожается (реализуется другой проект, или происходит смена власти). Большевиками были уничтожены или выдавлены из страны ученые, офицерство, творческая интеллигенция. Но уже в первые 20-30 лет после революции возникли новые способные военачальники, поколение писателей и т. д. Причем эти люди не появлялись специально, но в то же время они соответствовали ситуации времени, были способны вести за собой массы, отвечать на внешние вызовы.

С другой стороны, если передовой слой не восстанавливается, не обновляется за счет естественных народных механизмов, происходит деградация страны, как это было в 60-80 гг. ХХ века. Партийная верхушка полностью блокировала доступ новых активных партийцев, происходили постоянные интриги и бюрократические войны, проекты начинались формально и инерционно и не могли становиться идеями новой жизни.

Послеперестроечная ситуация тоже была довольно сложной с точки зрения включения народа в жизнь страны. Попытке реформаторов создать новый класс «демократических» людей за счет образования (когда массы людей привлекались в бизнес, юридическую и финансовую сферы) и других «технологичных» способов противостояла иррациональная сущность народа. В мире, где идеальное преобладает над повседневным, проект по увеличению числа юристов и менеджеров не соотносится с масштабом проблем страны. Разумеется, никакой мобилизации в освоении западных образцов (даже позитивных) не произошло. Реформы не обладали тем идейным потенциалом, который мог бы «завести» люди из разных частей страны. Была лишь возможность рациональных экономических проектов (приватизация, захваты, финансовые схемы, инвестиции). В результате многие способные люди не включились в общественный процесс, замкнулись в бизнесе, а то и вовсе маргинализовались.

В случаях, когда передовой слой («второй народ») формируется и начинает реализовывать новый проект в стране, масса («простой народ») обретает смысл развития повседневной жизни, включается уже в регулярном режиме в освоение, «обживание» новых зон. Такой процесс занимает не одно поколение, и он также важен для позитивного движения страны на длительный период. Государство здесь уже занимается легитимацией, организацией включения большинства людей в новые сферы жизни. Если передовой слой никак не проявляется, масса, в свою очередь, превращается в инертное, тормозящее изменения и проекты «болото», с которым политические действия совершать уже невозможно.

Кстати, является ли двойной народ носителем основных российских схем? Возникают ли проекты «из народа», развиваясь сначала силами энтузиастов передового слоя? Или же народ становится материалом для целенаправленно запущенных проектов?

Вероятно, народ сам по себе не может создавать идеи и зародыши новых проектов, осмысленно включаться в освоение. И проект в масштабе страны начинает разворачиваться, только если попадает в народ в виде идеи, создает определенное напряжение, проблему. Часть людей становится образцами следования этой идее, причем в предельном ее варианте. Лишь после этого народ появляется уже как потенциальная сила, по отношению к которой можно предпринимать осмысленные действия, в том числе политические.

Можно выделить ряд принципов, важных для политического включения механизмов образования двойного народа:

1. Политика должна осуществляться не по поводу существующих проблем страны и их решения, а по поводу идей организации будущей жизни, к которой может идти страна.

2. Политик должен работать не с организацией, существующими и закрепленными законодательством или процедурами формами, а непосредственно с «народным телом». Яркий пример такого обращения – события оранжевой революции на Украине. Этот тип действий сложен для современной политики, так как большинство существующих технологий созданы «с прицелом», ориентированы на сложившиеся общественные образования (военные, пенсионеры, профсоюзы), и этому способствует структура СМИ.

3. В политический уровень должны входить не только коммуникационные технологии, которые позволяют запускать дискуссии и вводить новые идеи в общественность, но и разного рода организационные технологии: формирование «ударных», «образцовых» групп, которые могут инициировать уже реальное взаимодействие между властью, народными образованиями, существующими сообществами. В этом смысле в России реальными политиками оказывались специфические люди на государственной службе типа Сперанского или Столыпина, которые, с одной стороны, были включены в существующие структуры власти, а с другой – имели связь и выход на общественные группы и народные образования. Они могли создать конфигурацию из проектов реформ, народных движений, которая усиливала народность России.

Проектная специфика России

Когда мы говорим, что Россия – проектная страна, мы имеем в виду ту ее особую черту, благодаря которой она много раз затевала сверхпроекты, направленные не столько внутрь себя, сколько вовне – на достижение геополитических целей. Проектность практически заложена в ожиданиях и стереотипах русских людей. Даже в современных дискуссиях то и дело встает вопрос – куда мы идем, в чем национальная идея России, стратегия, миссия и т. д. К этому вопросу уже все привыкли и подсознательно ищут ответ на него.