Наследники Тимура (стр. 6 )

Буданцев охотно помогал, советовал. Отвечал так:

— Методология одна — «Смерть скуке!» Всем должно быть интересно. Зрителей на сборах нет. Все участники, все действуют. Пусть каждый сам скажет: что он хочет делать, какие ему игры и занятия по душе, что любит, чем увлекается. Всякую хорошую инициативу надо поддер­жать. Автора предложения — поставить во главе органи­зации; пусть проявит всю силу своего увлечения в люби­мом деле. Вот тебе и вся моя «методология»! Ты только не старайся подгонять под какую-нибудь схему. В этом деле «таблицы умножения» нет. Работа с ребятами — это творческий процесс, применительно к случаю: сегодня — одно, завтра — другое, и каждый раз — разное... По­нятно?

Гриша неизменно вспоминал при этом уральского пи­сателя Бажова, его рассказы о русских мастерах-умель­цах, и подчеркивал:

— Вот и у нас, вожатых, должна быть «живинка в деле».

Такой поддержанной им инициативой, в которой сразу же обнаружилась «живинка», была идея Игоря Бунчука и Толи Силаева создать тимуровский отряд при доме, в котором жили многие ребята этой школы.

Хотя, по мнению некоторых комсомольских «активи­стов», Буданцев и считался фантазером, но у него был трезвый ум и опыт пионерского вожака. Гриша отлично знал, какую силу представляет собою детский коллек­тив и как велико его влияние на окружающих. Но в доме не было никакого коллектива. За пределами школы ребята утрачивали всякую связь и оставались одиночками. Их общение друг с другом и привязанности формировались случайно. Здесь, на дворе, они были предоставлены самим себе. Они часто попадали под влияние вожачков, способных увлечь ребят на порочный путь хулиганства, а подчас и преступления.

«Двор должен стать нашим! Разве нельзя этого до­биться?— раздумывал Буданцев.—Да неужели мы не справимся с разными вздорными хулиганствующими мальчишками, маленькими шпанятами? Конечно спра­вимся. Может быть, не сразу, но все же одолеем... Ну­жен только сильный тимуровский отряд, который бы ув­лек мальчишек интересными делами. Его не так просто создать, — это верно! Но ведь уже есть ядро пионеров — школьных активистов: Игорь, Толя, Саша Кудрявцев. Надо подумать, — кого бы еще привлечь? Ядро потом обрастет: примкнут друзья активистов, а за ними и другие мальчишки... И тогда... Тогда во дворе появится новая сила — коллектив. Дело требует изобретательности и вы­думки. Планы тимуровского отряда должны быть сме­лыми и увлекательными...»

Так думал Буданцев. Искры новых идей уже зажгли «фантазера». Он ясно видел, что будущая деятельность тимуровцев таит в себе огромные, благотворные возмож­ности.

Гриша улучил удобный момент, чтобы поговорить с Громовым наедине. Буданцев боялся, что задуманное дело окажется не по плечу, сорвется...

Громов выслушал его с большим интересом. Сразу шутливо заметил, что сомнения убивают веру... И уже серьезно сказал:

— Дело хорошее! Бесспорно стоящее! Политически очень нужное. Я тебя поддержу, — можешь быть уверен. Ничего не бойся! Начинай! Огласки пока не надо. Раз­вернем, наберемся некоторого опыта, — тогда и доложим на комитете.

Он дружелюбно потискал Буданцева.

— Худой ты, Гришка, как черт! В чем дело? Ешь пло­хо, что ли?

— Худой! — усмехнулся Буданцев. — Ты что, не пом­нишь, какой я был в первом классе? Заморыш!

— Ох, как же!.. — рассмеялся Громов. — Мы же тог­да с тобой в одном классе учились. Помню, по физкуль­туре Иван Степаныч говорит: «Подтяните, ребята, трамп­лин!» Я с одного конца взял, тащу, а ты — ни тпру ни ну! Напыжился, покраснел — и ни с места!

— Давай теперь попробуем! — обхватил его Будан­цев.

— Брось, Гриш... Войти могут! Неудобно... Слу­шай-ка... — перешел он снова на серьезный тон. — Ты своих тимуровцев не обездоливай романтикой. Ребячьему сердцу романтика тайны мила. Вспомни гайдаровского Тимура... Теперь, правда, другое время. Но ведь жизнь наша романтикой не оскудела. Наоборот, еще богаче стала. Верно?

Им помешали. Приехала делегация румынских студен­тов — будущих учителей.

— Забыл я об этом совсем! — спохватился Громов. — Ни пуха ни пера тебе, Тимур! — крикнул он уже на ходу, выбегая из комнаты.

Буданцев с большой охотой занялся организацией от­ряда. Вместе с энергичными помощниками — Силаевым, Бунчуком и Сашей Кудрявцевым — он привлек первых ребят: Колю Демина — будущего помощника Игоря по звену СМ (содействия милиции), Васю «серого» и Васю «синего» — незаменимых связистов, Виктора Гуляева — инструктора спорта отряда.

Путь прихода Виктора Гуляева к наследникам Тимура был извилист и сложен, как, впрочем, и вся его биогра­фия. Она хранилась в записях отрядного дневника — этой своеобразной летописи, которую аккуратно вел Толя Си­лаев — первый заместитель Буданцева, его личный друг, трубадур отряда и руководитель звена связи. Вскоре при­шел Костя Широков, приведя трех своих товарищей. Увлечение Кости делами отряда было так сильно, так ве­лика была его преданность тимуровцам, что штаб пору­чил ему ответственное звено — ПХД (помощь хозяйству дома). Дело было трудное; Костя не справлялся. Все свои огорчения от неудач принимал так близко к сердцу, что руководителя не снимали с поста, а только укрепи­ли его звено дельными, расторопными ребятами.

Отряд рос, развивался и крепнул. Каждую неделю в него вливались новички. Их принимал штаб отряда. Ни­каких ограничений не было. Каждый мальчик школьного возраста мог стать наследником Тимура — пионер и не пионер, отличник учебы и двоечник. Для отстающих в уче­бе было создано при звене содействия технике отделение ПШ (помощь школе), которым руководил помощник от­рядного «инженера», Саши Кудрявцева, Миша Карасев — ученик седьмого класса, отличник учебы. За его ум и разносторонние знания тимуровцы присвоили ему по­четное прозвище «академика». Двоечники попадали в от­деление «академика» и мало-помалу «слезали» с двоек.

Обязательства были строги: железная дисциплина и беспрекословное исполнение решений штаба.

За последнее время, когда отряд окреп, в него стали принимать постепенно одного за другим самых «ненадеж­ных» ребят со двора.

— Нам теперь это не страшно! — говорил Будан­цев. — Коллектив их исправит!

Вступающий в организацию наследников Тимура дол­жен уметь плавать, ездить на велосипеде, ходить на лы­жах, знать азбуку Морзе, уметь пользоваться компасом. Подготовкой к сдаче этих вступительных испытаний ведал инструктор спорта отряда — Виктор Гуляев.

Вскоре появился марш наследников Тимура, написан­ный отрядными стихотворцами на мотив «Марша нахи­мовцев». Учредили почетные значки — медальоны — за спасение жизни человека от огня, воды и при других не­счастных случаях. Впрочем, кандидатов на награду пока не было. Каждый тимуровец мечтал спасти человека, но никому еще не довелось проявить свою отвагу. Правда, в конце лета Виктор Гуляев «спас» одного мальчонку, который чуть не утонул в Черной речке, но, как выясни­лось потом, незадачливый пловец оказался подопечным Гуляеву новичком, которого отрядный инструктор обучал плаванию, готовя его к вступлению в отряд. В ходе об­суждения этого случая раскрылась вся «система», как Гуляев принимал от новичков плавание. Сдающего норму приводили на бревенчатые плоты-гонки и, раскачав на руках, выбрасывали на глубокое место. Помощники Гуляева и сам инструктор в полной боевой готовности стоя­ли на бревнах, готовые ринуться в воду. Если новичок был еще слаб, недостаточно опытен в искусстве плавать и не мог своими силами добраться до гонок, начинал «пускать пузыри», — инструкторы немедленно бросались в воду и вытаскивали его. Но радость счастливца была не долгой. Дав ему отдышаться, его снова бросали в реку. На третий или на четвертый раз парнишка самостоятель­но добирался до бревен. Удовлетворенные «инструкторы» отмечали в тетрадке против фамилии новичка: «плавание сдал».

Эта «система» напугала штаб тимуровцев. Ее назва­ли варварской, опасной для жизни и немедленно запре­тили. Главный инструктор Гуляев получил строгий вы­говор.

Были разработаны и утверждены штабом правила поведения; ругань, курение и грубость объявлялись позором. «Тимуровец обязан быть вежливым и скромным, выдержанным и хладнокровным, стойким и храбрым, ока­зывать помощь старым людям, стоять, когда с ним раз­говаривают взрослые». В отношении старых и одиноких жильцов, проживающих в доме, было принято специаль­ное решение — «взять над ними тимуровское шефство». Первый такой опыт уже увенчался успехом. На очеред­ном совете штаба Саша Кудрявцев доложил, что его «под­шефная старушка» — мать Героя Советского Союза — живет теперь в нормальной обстановке. Ее жилец, пьянчуга и скандалист Крутов, стал тише воды и ниже травы.

Буданцев дополнил сообщение Саши, рассказав о своей встрече по этому поводу с депутатом райсовета:

— Депутат, товарищ Семенов, — токарь-скоростник с Кировского завода... — пояснил Гриша. — Я когда к нему пришел на прием, сразу заявил, что действую по поруче­нию нашего штаба, и все рассказал про этого типа Крутова. «Помогите, говорю, нам тут одним не справиться». А он мне в ответ: «Спасибо, что пришли! Передайте ти­муровцам и заверьте их, что я займусь этим делом непре­менно и в первую очередь». Велел зайти через две недели. Ну, конечно, я зашел. Он меня сразу признал и говорит: «Что ж, теперь, думаю, все будет в ажуре. Я с гражда­нином Крутовым поговорил по душам, сказал, что, как депутат, никого в обиду не дам, тем более старого чело­века. Ну, пробрал его «с песочком», приструнил малость. Должен быть толк. А если узнаете, что опять бесчин­ствует, — просигнальте мне. Я на него найду управу!»

Сообщениями Саши и Буданцева тимуровцы были очень удовлетворены и тут же записали в дневник реше­ние о «тимуровском шефстве».

Много было намечено интересных планов, но для их осуществления требовалось помещение, где можно было бы собирать ребят. Буданцев действовал очень энергично. Он уже заручился поддержкой Громова. Тот должен был на днях побывать по этому вопросу в обкоме комсомола. Клавдия Петровна тоже обещала помощь. Теперь Гриша решил переговорить с отцом, — пусть родители самих тимуровцев окажут содействие. Кстати, отец еще ничего не знает об отряде.

Сергей Назарович Буданцев был широко известен в стране, как крупный инженер и ученый-специалист по проектированию мощных гидротурбин. Человек огромной энергии и волевого характера, старой большевистской закалки, он был старшим экспертом и консультантом ми­нистерства, главным инженером крупнейшего ленинград­ского завода, вел большую научную работу, писал книги.

Разговор Гриши с отцом состоялся в воскресенье, пос­ле очередного заседания штаба.

Сергей Назарович выслушал сына не прерывая, с тем любезно-молчаливым вниманием, с которым он всегда выслушивал собеседника, если тот высказывал интерес­ные, свежие мысли.

Гриша начал с истории зарождения отряда. Говорил о его делах. Не без юмора рассказал о действиях звена Игоря Бунчука и Кости «трах-бах», веселых казусах в работе других ребят и закончил изложением планов шта­ба: создание объединенного звена содействия распространению техники, звена юннатов, с генеральным планом на весну (озеленение дворов, балконов и подоконников до­ма), и, наконец, прочитал последнее решение штаба, принятое ребятами с энтузиазмом — организация при доме «Клуба школьника».

— Вот, папа... — заключил Гриша. — Помоги нам, если считаешь это дело стоящим.

Сергей Назарович молча прошелся по кабинету, по­кручивая пальцами длинный мундштук папиросы, энер­гичным движением сдернул с носа очки и посмотрел на сына веселыми близорукими глазами.

— Увлекательно! — сказал он. — Жаль, что я не маль­чишка! Да, да! Увлекательно! — повторил он и, обняв Гришу за плечи, повел его по ковровой дорожке вдоль кабинета.

— Одобряю! Дело полезное! Но, дорогой мой комсо­мольский вожак, надо выйти из подполья. Помилуй бог, что за конспирация! Секта какая-то! Пусть все знают, что вы существуете...

Лицо Гриши порозовело от ласкового отцовского одоб­рения.

— Это так было, папа. Но теперь, раз у нас дело по­шло на лад, комитет комсомола поддержал нашу инициа­тиву. Из школьников других классов уже в трех домах организовались отряды. Вот сегодня у нас были ребята из соседнего дома. Изучают опыт. Тоже тимуровцы. Мы им выделили консультантов.

— Ну, вот это хорошо! — заметил Сергей Назаро­вич. — А клуб школьника в каждом доме — это просто замечательно! Я полагаю, что в проектах новых домов должно быть просто запланировано для этого специальное помещение.

Сергей Назарович чиркнул спичкой и, раскурив новую папиросу, сразу перешел к конкретным решениям. Он обещал поговорить в райкоме партии, заручиться содей­ствием кое-кого из жильцов дома и порекомендовал Гри­ше обратиться к управхозу.

— Мать говорит, что наш управхоз — дельный чело­век, — сказал он. — Кроме того, при доме есть культкомиссия. Должна быть, во всяком случае. — Ну-ка дай мне телефоны Клавдии Петровны и секретаря твоей комсо­мольской организации. Я уверен, что эту идею поддержат все. Словом, совместными усилиями добьемся — клуб бу­дет!

Он спросил Гришу, не имеют ли в виду сами ребята какое-нибудь помещение в доме.

— Есть старая котельная, — раздвинул Гриша шторы у окна. — Вот посмотри, пожалуйста...

Сергей Назарович глянул на двор и улыбнулся.

— Ну что ж, — сказал он, — история говорит, что пер­венцы прогресса рождались в скромных условиях. Будем действовать, мой сын. Дело правое!

Он произнес эту фразу как-то раздумчиво и посмотрел на часы.

— У меня сейчас деловой разговор с Москвой, — за­метил он, снимая телефонную трубку. — Извини, пожа­луйста!

Гриша вышел из кабинета окрыленным. Он знал, что слово отца еще никогда не расходилось с делом.

РАЗГОВОР В КОНТОРЕ

поближе узнать своих «тайных союзников» осуществилось. Вчера с ним условил­ся о встрече в школе секретарь комсомольской организации Петя Громов, а двумя часами раньше его попросили зайти в отделение милиции, где Клавдия Петровна имела с ним столь интересный разговор, что Иван Никанорович вернулся домой в самом благодушном настроении и даже по дороге выпил кружку пива, что случалось с ним весьма редко. Он с нетерпением ждал теперь встречи с тимуров­ским вожаком, и эта встреча, наконец, состоялась.

Все, что сообщил управхозу Гриша Буданцев, незави­симый вид начальника штаба тимуровцев, его исключи­тельная деловитость и рассудительность произвели на Ивана Никаноровича большое впечатление. Даже бухгал­тер конторы отложил на время свои занятия и погляды­вал поверх очков исподлобья на тимуровского «посла», с настороженным интересом.

Как и следовало ожидать, обрадованный Иван Ника­норович обещал Буданцеву полную поддержку и заявил, что завтра же соберет культкомиссию дома. Пусть тиму­ровцы сделают краткое сообщение о своих делах и обо всем, что им надо. Остальное управхоз берет на себя.

Когда Гриша ушел, Иван Никанорович еще некоторое время смотрел вслед ему, в раздумье потирая тыльной стороной руки щеки и подбородок, будто пробовал, хоро­шо ли они выбриты. Потом подошел к главбуху, который уже начал щелкать на счетах, время от времени почесы­вая карандашом за ухом.

— Вот она — наша смена! А? Что скажешь, главбух? Душа радуется! Какой парень!

Иван Никанорович подтолкнул бухгалтера в плечо и нечаянно задел счеты, спутав костяшки.

— Ну, ей-богу, в самом деле! — откинулся на спинку стула бухгалтер. — Иван Никанорыч! У меня же подсчи­тано!

— Эка невидаль! Положи назад четыреста двадцать два рубля с копейками.

— Положи! — передразнил бухгалтер. — А с какими копейками?

— Кажется, двадцать пять... или двадцать семь... Точно не заметил.

— Вот, или — или... Мне же надо опять отчет под­нимать.

— Ох, жесткий ты человек, товарищ Красовский!

— Бухгалтер должен быть жестким.

— Почему это?

— При мягком отношении к деньгам они имеют свой­ство вылетать в трубу.

Иван Никанорович уже надевал пальто, но, застегивая пуговицы, замедлил движения.

— Сына у меня нет, вот что! — вдруг неожиданно ска­зал он.

— Чего? — не понял бухгалтер.

— Мечтал я, в свое время, о сыне... веселом, боевом, вдумчивом парне, вот таком, как этот Буданцев.

— Господи... боже... мой... — отщелкивал после каждого слова на счетах бухгалтер. — Сына... ему... Раз нет... значит, нет...

— Слушай, товарищ Красовский... ...

В словах управхоза послышались просительные нотки.

— Прикинь-ка в свободную минуту ориентировочную сметку: во сколько обойдется ремонт старой котельной...

— Я денег не дам! — испугался бухгалтер и, выбросив руки локтями на стол, прикрыл ими ведомость, будто обе­регая груду лежащих перед ним денежных ассигнаций.

— Нет, дашь!

— Нет, не дам! Это ребячьи забавы, баловство... Они тебе наговорят... Им все мало... Ненасытные!.. Им дворцы пионеров создали, разные там ДПШ, библиотеки, театры, кино, пионерские лагери... чего только нет!.. Виданное ли дело — в каникулы весь город с ними цац­кается!.. Я в детстве ничего не знал. Разве что только вот в этот двор завернет бродячий петрушка на ширме или солдат-инвалид на деревянной ноге, с шарманкой и облезлым попугаем. И рады были зрелищу — восхища­лись. А теперь... Избаловали их совсем... Не дам денег на ветер! Статьи у меня такой нет. Баловство!

— Это не баловство! — сказал твердо Иван Никанорович. — Это рост культуры народа. Богатство наше в культуру пошло! Жизнь выдвигает большие духовные потребности... На сознание человека действует. Душу его поднимает на культурную инициативу. Понятно?

— Ты меня не агитируй! — рассердился бухгалтер. — Ты в коммунальном банке эту речь произнеси...

— Ну и произнесу! В банке тоже коммунисты сидят, а не чиновники — отцы-градопопечители Санкт-Петер­бурга!

— Давай, действуй! — буркнул бухгалтер и с ожесто­чением защелкал костяшками.

— Не сомневайся! — бросил Иван Никанорович, под­нимаясь по ступенькам, и уже в дверях зло усмехнулся:

— «Шарманка с попугаем»! Курам на смех!

НОВЫЕ ДНИ

Вслед за ноябрьскими праздниками наступили неболь­шие морозы. Выпал снег. Он держался на улицах недолго. Дворники в белых передниках, вооруженные лопатами и скребками, сгребли его с тротуаров в кучи. Появились грейдеры, прошли по улицам и площадям, сняли с мосто­вых снежный покров, скатали его в сплошной вал, а снего­уборочные машины подхватили его своими огромными ло­пастями в охапки, прогнали по транспортерам, насыпали в грузовики. Через два часа зимы как не бывало, — сбро­шенная в каналы, она уплыла в Финский залив. Под колесами машин снова шуршал накатанный цвета вороне­ной стали асфальт. Зима осталась только на бульварах и скверах, к великой радости ребят-малышей. Они вы­везли свои санки, надели лыжи и коньки, прокатали подошвами всюду, где только было можно, зеркальные ледяные тропинки.

Аня проснулась от яркого дневного света. Посмотрела в окно. Крыша соседнего дома, покрытого свежим снегом, сверкала белизной.

Будильник на мамином туалете показывал три часа. Сейчас должны прийти из школы девочки. Как долго она спала! Голова казалась тяжелой и болела. Дыхание, словно сдерживаемое многочисленными перегородками, было коротким, прерывистым и вызывало колкую боль под лопатками.

Аня протянула руку и нашла на ощупь среди пузырь­ков с лекарствами градусник. Сунула его под мышку. Неужели нет никакого улучшения? Сколько дней она ле­жит: пять или шесть? Аня начала считать и все сбива­лась в числах.

За дверью в передней тихо шептались мама и Николка. У него вырывались иногда громкие междометия, и Нина Сергеевна недовольно шикала на сына.

— Я не сплю! — хотела крикнуть Аня, но с губ сор­вался только бессильный звук, и она закашлялась.

В комнату быстро вошла мама, дала принять лекар­ство, заменила высохшее на голове полотенце холодным влажным компрессом. Расторопными маленькими руками, не потребовав от больной никаких усилий, она ловко пе­ревернула сбившиеся подушки. На разгоряченное лицо сразу пахнуло приятной свежестью.

— Ну, как ты себя чувствуешь, голубка моя? — спросила мама. — Ты хорошо поспала и всю ночь не каш­ляла. Доктор говорил, что еще два дня — и все пойдет на поправку.

— Мне лучше. Только очень жарко...

Аня достала термометр и поворачивала его в руке, стараясь увидеть, где кончается серебристый столбик ртути.

— Градусник все врет! — сказала она недовольно и протянула его матери.

— Тридцать восемь и три... — сказала мама. — Это ничего! Вероятно, больше и не поднимется. Сейчас я при­несу тебе свежий вкусный морс. Надо больше пить.

В передней раздался легкий короткий звонок, и Николка защелкал дверными задвижками.

Нина Сергеевна вышла.

Среди приглушенных голосов Аня узнала голос На­ташки и Тоси. Люды Савченко не было. Она навещала Аню каждый день, но приходила позже. У нее теперь был заведен твердый порядок — сразу после обеда садиться за приготовление уроков. Она дала торжественную клят­ву не изменять этого решения.

Девочки еще некоторое время перешептывались, обо­греваясь. Когда они, наконец, вошли, тихонько, на цы­почках, с серьезно-сосредоточенными лицами, Аня спро­сила с упреком:

— Ну что вы, девочки, к умирающей пришли, что ли?!

— Больная, успокойтесь! — рассудительно прогудела Тося Пыжова. — Мы знаем, как себя вести. Просьба не разговаривать. Говорить будем мы.

Они принесли букетик крымских «вечных колокольчи­ков», мандарины с зелеными листочками (это Наташке прислали посылку из Ялты) и коробку клюквы в сахар­ной пудре.

Аня с молчаливым упреком смотрела, как они раскла­дывали и расставляли все это на столике, наконец, не выдержав, спросила:

— Когда прекратится снабжение съестными припаса­ми, а?

— Больным нельзя нервничать, — заметила Наташка. Подруги уселись чинно вдвоем на один стул и начали выкладывать новости. Зойку Дыбину исключили из шко­лы. Ее родители и их друзья осаждали директора школы.

— Привели даже какого-то «дважды лауреата», — сказала Тося. — Но ничего не получилось. Гороно утвер­дило решение дирекции школы.

Девочки рассказали о Марии Кирилловне. Слукавили, что она чувствует себя лучше. На самом деле было ина­че. Никого из них в палату не пустили. Больную учитель­ницу разрешили навестить только ее сестре. Она была вызвана телеграммой из Тулы. Справочная больницы сообщила только содержание бюллетеня: «состояние тяже­лое». Все это было решено скрыть от

Ани. Никаких пере­дач, даже цветы от девочек, не приняли. Не обошлось без инцидентов. Лиза Гречик и Тамарка тоже принесли цве­ты, но девочки запротестовали. Они считали Зойкиных подруг в какой-то мере виновными в болезни Марии Ки­рилловны.

Аню очень интересовало, сколько одноклассниц при­нято в комсомол.

— Двенадцать, — сказала Тося. — Больше, чем в дру­гих классах. Но комсорга еще не выбрали.

— Почему?

— Хотим, чтобы ты была комсоргом. Аня озабоченно привстала с кровати.

— Что вы, девочки!..

Наташка легонько нажала на Анино плечо.

— Лежи, пожалуйста, Анечка. А то твоя мама нас живо вытурит! У нас было комсомольское собрание, и вот все, все девочки знать ничего не желают: хотят, чтобы ты была нашим комсоргом. Тебя все любят...

Аня полузакрыла глаза. Ей казалось, что прошло очень, очень много дней с тех пор, как она выбежала из школы на улицу, надеясь догнать Марию Кирилловну. На спинке кровати еще висит ее пионерский галстук, ко­торым она последний раз закрывала свое горло, спасаясь от холодного ветра на Литейном мосту. Несколько лет она гордо носила его. Но вот детство кончилось. Нача­лась комсомольская юность.

— Покажите мне ваши комсомольские билеты, — тихо попросила Аня.

Она долго рассматривала эти маленькие книжечки, будто впервые читая фамилии Наташки и Тоси. На фото­графиях девочки выглядели старше своих лет. Особенно взрослой казалась спокойно-серьезная физиономия Тоси. А Наташка слегка улыбалась, с обычным для нее задум­чиво-мечтательным выражением.

Девочки рассказывали, как они получали в райкоме комсомола свои билеты, и Аня переводила взгляды с фо­тографий на лица подруг, находя, что обе они повзросле­ли не только на карточках. Позже, когда пришла Люда Савченко, Аня заметила в ней еще более разительную перемену. Исчез ее вялый, анемичный тон, небрежно-ле­нивые жесты. Она выглядела собранной и подтянутой. Люду тоже приняли в комсомол, но с серьезным предупреждением. Одна десятиклассница, оправдывая свой от­вод Люде, прямо сказала, что звание комсомолки несов­местимо с легкомыслием и обломовщиной. Правота этого замечания была очевидна, а присутствующие на собра­нии так хорошо знали Люду, что никто не осудил резкого высказывания оратора. Люда дала слово «начать жизнь по-новому». Она была полна самых решительных наме­рений...

Нина Сергеевна, считая, что визит девочек к ее до­чери несколько затянулся, заглянула в комнату. Заметив это, Тося, весьма недвусмысленно подтолкнув подруг, встала.

— Пора, девочки, идти домой и заняться уроками...

На другой день, когда они снова навестили Аню, она чувствовала себя настолько хорошо, что врач уже раз­решил ей сидеть в кровати.

Вечер ознаменовался неожиданным посещением: тройка тимуровского штаба во главе с Гришей Будаыцевым явилась в квартиру Барановых.

Толя Силаев, как старый знакомый Николки, был тут же в передней перехвачен им и уведен в столовую. Увле­чения Николки были весьма кратковременными. Порто­вый кран и другие технические сооружения были им за­брошены. Проявилась новая страсть — к музыке. Но по­даренная ему губная гармоника отказывалась служить новоявленному любителю-музыканту. Пришлось Толе Силаеву объяснить и показать, как надо обращаться с инструментом. Толя даже выучил Николку играть первую фразу из «Вечера на рейде».

Буданцев в это время вел с Ниной Сергеевной ловкий и тактичный разговор, предлагая ей помощь тимуров­ского отряда. Говорил он, как всегда, коротко, с обычной для него конкретной деловитостью.

— Вы на работе, правда? Аня целый день одна. Николка еще ребенок. Я понимаю, что подруги присмотрят за больной и за мальчиком. Ну, а кто купит продукты, сбегает за лекарством, выполнит разные хозяйские пору­чения? Пожалуйста, не стесняйтесь, Нина Сергеевна. Наш отряд для того и создан, чтобы оказывать помощь людям в трудных случаях жизни. Мы к вам прикомандируем двух расторопных ребят, а?

Нина Сергеевна слушала Буданцева, с трудом сдер­живая желание расцеловать начальника штаба. Девочки рассказали уже Нине Сергеевне о том, какое участие приняли тимуровцы в судьбе ее доче­ри, и Нине Сергеевне хотелось чем-нибудь выразить свою сердечную материнскую признательность за эти заботы. Но она знала, что подростки не выносят сентиментальных неж­ностей, и потому просто сказала:

— Позвольте поблагодарить вас! Она не решалась говорить «ты» этому серьезному высокому юноше, хотя по возрасту он вполне мог быть ее сыном.

Тем времнем Игорь Бунчук, сидя у кровати больной в окружении де­вочек и пересыпая свою речь при­баутками и веселыми примечаниями, вел агитацию за вступление девочек в тимуровский отряд. Впрочем, никакой потребности в такой агитации не было. Девочки с радостью согласились и закидали Игоря вопросами, заставив рассказать всю историю создания отряда.

Игорь нарисовал живописную картину увлекательных дел, но, памятуя о тимуровской скромности, умолчал о действиях своего звена, хотя чувство необыкновенной гордости распирало его в продолжение всего разговора.

— Понимаете, девочки... — заключил он, пощелкав в увлечении над головой пальцами, — идут упорные разговоры о том, что в будущем году будет введено совместное обучение. Мы будем с вами «воссоединены в едином государстве», — сострил он. — А если вместе в школе, так вместе и дома — в тимуровском отряде! Всегда! Всюду! Дружба навек! — закончил он патетическим призывом и тут же пожалел о том, что самый красноречивый агитатор — Толя Силаев — не был свидетелем его успеха.

Девочки аплодировали.

Веселая встреча закончилась дружеским чаепитием, причем больная сидела за общим столом. От нее сегодня впервые тимуровцы узнали всю историю этюдника. Стали ясными причины покушения на Аню. Игорь Бунчук взял на заметку некоторые детали, касающиеся исчезновения картины художника Куинджи. Руководителем звена СМ овладел обычный сыскной азарт. Он забросал вопросами даже Нину Сергеевну. Но она отвечала как-то рассеянно, словно пробуждалась от глубокого раздумья. Буданцев это заметил и объяснил болезнью дочери. Но, случайно спросив про капитана Баранова: где он и когда вернется в Ленинград, понял, что именно в этом вопросе и скрываются главные тревоги и матери и дочери. Они обе признались, что несколько беспокоятся за него. Вот уже, оказывается, две недели прошло, как от капитана Баранова нет никаких известий, «Новая Ладога» вышла из Буэнос-Айреса в море, — больше о ней никому и ничего не известно.

ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПОСОЛ

Виктор Гуляев был хорошим спортсменом, верным ти­муровцем и плохим дипломатом. Назначение его парла­ментером для переговоров с Минькой, Котькой и Боцманом было сделано не совсем удачно. Когда Буданцев наметил этот план, он предполагал, что никто лучше Гуляева не сможет найти с тремя друзьями общий язык: ведь до вступления в отряд Гуляев находился с ними в приятельских отношениях. Гриша надеялся, что Миньке и Котьке понравится идея — управлять швертботом и буе­ром. Именно это и привлечет их в отряд, — об остальном он не беспокоился. Практика показала: все пришедшие в коллектив по-настоящему дорожили им. Кроме того, пос­ле посещения Ани Барановой, когда выяснилась тайна этюдника, Гуляев получил для переговоров новый козырь: картины Куинджи в этюднике нет. «Зимняя канавка» бес­следно пропала. Надежды трех друзей рушились безвоз­вратно. Виктор был призван сообщить им об этом и со­блазнить перспективами нового, интересного дела. Штаб тимуровцев рассчитывал на успех. Однако надо было учи­тывать свойства неуравновешенного, задиристого харак­тера Гуляева; лишенный самых примитивных дипломати­ческих приемов, Гуляев способен был неожиданно «взорваться» и испортить все дело.

Так и случилось. Минька и Котька учились в одном классе. Боцман уже два года как бросил школу и бол­тался без дела, не находя пристанища, пользуясь полной безнадзорностью. Отец Боцмана и мачеха занимались темными, спекулятивными махинациями. Если когда и вспомнят про мальчишку, то только за тем, чтобы по­слать за пивом и водкой. Боцман был груб и нахален. Он уже имел привод за хулиганство, и в отделении мили­ции его знали.

Скверное влияние Боцмана начало сказываться и на его друзьях. Минька и Котька учились плохо, не раз прогуливали уроки, легко соглашались на разные хули­ганские «развлечения».

Обычно друзья встречались сразу при выходе из шко­лы. Боцман поджидал Миньку и Котьку на бульваре. Виктор Гуляев, знал об этом. Он решил перехватить двух приятелей до того, как они встретятся с Боцманом. Но после шестого урока Гуляева задержал преподаватель физкультуры. Надо было составить списки двух хоккей­ных команд к предстоящим тренировкам. Гуляев подошел к школе, где учились Котька и Минька, только в четвер­том часу. У подъезда никого не было. Гуляев заглянул в вестибюль. Пусто! Конечно, все разошлись...

Он вышел на улицу и оглянулся по сторонам. Далеко в конце бульвара стояли трое мальчишек, весьма похо­жих по внешнему виду на тех, кто ему был нужен.

Какой-то мальчонка, потирая опухшее багровое ухо и вздрагивая от рыданий, проплелся мимо Гуляева неуве­ренным, спотыкающимся шагом.

Гуляев узнал его и окликнул:

— Палька! Ты чего ревешь?

Палька испуганно дернулся вперед. Хотел было уже бежать, но, увидев Гуляева, остановился.

— Кто это тебя съездил по уху? — спросил Гуляев. Палька проглотил слезу, икнул, но ничего не ответил, а только посмотрел тревожно по сторонам. У него был жалкий вид нахохлившегося воробья в дождливую пого­ду. Палька устал и измучился от боцмановских поборов. Несколько раз он уже брал из дома тайком вещи и день­ги, силясь рассчитаться с Боцманом за проигрыш в карты. Но долг по-прежнему был еще высок. Сегодня пошли в уплату старенькие отцовские запонки из уральских са­моцветов. Палька надеялся покрыть ими весь долг. Но Боцман оценил их всего в два рубля. Жестокий кредитор потребовал от Пальки вернуть к утру остаток долга — шестьдесят рублей, — пригрозив суровой расплатой. А в ответ на жалобные протесты должника так его стукнул по уху, что у Пальки потемнело в глазах. Он шел теперь домой в полном отчаянии, плача от боли, обиды и страха, чувствуя, что ему никогда не избавиться от этой кабалы. Самые страшные мысли приходили в голову трусливому и запутавшемуся мальчонке.

— Чего ж ты молчишь? — повторил Гуляев. Откровенно говоря, ему было не до Пальки. Ну мало ли по какому поводу мог реветь мальчишка: свалился или подрался е кем-нибудь. Велика беда! Стоит ли обра­щать внимание. Гуляев досадовал на себя; который день ему не удается выполнить поручение Буданцева — пере­говорить с Котькой и Минькой. Но он твердо помнил и тимуровское правило: каждого плачущего остановить и узнать, — в чем дело, не нужна ли помощь?

— Ты что же, вместе со слезами и язык проглотил, что ли?! Отвечай, когда спрашивают! — сказал он стро­го. — Если тебя кто вздул несправедливо, — говори. Я за­ступлюсь. Ну чего ты дрожишь мелким бесом?

Палька поднял на Гуляева заплаканные глаза, хмыкнул мокрым носом, и на грязном лице его появилось подобие улыбки.

Смелая мысль овладела Палькой: пожаловаться, искать за­щиты, спастись от преследований Боцмана, укрыться за надежной спиной сильного защитника. Виктор мог быть именно такой крепкой заступой. Он никогда не давал в обиду малышей, — его кулаки немало по­работали на этой улице, наводя справедли­вость и порядок.

— Я тебе что-то скажу... — промолвил Палька, беспокойно оглядываясь. — Он гро­зился сделать из меня шашлык и отбив­ную котлету, если завтра на бочке не будут все денеж­ки...

— Кто он? При чем тут шашлык и бочка? — не по­нял Гуляев. — Какие денежки? Говори толком!

Палька снова заплакал.

Гуляев потянул его за рукав и насильно усадил на скамейку.

— Ну, давай, выкладывай, рёва, что случилось?

По мере того, как Палька, хлюпая носом, дрожа и икая, рассказывал историю его отношений с Боцманом, в Гуляеве все закипало от ярости. Он был вспыльчив, го­ряч и в минуту гнева не владел собой.

— Вот бандит! — сказал он, сжав кулаки. — Где этот чертов тип?

— Вон он стоит... — ткнул Палька рукой вдоль буль­вара.

— Идем! — взял Гуляев решительно Пальку за руку.

— Да что ты, Витя... — испугался Палька. — Их там трое!..

— А по мне хоть пятеро! Идем!..

— Ой, сделает он из меня...

— Ничего он не сделает! На пушку берет. Запугал вас всех. Трусы вы! Сдачи боитесь дать. Хоть бы компа­нией сговорились да устроили ему всей бражкой хорошую трепку. Идем!

Палька пошел за Виктором, мелко семеня ногами и пугливо оттягиваясь в сторону. Он понял, что попал в еще большую беду. Боялся быть нещадно избитым вместе со своим покровителем и готов был бежать, но Гуляев креп­ко держал его за руку и тащил за собой.

Трое приятелей увидели их раньше, чем они подошли.

— Хороша парочка — баран да ярочка! — сипло про­басил Боцман с ядовитой ухмылкой.

Гуляев выпустил Пальку, и тот мгновенно шмыгнул за дерево. Но бежать не решился, опасаясь погони, а только тревожно выглядывал из-за ствола старой липы, осыпанной свежим пушистым снегом.

— Вот что, Соловей-разбойник... — сказал Гуляев, подойдя вплотную к Боцману. — Ты поступил, как послед­ний бандюга, обобрав Пальку. Но ты ему вернешь все, до последней мелочи, завтра к семи часам вечера с по­следним коротким сигналом у этой липы...