Лизу Гречик справедливо считали эгоисткой, болтушкой и сплетницей. Каким-то образом она раньше всех узнавала о школьных новостях и событиях, безбожно их преувеличивала, перевирала и разбалтывала. У нее не было настоящих подруг. Девочки не питали к ней доверия. Узнав Лизу поближе, они живо оставляли ее.
Тамарку Болшину девочки тоже не баловали дружескими симпатиями. Она была девочкой ограниченной и даже несколько туповатой. С трудом перекочевывала из класса в класс, обычно с переэкзаменовками. К концу каждой четверти девочки брались за нее всем звеном, помогали вылезти из «двоечного болота». Она принимала их помощь стыдливо, с оглядкой, потому что боялась Зойкиных издевательских насмешек.
— Опять унижаешься? Как маленькая! — говорила презрительно Зойка. — Я бы на твоем месте совсем бросила школу, а не стала просить помощи!
— Мне трудно самой! — оправдывалась Тамарка. — Видишь опять двойку получила...
— Подумаешь! Все великие люди были с двойками! Независимость Зойки, смелость ее суждений и поступков покоряли Тамарку. Она льнула к ней, заискивала, старалась во всем услужить, побаивалась крутого Зойкиного нрава.
В тот день, когда Аня Баранова была так огорчена школьными делами, в классе произошло следующее событие.
Мария Кирилловна вызвала 3ойку на уроке геометрии. Тряхнув огненно-рыжими волосами, Зойка неторопливо пошла к доске. Проходя мимо парт, лукаво подмигивала девочкам, — дескать, сейчас выкину какой-нибудь номер.
Кое-кто торопливо помахал ей вслед промокашками. Это было молчаливое, заведенное в 7-м «б» доброе пожелание «счастливого плавания!».
Две ее закадычные подружки с настороженным любопытством следили за Зойкой. Они были посвящены в ее план и сейчас в нетерпеливом, волнении ерзали на партах. Лиза Гречик — непревзойденная специалистка по подсказкам — уже шептала, не раскрывая губ, как чревовещатель:
— Ой, что будет, девочки! Ой, что будет!
Мария Кирилловна постучала карандашом по чернильнице.
— Прекратите разговоры! Наступила тишина.
Зойка довольно быстро решила задачу. Ответила на два вопроса в обычном для нее тоне небрежной снисходительности, к которому трудно было придраться. Мария Кирилловна и не думала придираться. Она не обратила внимания на тон или сделала вид, что это ее не касается.
— Хорошо! Садись, пожалуйста! — сказала она и наклонилась над журналом.
В этот момент Зойка сделала быстрое, еле заметное движение в сторону классной доски, и в руках у нее оказалась географическая указка.
Зойка пошла по проходу, тяжело опираясь на указку, с преувеличенным усилием волоча за собой правую ногу. Лицо ее от напряжения стало таким же огненно-красным, как и ее рыжие волосы.
Класс замер от неожиданности.
Зойка шла медленно, приближаясь к своей парте.
Лиза Гречик подскочила на месте, фыркнула, закрыла рот рукой, стала давиться и кашлять от смеха.
— Тише, пожалуйста! — сказала Мария Кирилловна, перелистывая журнал. Потом отложила его в сторону и, выпрямившись, посмотрела на девочек.
Они все опустили глаза, растерянные, напуганные и смущенные. В замешательстве они перебирали учебники и тетради.
— Дыбина! Подойди ко мне! — послышался ровный голос Марии Кирилловны.
Зойка нехотя повернулась, скорчила недовольную гримасу:
— А что такое? У меня нога болит... Вы думаете, только у вас может болеть? Что вам школьной указки жалко?!
Весь класс загудел взволнованно и возбуждённо.
Первой не выдержала Аня Баранова. Она вскочила из-за парты, схватила Зойку за ее густую рыжую гриву и с силой дернула к себе.
Староста класса — Тося Пыжова — бросилась к Зойке с другой стороны и вырвала из рук ее указку. В полной растерянности она не знала, что делать с этой палкой. Хотела ее поставить, но уронила. Положила зачем-то на стол перед Марией Кирилловной и стояла, вся залитая румянцем, беспомощно разводя руками и приговаривая:
— Мария Кирилловна! Мария Кирилловна!
— Садись на место, Тося! — сказала Мария Кирилловна. — Сядьте же все на свои места! — прибавила она строго. — Перестаньте шуметь! Успокойтесь!
В это время раздался звонок.
Мария Кирилловна собрала тетрадки, взяла журнал и не торопясь пошла к выходу.
Тося Пыжова с предупредительной поспешностью распахнула перед ней двери. Подскочила Аня Баранова, ухватилась за стопку тетрадок, которую несла Мария Кирилловна:
— Разрешите, я, помогу...
— Спасибо, девочки, не надо! Мария Кирилловна вышла из класса.
Как только за ней закрылась дверь, все бросились к Зойке. Она вскочила на парту, обороняясь от девочек ногами и кричала:
— Так и надо! Так и надо! Кривуля! Ябедница! Съела!
— А ну слезь с парты! — крикнула угрожающе Тося Пыжова и схватила Зойку за ногу. — Аня, девочки, помогите мне ее стащить!
Зойка завизжала:
— Уйди! Подхалимка! Слуга двух господ! Отпусти ногу, а то я тебя так лягну...
— Это подло! Ты понимаешь, что это подло! — кричала сама не своя Аня Баранова, — Мы выгоним тебя из пионерской организации, не примем в комсомол. Ты просто мерзавка! Больше ты никто!
— Не трогайте Зойку! — тихонько заверещала Тамарка, но ее резко оттолкнули, и она боязливо спряталась за спину своей подруги.
А Лиза Гречик уже успела выскочить в коридор, и там, среди девочек других классов, неистово махала руками, захлебываясь рассказывала о происшествии, время от времени приговаривая:
— Ой, девочки, что было-то! Что было!
В классе появились любопытные. Прибежала старшая пионервожатая, за ней завуч. Они с трудом водворили порядок.
Урок литературы начался с опозданием на пятнадцать минут. Но класс никак не мог успокоиться. Учительница, исчерпав все свое терпение, принуждена была прекратить урок задолго до звонка.
Доложили директору школы. Софья Евстигнеевна была возмущена:
— Распоясалась девчонка! Исключать надо. Только ведь найдутся опекуны и благодетели, скажут: «Крайняя мера!»
Она велела написать от имени дирекции школы категорический вызов родителям Зойки и сказала старшей пионервожатой:
— Назначьте сбор отряда. Пусть класс даст ей хорошую головомойку и сам решит, всем коллективом, — что с ней делать.
Мария Кирилловна пришла домой усталая. Она хотела пойти на квартиру к Зойкиному отцу, но у нее не было никаких сил сделать это. Она даже не смогла прочитать газету. В висках стучало. По корням волос проносилась знакомая обжигающая боль. Мария Кирилловна согрела воду для грелки и легла в кровать.
Она долго лежала так с открытыми глазами, не гася света, и, только когда согрелись ноги, задремала. Но это был беспокойный сон, не приносивший отдыха больному сердцу.
ИГРА ПРОДОЛЖАЕТСЯ
За всю дорогу от Дворца пионеров до дому с Аней не произошло никаких происшествий. Первое время она еще поглядывала по сторонам, но как бы невзначай, искоса, чтобы не обнаружить перед своими провожатыми неосновательных подозрений. «Там, где это покажется удобным для нападающих...» — вспомнила она слова Гриши Буданцева. Конечно же, не на Невском проспекте! Он залит светом, и в обе стороны его течет многолюдный беспрестанный поток пешеходов. Мчатся переполненные пассажирами троллейбусы и автобусы. Их обгоняют такси, автомобили всех марок. На перекрестке они образуют целое стадо. Оно колышется, фыркает и урчит от нетерпения. Но вот регулировщик зажег зеленый глаз светофора. Машины радостно замычали, ринулись вперед... А пешеходы с двух противоположных тротуаров поплыли навстречу друг другу. Словно танцуя кадриль, они сошлись, притопнули ногами и разошлись, меняясь местами. Люди торопятся в театр. Скорей! Осталось двадцать минут до начала спектакля. Здесь, в районе Публичной библиотеки, в этот час каждый третий пешеход — театральный зритель.
«Хорошо бы нарисовать Невский в этот час! — думает Аня. — Вот такой многолюдный, в огнях, в пасмурной осенней дымке, когда небо еще не совсем потемнело».
Аня останавливается. Прикидывает глазами, с какой точки выгоднее было бы увидеть панораму.
«Сделаю дома эскиз, непременно! — решает она. — Надо будет только как-нибудь вечерком постоять здесь подольше. Лучше, пожалуй, с Аничкова моста, — раздумывает она. — А может быть, даже самый мост? Конечно, взять его снизу, с набережной...»
В ее воображении уже возникают силуэты клодтовских коней, тени от парапета, смещенные на асфальт, серебристое отражение в черной воде Фонтанки света фонарей. Как светлячки! А наверху — мост в ярком зареве вечерних огней и движение многолюдной толпы...
«Это может интересно получиться, если суметь! — мечтает Аня и сразу спохватывается: — Да что же это я здесь стою, дуреха! Я же не одна!»
Она оглядывается.
Буданцев и его друг ждут ее. Впереди — Гасан прислонился к колонке с афишами, поглядывает на Аню.
«Вот как! Мальчики здесь! Значит, опасность не миновала».
* * *
В трамвае они ехали порознь. Два друга в прицепном вагоне. Гасан вместе с Аней — в моторном. Он все время держался в стороне. Обе руки его были вдеты в стремя трамвайного ремешка. Гасан слегка покачивался из стороны в сторону и, казалось, больше был занят изучением реклам и объявлений, чем своей подопечной.
Аня благополучно доехала до дому. Прошла через двор и, поднявшись на четвертый этаж, позвонила у своей двери. Ей открыла мама.
— Ты что же это, голубка, сегодня с опозданием?
— Так, задержалась, мамочка...
Она не сразу закрыла дверь, — чуть постояла у входа, прислушиваясь и делая вид, будто возится с ключом. Потом быстро выглянула на лестничную площадку, но уже никого не обнаружила. Ее провожатые исчезли, словно испарились в воздухе.
«Противные мальчишки! — усмехнулась Аня. — Придумали какую-то бессмысленную игру и дурачили меня всю дорогу!»
У ЗАБЫТОЙ ПОДРУГИ
Сегодня как-то особенно легко было готовить уроки. Две задачи по алгебре оказались просто чепуховыми. А отрывок из гоголевской «Тройки» так отпечатался в памяти, что Аня запомнила его наизусть без всякого труда.
— «Эх, тройка! Птица — тройка! Кто тебя выдумал?» — пропела она весело, закрывая учебники.
У нее было прекрасное настроение. Кто бы знал, что этот день, начавшийся с грустных забот и огорчений, так «разгуляется» к вечеру!
Радость умножалась еще тем, что от папы пришла радиограмма: «Пересекли экватор. Купали новичков в океанских струях в честь бога Нептуна. Атлантика тиха. Температура 40 под тентом. Все веселы. Целую моих голубок и шлю им тропический привет».
Мама, сама не своя от радости, весело хлопотала на кухне. Брат Ника сидел один в столовой над сборкой из деталей конструктора подъемного портового крана.
— Николка! Тебе пора спать! — сказала Аня, входя в столовую. — Десять часов! Ты это что же?!
— Отстань! Не приставай!
— Сложи немедленно всё в коробку и ступай мыться!
— Отстань! Вот пристала, как муха!
Он хмурил брови, торопливо пытался приспособить щиток кабинки, в неподходящее для него место.
— Ты будешь меня слушаться или нет?! — прикрикнула Аня строго. — Я сейчас разрушу все твое сооружение и погашу в комнате свет.
Николка отлично знал твердость характера сестры. Когда дело касалось заведенного порядка, — никаких поблажек не будет. Поэтому он пыхтя вылез из-за стола, надулся и пошел на кухню жаловаться, придумывая на ходу все те обиды и увечья, которые ему нанесла злая сестра. Но мама сказала, что это «сплошная фантазия», а требование Ани одобрила. Николка легко примирился с таким решением, тем более, что его угостили только что испеченными «звездочками» и рогульками.
Аня обещала маме вернуться от Люды Савченко не позже одиннадцати.
— Лучше бы тебе сходить днем, — сказала мама. — Но если ты считаешь, что дело не терпит промедления, — ступай. Через час будь дома, иначе я стану волноваться. Не задерживайся!
Аня застала свою подругу дома одну. Люда Савченко была в очень тяжелом состоянии. Увидев Аню, она бросилась ей на шею и залилась слезами. Все рассказала, путанно и сбивчиво, но ничего не утаивая, с болью и горечью негодуя на себя.
— Кто же я такая?! — всхлипывала она в отчаянии. — Ты только пойми, Анечка, — какой ужас! Разве я могу теперь когда-нибудь пойти в школу! Что я скажу маме? Лучше уйти из дома совсем, навсегда или отравиться. Вот отвернуть ручку, пустить газ и отравиться!
— Да ну тебя, Людка! Что ты говоришь, ерунду какую! — возмутилась Аня. — Противно слушать! Выпей воды и успокойся. Во-первых, на уроках мы прошли очень мало. В два дня все наверстаешь... Я помогу тебе. Тося Пыжова тоже поможет, Наташка... А к Марии Кирилловне мы вместе с тобой пойдем. Дашь ей честное слово. Я за тебя поручусь.
— А с мамой как же? Как говорить с мамой?.. Ведь она мне так доверяет, а я...
Аня присела рядом, обняла Люду за плечи.
— Ничего, успокойся! Марфа Степановна уже знает. Только ты сама ей тоже все расскажи...
Люда припала мокрой щекой к плечу Ани, прижалась к ней, всхлипывала, говорила торопливо:
— Я какая-то ненормальная! Ничего не умею...
— Ну, уж это ты слишком! — прервала ее Аня. — И вовсе ты не такая!
Она свела в решительной гримасе тонкие брови и сказала жестко и твердо:
— Надо силу воли развивать! — настойчиво и терпеливо. Хватит плакать! Ну-ка, взгляни на меня!
Люда подняла голову. Посмотрела на Аню невидящим, затуманенным от слез взглядом.
Аня деловито вытерла нос Люды своим платком, провела им по припухшим губам.
В дверь постучали.
Люда вскочила с дивана, схватила полотенце, торопливо стала тереть лицо. Махнула Ане рукой неопределенно: не то «открой», не то «подожди!»
Аня подошла к двери.
— Войдите!
Незнакомая женщина принесла Люде записку от мамы. Марфа Степановна писала, что придет домой поздно ночью, — может быть, даже утром.
Люда обеспокоенно завертела бумажку в руках.
— С мамой ничего не случилось? Вы из трамвайного парка, да?
— Я из Управления, — сказала женщина. — Нет, ничего не случилось. Так, немножко «Победу» поцарапали, крыло помяли, — больше ничего.
— Но мама-то здорова? С ней ничего не случилось? Люда больно закусила нижнюю губу, стараясь сдержать подступившие слезы.
— Вот ты какая нервная девочка — не в мамашу пошла! — сказала с досадой женщина. — Знала бы, — не сказала... Говорят тебе: здорова, невредима. Всё в порядке. Оформится — и домой!
Когда женщина ушла, Люда заметалась по комнате, вздрагивая от рыданий.
— Все это из-за меня! У нее никогда не было аварий. Она на Доске почета... Самая лучшая в парке... А я... я... Дрянь! Скотина!
— Перестань ругаться! — крикнула рассерженно Аня. — Замолчи сейчас же! Хватит!
Она кинула Люде ее пальто.
— Одевайся! Идем к нам. Потом вернемся. Я отпрошусь у мамы к тебе ночевать.
* * *
Марфа Степановна пришла домой в третьем часу. Девочки крепко спали. Они лежали рядышком под одним одеялом, обняв друг друга. Их сон был спокоен. Только опухшие губы Люды изредка вздрагивали и полуоткрывались, словно силились все время сказать подружке какие-то задушевные слова.
ВЕРНЫЕ ДРУЗЬЯ
Хлопоты с Людой Савченко отняли у Ани много времени. Вопрос о поведении Зойки Дыбиной должен был разбираться на сборе отряда. Это требовало от Ани, как от члена совета дружины, серьезной подготовки. Ко всем заботам прибавилась помощь Нике. Ему не давались десятичные дроби. Пришлось повозиться с братом. А тут еще собственные уроки: с каждым днем учителя задавали всё больше и больше. Да и домашние обязанности — их тоже надо было выполнять. Времени не хватало. Вот уже трое суток, как она не держала в руках ни кисти, ни карандаша. Начатый эскиз «Поздняя осень» так и лежал нетронутым в папке. Надо было найти время и заняться этим непременно. О просьбе Буданцева позвонить и наметить день для встречи нечего было и думать. Какое там! Хлопоты последних дней так заморочили ей голову, что она даже не помнила, куда дела бумажку с номером телефона. Неожиданно Буданцев сам напомнил о себе.
Когда она возвращалась из школы, на бульваре к ней подошел Вася — мальчик из ее дома. Это был Вася первый, или, как его называли, Вася «синий», в отличие от другого Васи, которого звали Вася «серый». Одинакового роста, они были даже чем-то похожи друг на друга, хотя ни в каком родстве и не состояли. Вася «синий» имел синее пальто, Вася серый — «серое». Летом это различие утрачивалось.
Вася «синий» любезно поздоровался с Аней и очень удивил ее, вручив запечатанный конверт с надписью: «А. Барановой».
— Весьма срочно! — подчеркнул Вася и тихо, шепотком прибавил: — Я жду ответа!
Аня тут же распечатала конверт.
Письмо было от Буданцева. Он настоятельно рекомендовал переложить краски в школьный портфель, а этюдник оставить дома и не брать его на занятия во Дворец пионеров.
«Это совершенно необходимо!» — прочитала она заключительное предложение, жирно подчеркнутое красным карандашом.
История этюдника продолжала оставаться загадкой. И хотя Аня почти не знала Буданцева, ей казалось странным не доверять ему.
— Хорошо! — сказала она. — Я сделаю так, как он мне советует.
Вася «синий» молча выслушал, кивнул головой и помчался по бульвару с такой быстротой, как будто за ним гналась стая волков.
* * *
Если бы спросить трех подружек, — что скрепляет их дружбу, они бы, наверно, ответили: «Школа и пионерский отряд». Других близких интересов у них не было — разные вкусы, мечты и желания. Летом девочки вообще не встречались — разъезжались кто куда, по пионерским лагерям, но писали друг другу часто и охотно. Аня — обстоятельно, обо всем, с юмором и иронией. Тося Пыжова — деловито и лаконично, как официальное заявление. Девочки шутили, что Тося пишет, собственно, не письмо, а только план письма, его краткое содержание, тезисы. Наташка писала «с лирикой» — главным образом о природе, прочитанных книгах и о своих настроениях. Они у нее часто менялись. Она была девочкой впечатлительной. Любила театр, книги, играла по слуху неплохо на гитаре и в тайне от всех писала стихи. Рисунки Ани Барановой вызывали у Наташки восхищение. Она долго смотрела на какой-нибудь берег лесного озера, на темную зелень кустов, освещенных ярким летним солнцем, и взволнованно говорила Ане:
— Я здесь была. Да, да! Я знаю это место. За нашим лагерем, по дороге в Рауту. Правда? Вот ты увидела, как там прекрасно, а я не увидела.
— Ну что ты! — смеялась Аня. — Это моя фантазия. Я не бывала в Рауту никогда.
— Вот как! Ну, значит, у тебя исключительный талант! Как я тебе завидую! — говорила Наташка и любовно прижималась к подруге.
Она была влюблена в Аню. Она всегда была в кого-нибудь влюблена: в старшую сестру, в нового учителя, иногда даже в музыканта или певца, которых она никогда и не видела, а только слышала по радио. В начале учебного года седьмые классы ходили в ТЮЗ смотреть «Ромео и Джульетту». Спектакль взволновал Наташку. Она не могла усидеть на месте, больно тискала свои похолодевшие руки, стараясь удержаться от восклицаний. В антракте отвечала девочкам невпопад и не могла дождаться начала следующего действия.
Она не помнила, как пришла домой. Всю ночь не могла уснуть. А когда закрывала глаза, перед ней стоял Ромео в бархатной куртке и чёрном трико. Он смотрел прямо на Наташку огромными темными глазами. Их блеск лишь изредка прикрывался тенью от густых, длинных ресниц. Она слышала грустные слова:
«Чем страсть сильней, тем у нее бывает
Печальнее конец».
Он был очень красив — благородный, вдохновенный Ромео. Мягкие женские черты лица и волосы, как у женщины, спускающиеся темно-каштановыми локонами на воротник белоснежной рубашки.
Наташка взяла в библиотеке Шекспира и выучила наизусть почти всё, что говорил Ромео. Писала ему в стихах посвящения. Но многое из написанного рвала и безжалостно жгла в печке. Ей казалось, что стихи не выражают ее чувств. Она расспрашивала окольными путями подруг и даже спросила отца и сестру, не знают ли они актера, который играет Ромео. Но никто не знал актера Демьянова. Он недавно вступил в труппу театра, приехав из другого города. Наконец Наташка решилась увидеться с Демьяновым. У нее не было никакой цели. Ей просто хотелось постоять близко, близко около него, сказать что-нибудь. Но она не знала, что именно, и придумывала, повод для встречи.
Однажды она надела свое лучшее шерстяное платье, вплела в косы белые ленты и, сотворив какое-то подобие прически, чтобы казаться взрослей, пошла в театр. По дороге она обошла несколько цветочных киосков и, наконец, в одном из них купила за пять рублей красивый букет левкоев и настурций.
У двери с надписью «Служебный подъезд» сердце Наташки так заколотилось, что она вынуждена была постоять несколько минут, прежде чем взяться за ручку двери.
Наверх вели несколько ступенек. Когда Наташка миновала их, перед ней оказалась еще одна дверь. Навстречу поднялся усатый вахтер-пожарник.
— Вам кого, гражданка?
Это слово «гражданка» очень смутило Наташку. Она покраснела и сказала шепотом:
— Артиста Демьянова.
— Кого, кого? — не расслышал вахтер.
— Демьянова! — повторила она громче и уткнулась носом в букет.
— Они сейчас на сцене играют, — сказал вахтер. — Подождите, скоро конец.
— Хорошо! Я подожду, — шепнула Наташка.
— А как о вас сказать-то? — спросил вахтер и громко зевнул.
— Как сказать?
Наташка задумалась. Она этого не ожидала. «Уйти! Сейчас же уйти! Пока не поздно! Как все это стыдно и страшно!»
Но она невольно сказала:
— Меня зовут Наташа Сергеева.
— Ладно! — сказал вахтер. — Передам кому-нибудь. Присядьте, девушка, пока.
Он пододвинул ей древнее театральное кресло, украшенное бронзовой рыцарской геральдикой.
— Я лучше постою, — сказала Наташка. Она чувствовала себя совсем плохо.
Через полуоткрытую дверь был виден ярко освещенный, выкрашенный в голубую эмалевую краску коридор и много дверей по бокам.
Прошли двое актеров, обнявшись и что-то весело напевая.
Через несколько минут вернулся вахтер и сказал, что Демьянову передали и он сейчас выйдет.
Наташка взволнованно заходила по комнате, поглядывая на дверь. Торопливо бубнила про себя: «Уйти! Не уйти! Уйти! Не уйти!»
Но в это время из-за двери, ведущей за кулисы, раздался такой знакомый голос:
— Кто меня? Вахтер открыл дверь.
— Здесь вот молодая гражданка... Войдите!— сказал он Наташке. — Ничего! Туда можно!
Наташка медлила, растерянно оглядывалась на лестницу.
— Кто же меня спрашивает? — повторил голос за дверью.
— Ну идите же! — взял ее за локоть вахтер. — Товарищ Демьянов вас ждет...
Наташка шагнула через порог. Ноги ее одеревенели.
В освещенном коридоре прямо против нее стоял Ромео. Пуговицы на его бархатной куртке были расстегнуты, и в просвет выглядывала голубая спортивная майка.
— Это вы меня спрашивали? — спросил он хрипловато и откашлялся. — Я — Демьянов.
Лицо его было в крупных каплях пота. В движениях чувствовалась усталость. Ромео притронулся к вискам и снял с головы пушистые темно-каштановые локоны. Под париком оказались коротко остриженные «полубоксом» светлые волосы.
Черты лица Ромео сразу резко изменились.
Наташка стояла, учащенно дыша. Мяла влажными руками букет цветов, рвала лепестки и молчала. Ромео подошел к столику, на котором стоял графин с водой, поискал глазами стакан и, не найдя его, стал жадно пить воду прямо из горлышка. Потом вытер голову и шею полотенцем и снова подошел к Наташке.
— Извините, пожалуйста! Я вас слушаю.
Наташка, заикаясь и путаясь в словах, начала заготовленную, выученную наизусть речь о том, что она любит театр, мечтает стать в будущем артисткой и вот пришла узнать, как это сделать. Она просит извинения, что причиняет беспокойство и отнимает время.
Ромео слушал ее, повернувшись вполоборота. Вырвав из полотенца нитку и взяв ее в обе руки, он зацепил свой нос у самой переносицы и легко снял пластинку мягкого теплого гумоза. Тонкий прямой нос исчез. Он был тут же смят и скатан в шарик.
Наташка даже поперхнулась при виде этого зрелища.
— Сколько же вам лет? — спросил Ромео.
— Шестнадцать, — соврала Наташка.
— Да? Вы хорошо сохранились! — пошутил Ромео.— Я бы дал вам не больше четырнадцати... Ну, что ж, сейчас решим, как осуществить вашу мечту.
Говоря это, он привычным движением, устало и не спеша продолжал свою разрушительную работу: отклеил загнутые полукругом ресницы, выдавил из тюбика на ладонь вазелин, размазал его по лицу и стал кусочками лигнина стирать тонкие дугообразные брови и томную бледность щек.
— В каком классе? — вдруг спросил он.
— В седьмом! — вырвалось у Наташки. — То есть...
Она хотела поправиться и замолчала, поняв свою оплошность.
Ромео сделал вид, что ничего не заметил.
— Я советую, — сказал он, — заниматься в школьном кружке, больше читать, посещать театр, отлично учиться — это уж обязательно. Конечно, хорошо, когда есть мечта! — прибавил он и улыбнулся широко и добродушно. В этой улыбке не сохранилось ни капли от печальной и горькой усмешки Ромео: «Шути над раной тот, кто не был ранен!»
Демьянов попросил у проходившего актера карандаш и стал что-то писать на клочке бумаги.
Наташка смотрела на него широко открытыми глазами, не отрываясь. Перед ней уже не было Ромео. Это был совсем чужой, незнакомый человек. Только бархатная куртка и черное трико напоминали о том, что здесь недавно стоял вдохновенный и пылкий влюбленный. Наташка была до крайности удивлена этой поразительной переменой. Она вдруг увидела сходство Демьянова с Николаем Петровичем — преподавателем физкультуры — превосходным спортсменом, одним из самых милых и симпатичных преподавателей в школе, которого все девочки очень любили и уважали.
Наташку трясло. Она беспомощно вертела, мяла в руках цветы.
Демьянов кончил писать и внимательно посмотрел на нее.
— Вы нездоровы? Вас знобит? — сказал он встревожено.
— Нет, нет! — испугалась Наташка. — Я совершенно здорова. Что вы!..
Он протянул ей бумажку.
— Мой приятель, актер, руководит кружком художественной самодеятельности в Дзержинском ДПШ. Я пишу ему, чтобы он послушал вас. Сходите. Приготовьте какие-нибудь стихи, басню, отрывки из прозаических произведений.
— Спасибо! — пролепетала Наташка срывающимся голосом. — Большое спасибо! До свиданья!
— Ничего не стоит! — устало заметил Демьянов. — До свиданья, Наташа.
Он протянул ей руку. Рука была не такая, как у Ромео. Крепкая, широкая и сильная рука спортсмена.
Наташка бегом спустилась с лестницы и выскочила на улицу. Но сразу, как только за ней захлопнулась входная дверь, почувствовала непривычную слабость во всем теле. Она села на скамейку и только тут увидела, что все еще держит в руках букет, предназначенный для Ромео. Впрочем, она не жалела, что не отдала цветы. Они были растрепаны, смяты, оборваны и имели очень жалкий вид.
Наташка рассказала как-то в минуту сердечной откровенности всю эту историю Ане и Тосе. Она, конечно, побаивалась, что девочки станут над ней смеяться, но тяжесть тайны, которую ей не под силу было хранить одной, требовала «облегчить душу» признанием. Она помнила торжественную клятву подружек — быть откровенными во всем и не прятать личных тайн и секретов. Наташка так и не пошла к руководителю драмкружка в ДПШ. А к своим «переживаниям» и встрече с Демьяновым вскоре относилась так, как будто все происходило не с ней, а с другой девочкой. Поэтому ее рассказ подругам был передан в таких спокойных, безразличных тонах, что девочки даже не поверили.
— Ох, и фантазия у тебя богатая! — покачала Тося с сомнением головой. — Не даром все твои сочинения написаны на пятерки.
— Она, наверно, станет писательницей, — поддержала Аня.
Наташка не стала разуверять и спорить. Признание «облегчило душу». Она выполнила клятвенное обещание. Больше ничего и не требовалось. Пускай, как хотят — верят или не верят, — это их дело!
Когда вечером Тося и Наташка, после очередных занятий с Людой Савченко, зашли к Ане посмотреть телевизионную передачу, Аня вспомнила о пустяковой Наташкиной тайне. Вот она — Аня Баранова — действительно скрывала от подруг неподдельную, настоящую тайну. Как же назвать иначе то, что происходило с ней за последние дни? Всю эту историю с охраной ее Буданцевым и его друзьями?
Аня расспросила подруг о Люде Савченко: успешно ли она занималась сегодня?
— Ничего! Подтягивается! — сказала Тося и рассмеялась.
— Ты чего? — спросила Аня.
— Смешно, понимаешь... Приходим, а Людка корпит над алгеброй. В ушах клочки ваты, а голова полотенцем обмотана. Как чалма. Словно какой-то турецкий султан сидит!
— Это почему же? — удивилась Аня.
— Чтоб не слышать от соседей ни радио, ни телевизора.
— Всё о тебе говорит, — сказала Наташка. — «Анечка, — говорит, — меня спасла кошмарной, черной ночью».
— Ну уж это она слишком! «Спасла»! — усмехнулась Аня.
— Подушку тебе вышивает в подарок, — добавила Тося. — Кажется, уж третью пробует — всё не нравится. Вчера до двух ночи сидела.
— До двух ночи! — всплеснула Аня руками. — Вот сумасшедшая! Опять с ней что-нибудь приключится. Вы бы хоть отговорили ее.
— Отговоришь, как же! Она ведь псих!
— Нет, она одинока, — сказала Аня и вздохнула в раздумье. — Это очень плохо. Мы ведь про нее ничего толком не знали. А что нам известно о других девочках? Как они живут? Что делают? Чем занимаются? Только в школе и встречаемся, да и то поговорить некогда. Вон посмотрите, на дворе мальчишки... У них большие, дружные компании. А мы всё только парочками...
— Это верно, — согласилась Тося. — А что делать?
— Ну, не знаю... Можем же мы встречаться и без школы...
— Стойте! Подождите! — захлопала радостно в ладоши Наташка. — Я придумала. Надо организовать кружок на дому, такой, чтоб всем девочкам было интересно, и встречаться, ну раза два в неделю, у кого побольше квартира.
— Мо-жет быть... — протянула Аня задумчиво, — Надо подумать.
— Надо подумать! — согласились с ней Тося и Наташка.
Девочки остались у Ани смотреть по телевизору кинохронику. Когда передача окончилась, Аня не могла вспомнить почти ни одного кадра. Занятая своими думами, она совсем не следила за экраном. Сегодня из Дворца пионеров ее никто не провожал. Она не видела ни Буданцева, ни его друга — музыканта. Гасан тоже не появлялся. По совету Буданцева, она ходила на занятия с портфелем. Видно, игра закончилась. Надо рассказать подругам — не догадаются ли они, в чем тут дело.
Ника уже спал. Мама в соседней комнате писала какие-то отчеты. Зазвонил телефон. Аня выбежала в переднюю и сняла трубку.
— Алло!
— Это Аня Баранова? — спросил размеренно спокойный голос.
— Да, это я...
— Говорит Буданцев. Такое дело, Аня... Если тебе не трудно, пришли мне, пожалуйста, сейчас твой этюдник. Я утром верну.
Аня очень удивилась:
— Этюдник? Пожалуйста! Но только...
Она оглянулась на дверь, опасаясь, что мама или девочки войдут в прихожую и услышат.
— Я ведь не могу выйти, — сказала она тихо. — Мама спросит: зачем?
— Тебе не надо выходить, — мягко прервал ее Буданцев. — Выставь этюдник за дверь. На площадке дежурит мой товарищ. За сохранность я отвечаю. Утром вернем. Спокойной ночи!
Аня ничего не успела сказать. Буданцев повесил трубку.
Раздумывать было некогда. Аня как можно тише открыла входную дверь и наклонилась, чтобы поставить этюдник на площадку. Но чья-то рука тотчас уверенно взяла его.
Аня не удержалась от любопытства и выглянула. При свете одинокой лампочки она увидела маленького мальчика. Он торопливо прятал под пальто ее этюдник. Это был Вася второй, по прозвищу «серый».
ОХОТНИКИ ЗА ЭТЮДНИКОМ
Холодный северный ветер оголил деревья. Только кое-где еще сухо шуршат липы последними листьями. В сквере пустынно и неуютно. Не видно даже маленьких ребятишек. Занята всего одна скамейка. Три подростка сидят на ней и оживлённо спорят. Они в кургузых, надвинутых на самые уши кепках.
— Я вам говорю, что вы обормоты! — замечает один из сидящих на скамейке сиплым, простуженным голосом. — Надо было пристать к ней сразу на лестнице. Хапнуть ящик и ходу через подвал, как условились...
— «Условились»! — передразнивает второй. — Брось ты, Боцман, трепаться! Сказано тебе: помешали — и всё! Гасанка шел наверх... А потом этот, ну, как его... Минька, ты его знаешь, — обращается он к своему соседу, худенькому, прыщеватому мальчику.
— Буданцев с дружком, — подсказывает тот.
— Вот!.. Чего им понадобилось на лестнице, шут их знает! Ладно! В другой раз! Не уйдет!
— «В другой! Не уйдет»! — хмыкает с досадой мясистым носом Боцман и сплевывает на землю. — Вон она уже два раза ходила во Дворец пионеров, и все без ящика, с портфелем... Жди теперь... Минька, ты записывал, — по каким дням она ходит во Дворец пионеров?
— Это Котька записывал, а не я...
Котька зевает, лезет лениво в карман штанов и извлекает грязную бумажку и начатую пачку дешевых сигарет. Тотчас к ней протягиваются с двух сторон руки приятелей. Закуривают.
— «По средам и субботам...» — читает Котька.
— Ну вот, в субботу и возьмем! — говорит Боцман, морщась от дыма. — Может, с ящиком пойдет... Быть всем на месте к семи часам, как из ружья. И кончено!
— К семи она домой в субботу не приходит, — возражает Котька. — Известно уж...
— Ничего, подождем, — замечает Боцман. — Вернее дело будет.
Все трое курят частыми затяжками, деловито и торопливо.
— А я так думаю, что в ящике ничего нет, — говорит после паузы Минька. — Набрехали нам — и всё! Зря девчонку напугаем.
— Ох ты! — сипит Боцман. — Какой жалостливый!
— Балда ты! — сердито обижается Минька. — Ну, кому известно, что картина до сих пор лежит в ящике?
— Ду-у-урень! Чу-у-чело! — примирительно тянет Боцман. — Тебе же говорят, что ящик с двойным дном. Кто догадается, если не знать?! Ясно?
— А может, мазня какая, а не картина! — скептически замечает Минька. — И что за картина, когда вся-то она с гулькин нос! Ящик-то во... — расставляет он на полметра одну руку от другой.
Боцман вскакивает со скамейки и нетерпеливо затаптывает окурок.
— Чолдон ты малокультурный! — выкрикивает он сердито. — Да знаешь ли ты, кто рисовал эту картину?
— А кто рисовал? — спрашивает Минька.
— Знаменитый художник Куинджиев. За его картины пять тысяч дают, а есть такие, что и сто тысяч стоят.
— Куинджиева, — такого художника не знаю, — возражает Минька. — В школе проходили Репина, Сурикова, Шишкина, Айвазовского и еще этого, как его, который трех богатырей нарисовал...
— Васнецова, — подсказывает Котька.
— Вот, Васнецова! А Куинджиева не знаю.
— Был Куинджиев! — кипятится Боцман. — Наизнаменитейший художник. Котька, объясни ты этому дураку...
Котька зябко поводит плечами и зевает. У него апатичный вид невыспавшегося человека.
— Был такой художник, — говорит он. — Только не Куинджиев, а просто — Куинджи. Ученик Айвазовского. Я читал... В Русском музее висит.
— Во! В Русском музее! — удовлетворенно подхватывает Боцман. — Эх, братва, раздобудем картину Куинджи, продадим за пять тысчонок, а может и поболе, и айда летом на юг путешествовать!
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 |
