Наследники Тимура (стр. 7 )

— Что? — побагровел Боцман. — Это как понимать?

— А вот так понимать: я освобождаю Пальку от кре­постной зависимости. Ясно? Он тебе ничего не должен. Но если ты не возвратишь ему всего, что нахапал, то будешь иметь дело со мной. А уж я постараюсь сделать из твоей красной хари все, что можно из нее сделать!

— Ты нас не задирай! Мы тебя не трогаем! — заме­тил угрожающе Котька.

Это предупреждение подлило масла в огонь, в кото­ром уже полыхало оскорбленное самолюбие Боцмана. Он кинул по сторонам вороватые взгляды и живо опустил обе руки в карманы штанов.

«Пугает!» — подумал Гуляев, но на всякий случай схватил Боцмана за руки. Тот вырвался. В руке у него оказался короткий пружинный хлыст, с на­саженной на конце его тяжелой шайбой. Раздался тонкий свист, и шайба по­лоснула Гуляева по щеке. В тот же миг Боцман по­лучил тяжелый удар кула­ком в лицо. Противники схватились.

— Бей его, братва! — хрипло рявкнул Боцман.

Котька подставил Гу­ляеву ножку, — тот пова­лился. Боцман готов был уже «оседлать» его, но в это время, услышав истошный вопль Пальки, подоспели двое тимуровцев: Костя «трах-бах» и «инженер» отряда — Саша Кудрявцев. Они пытались отта­щить Боцмана. Он встретил своих но­вых противников разъяренной руганью и хлыстом.

Гуляев уже поднялся на ноги и так рассвирепел, что Котька и Минька с тру­дом оборонялись от его ударов. К ним пришли на помощь друзья из соседнего дома. Но и число сражающихся наслед­ников Тимура росло с каждой минутой. Здесь уже были маленькие и юркие Вася «синий» и Вася «серый», Гасан, который хладнокровно влез в самую гущу драки и, орудуя кула­ками направо и налево, приговаривал:

— Харашо! Нэхарашо! Правильно! Нэправильно!

Драка разрасталась. Известие о ней дошло до дома, где стоял дежурный звена ОМ. Он моментально поднял во дворе тревогу.

Игорь Бунчук, спешно собрав своих помощников, уже несся к бульвару, на ходу отдавая приказания о том, как скорей и лучше ликвидировать драку.

Сторожиха на бульваре лихорадочно дула в свисток, сзывая дворников и милиционеров.

Кто-то успел позвонить по телефону Силаеву и Буданцеву. Они оба выскочили на улицу без пальто и шапок. Но к моменту их прибытия на место происшествия хорошо организованная команда Игоря Бунчука успела раста­щить сражающихся в разные стороны.

В тот же день было экстренное собрание отряда.

Гуляев с распухшим подбитым носом и пластырем во всю щеку виновато оправдывался, пригласив в качестве свидетеля Пальку.

Остальные участники сражения, получившие легкие ушибы и ссадины, горячо поддерживали Гуляева.

Происшествие было решено оставить без последствий.

Довольного и счастливого Пальку тут же приняли в отряд. Защита его интересов и охрана была возложена на звено ОМ.

Вместо обанкротившегося чрезвычайного посла Виктора Гуляева дело привлечения в отряд Котьки и Миньки было поручено Толе Силаеву и Грише Будан­цеву.

Некоторые из ребят, плохо знавшие Гуляева, были, однако, очень недовольны тем, что он уже не раз являлся застрельщиком разных драк и скандалов. Особенно горя­чился и требовал наказания Гуляеву первый помощник Бунчука — Коля Демин.

— А что? И верно!.. — говорил он, негодуя, бросая на Гуляева неприязненные взгляды. —

Мы хотим, чтобы у нас во всем доме и на улице никогда не было драк, а тут в самом отряде находятся молодчики, которые при каждом случае пускают в ход кулаки и раздают зуботычины. Исключить его на два месяца из отряда — и все!

Однако это предложение было отвергнуто большинст­вом голосов.

Позже Толя Силаев объяснял Коле Демину и тем, кто поддерживал его:

— Понимаете, ребята, в чем дело... Вы не знаете биографии Виктора: как он попал в нашу школу и в от­ряд. К нему нужен особый подход. Вот послушайте-ка, что я вам расскажу...

Толя Силаев славился среди ребят как хороший, остроумный рассказчик, и поэтому все с удовольствием приготовились слушать.

— Дело было два года тому назад... — начал Толя. — Я учился тогда в пятом классе, а Гриша Буданцев в седьмом. Вышли мы однажды с ним из школы. Была, как сейчас помню, суббота. Вот мы стоим на ули­це и сговариваемся, — как лучше провести воскресный день. Отряда наследников Тимура тогда еще у нас не было и мы не знали, на что потратить свободное время. Стоим, значит, и советуемся: чем заняться? И вот подхо­дит к нам парень лет двенадцати. Мы его немного знали. Он нигде не учился. Целый день болтался на улице и во дворе. Ничего парень, такой крепкий и плотный. Мы ви­дели однажды, как он дрался. Здорово! Орудовал кула­ками, как настоящий боксер. Подходит он, значит, к нам и обращается к Буданцеву: «Дай, пионер, закурить!» Так и сказал: «Дай, пионер, закурить!»

Каждый на месте Гриши удивился бы. Подумайте сами: обратиться к пионеру с просьбой о папиросе! Смешно!

Но, как вы думаете, что сделал Буданцев?

Он не удивился. Больше того, он похлопал себя дву­мя руками по карманам, как это делают курильщики, когда ищут спички, и сказал: «Хм! Какая досада! Я за­был папиросы в парте. Зайдем на спортплощадку, если тебе не лень, — я стрельну у преподавателя физкультуры!»

Честное слово, ребята, так и сказал: «Стрельну у пре­подавателя физкультуры!»

Вы понимаете, что мне приходилось удивляться уже в тройном размере. Да, да, считайте сами: парень попро­сил у пионера закурить — раз, Гриша «забыл свои папи­росы в парте» — два... и, наконец, третье — наш препо­даватель физкультуры Иван Степаныч, оказывается, курит! Совершенно необычайно!

Парень сказал: «Ладно!» — и мы пошли.

Когда мы явились на спортплощадку, Гриша оставил парня на скамейке. В это время как раз наша первая сборная играла со второй в волейбол. Вы знаете, какие это блестящие команды! На их игру можно смотреть с утра до вечера.

Вот Гриша посадил этого парня на скамейку против волейбольной площадки и говорит: «Подожди несколь­ко минут, я сейчас приду!» А сам пошел к сторожу. Я, конечно, тоже иду. Мне интересно, чем все это кончится. Сторож тогда в пристройке жил. Входим. «Дядя Вася дома?» — «Дома!» — «Здравствуйте, дядя Вася!» (Это мы уже оба говорим). «Здравствуйте, ребята, — отвечает дядя Вася, — за чем пожаловали?» — «Такое дело, дядя Вася, — говорит Буданцев: — у нас сейчас генеральная репетиция в драмкружке идет и по ходу действия нужна папироса. А ведь вы знаете, — мы, пионеры, не курим. Откуда у нас папиросы?» — «Как не знать! — говорит дядя Вася улыбаясь. — И хорошо делаете, что не кури­те; молодцы, ребята! Я, — говорит, — понимаю так: выру­чить вас надо. Это можно! Возьми парочку — вдруг одна сломается». И дает нам две папиросы. Гриша благода­рит. Заворачивает тут же папиросы в кусок газеты и тол­кает меня в бок: «Ну, — говорит, — идем скорей репети­ровать!»

Вы считаете, ребята, сколько раз на протяжении де­сяти минут мне пришлось удивляться?

— Так вот... — продолжал рассказчик. — Выходим мы на спортплощадку. Гриша — к парню. Вынимает две папиросы. «Пожалуйста, — говорит, кури на здоровье. Только не на площадке кури, а вон там, у заборчика». Парень говорит: «Спасибо! Я немножко посижу. Сильно играют! Красота!» А сам даже не смотрит на нас, — до того увлекся. Когда мяч над сеткой свечой поднимают, для того чтобы как следует «погасить», парень на скамей­ке подпрыгивает и руки у него тянутся, — так бы сам и хлопнул. Типичный болельщик!

«Сиди, — говорит Буданцев, — сколько хочешь! А мы с приятелем пойдем на брусьях подзаймемся. На днях в Москву едем на соревнование». — «Неужели в Моск­ву?» — удивленно спрашивает парень. «Ну да! — отвечает Гриша важно. — Раз мы выиграли первенство по горо­ду,— теперь в Москву. Вот хотим с приятелем потрени­роваться, чтобы в форме быть». — «Правильно! — говорит парень. — «Вклейте» московским школьникам!» — «Обыграем! — отвечает Гриша и толкает меня в бок: — Наша школа такие, брат, рекорды держит! Три чемпиона Ленинграда по разным видам спорта! Ого! Если бы ты у нас учился, — тоже, наверно, стал бы чемпионом. Я вижу, — крепкий парень! Мускулы у тебя, видать, здоро­вые?» — «Ничего. Малость имею!» — отвечает самодо­вольно парень и предлагает нам пощупать мускулатуру. Мы оба щупаем. А Гриша восторгается: «Ах, какая сила! Вот это да! Гимнаст или боксер?» — спрашивает он пар­ня. «Всё могу! — говорит хвастливо парень. — В баскет тоже играю... Плаваю всевозможными стилями. Факт!» — «Это хорошо! — одобряет Гриша. — В нашей школе, меж­ду прочим, с будущего года хотят бассейн оборудовать». — «Да? — вздыхает парень и с сожалением добавляет: — А вот мне заниматься негде. Да и какое занятие без тре­нера!» — «Без тренера — это ерунда! — поддерживает Гриша. — Нам с приятелем подвезло: преподаватель на­шей школы — мастер спорта. Ну, ладно, разговоры разговорами, а дело делом...» И он опять толкает меня в бок: «Пошли на тренировку!»

Вот мы с Буданцевым снова идем через всю спорт­площадку, но уже по направлению к зданию школы, и я спрашиваю Гришу: «Куда теперь?» — «Конечно к пре­подавателю физкультуры — Ивану Степанычу!» — гово­рит Гриша. «Зачем же к Ивану Степанычу?» — удивля­юсь я, совершенно сбитый с толку. «А ты не пони­маешь?» — «Ничего не понимаю!»

На наше счастье, преподаватель физкультуры идет навстречу. Буданцев его останавливает: «Я к вам, Иван Степаныч, с большой просьбой. У меня есть знакомый парень. Хороший парень! Физически здорово сильный. Но вот уже второй год не учится в школе, бездельничает и курит. Такая досада! Если бы его к спорту приучить, я думаю, из парня вышел бы толк!» — «Ладно! — говорит Иван Степаныч. — Приведи его как-нибудь». — «Да он здесь, — отвечает Гриша. — Вон там на скамейке сидит — «болеет». — «Хорошо! — говорит Иван Степаныч. — Я сейчас ребятам спортинвентарь выдам и потолкую с твоим парнем».

Тут я последний раз удивился. Удивился хитрости Буданцева. Тогда она была для меня новинкой. Это мы с вами только теперь знаем, на какие хитроумные улов­ки способен наш начальник штаба. Вас, конечно, ребята, интересует: что из этого получилось? А получилось очень хорошо. Подшефного Грише парня — Виктора Гуляева — по рекомендации Ивана Степаныча приняли в школу. Стал хорошо учиться. Курить бросил. Ну, а физкультур­ник... Сами знаете какой! Недаром штаб отряда назна­чил его инструктором спорта. Так вот, ребята: если Гу­ляева исключить сейчас из отряда, он может снова стать таким, как был, и немногим отличаться от известного вам Боцмана. Разве можно! Мы сейчас хотим попробовать применить такой же способ к Миньке и Котьке... Опять же с участием Ивана Степаныча. Может, и тут номер пройдет... Тсс!.. Не выдавайте меня! — закончил рас­сказчик, увидев, что сам виновник происшествия — Вик­тор Гуляев подходит к ним.

— Что скажешь, Витюша? — дружески похлопал он Гуляева по плечу. — Как дела? Я вижу, ты чем-то очень доволен?

Виктор и в самом деле имел весьма важный и тор­жественный вид. Он только что побывал на квартире у Буданцева и получил назначение организовать на пусты­ре между двумя домами зимний каток для всех ребят из соседних домов. Это культкомиссия, при энергичном со­действии Ивана Никаноровича, получила в райисполкоме разрешение воспользоваться пустырем по своему усмот­рению. Место было запущенное, и тимуровцам предстоя­ло приложить немало усилий. Но сознание, что будет «свой» каток, радовало всех. Наступила самая настоящая морозная зима. Никто не знал, насколько ее хватит в этом капризном и изменчивом ленинградском климате, и потому был дорог каждый день.

КУДА ПРИВЕЛИ РОЗЫСКИ

«Где же картина, которая когда-то хранилась в этюд­нике? Как ее искать? С чего начать поиски?» — вот мысль, которая не давала покоя Игорю Бунчуку и его помощнику Коле Демину.

Прежде всего было решено повидаться с Авдотьей Се­меновной. Как-никак, а она была для старика художника одним из самых близких людей. Досадно, что Аня Бара­нова из-за болезни не может сходить вместе с ними к этой женщине. Ждать, когда поправится девочка? Нет, не такой характер у Демина и Бунчука!

Узнав номер квартиры, они отправились к Авдотье Се­меновне.

Их встретила пожилая женщина, одетая в стеганый синий ватник, с белой косынкой на седеющих волосах. На ее простом, заметно тронутом морщинами лице появилось выражение удивления и любопытства, когда она узнала о цели прихода нежданных посетителей.

— А зачем это вам, голубчики, понадобилось знать? — пытливо и строго спросила она. — История давняя. Быльем поросла...

В дверь постучали, вызывая Авдотью Семеновну.

— А ну, посидите... — сказала она ребятам и вышла из комнаты, оставив дверь в прихожую открытой.

— Картина у нее! — шепнул таинственно Демин. — Ясно!

— Брось! Почему ты думаешь? — так же таинственно зашептал Игорь.

— Факт! Она недовольна, что мы пришли. Сердится!

— Сказал! Может, у нее зубы болят...

Оба они уже шныряли по стенкам глазами: не висит ли где-нибудь «Зимняя канавка»?

Авдотья Семеновна вернулась и повторила свой вопрос.

Тимуровские сыщики были подготовлены к разным во­просам и ничуть не смутились.

— Картина известного художника... — начал Игорь.

— Куинджи! — многозначительно вставил Демин.

— Вот именно — Куинджи, — подчеркнул Игорь, — представляет большую ценность для советского обще­ства...

Эта фраза была заранее им заготовлена, и он с удовольствием выделил ее, как наиболее важную. Дальше было задумано сказать, что предметы искусства являются достоянием народа, но тут Игорь сбился, потерял свой серьезный официальный тон и сказал просто:

— Понимаете, Авдотья Семеновна... Картина должна висеть в музее. Правильно? А тут, может, она валяется где в неизвестности... Портится, и все такое... Куда это годится?!

Строгое выражение на лице у Авдотьи Семеновны смягчилось.

— А вы кто, ребята? Юные художники, что спросила она уже более приветливым тоном.

— Мы тимуровцы! — сказал Демин.

— Из знаменитого отряда наследников Тимура, — с гордостью заметил Игорь.

— Ах, вот как! Ну-ну! — покачала головой Авдотья Семеновна.

Было непонятно, знает ли она, кто такие тимуровцы, или нет. Но объяснять было долго, и поэтому Игорь спро­сил, не известно ли Авдотье Семеновне, куда делось иму­щество старого художника.

— А кто его знает, ребятушки! Тут в блокаду управ­домом была Галина Алексеевна Москвина. Она, поди, должна знать.

— Так... Некто Москвина... — сказал Игорь и, до­став блокнот, записал фамилию, имя и отчество.

— А где живет? Сколько ей лет? Вы знаете адрес? — держал он наготове карандаш.

— Нет, откуда же! — сказала Авдотья Семеновна. — Это уж в адресном столе скажут... ежели жива. А лет должно тридцать пять, не меньше...

— Большое спасибо! — сказал Игорь.

— Извините за беспокойство, — прибавил Демин. И они оба встали.

— Найдете картинку, так покажите,— сказала Авдотья Семеновна, провожая их до дверей, и добавила со вздо­хом: — Хороший человек был Афанасий Дмитриевич, душевный...

В этот же день в адресный стол был отправлен пись­менный запрос. Предварительно сыщики заглянули в те­лефонную книжку. Там было всего пять человек Москви­ных, и все мужчины. Но это ничего не доказывало. Не все же Москвины имеют личные телефоны! Трудность розысков заключалась в том, что Галина Алексеевна Москвина могла выйти замуж и переменить фамилию.

— Тридцать пять лет! — с сомнением покачал головой Игорь и спросил Демина: — Как ты думаешь, — может женщина в этом возрасте выйти замуж? По-моему, старая.

— Ну, конечно, не может, — убежденно подтвердил Демин.

Вскоре пришел ответ из адресного стола: , тысяча девятьсот девятнадцатого года рождения, проживает по Свечному переулку в доме № 59, квартира 2.

— Тридцать шесть лет! Подходит! — обрадовался Демин.

— Эврика! — воскликнул Бунчук.

Вечером они отправились по указанному адресу.

Галина Алексеевна, на вид еще совсем молодая, под­вижная и веселая женщина, приняла ребят радушно. Но она оказалась очень занятой по хозяйству: сегодня как раз был день ее рождения. Она ждала гостей. Металась по комнате, то расставляя на столе тарелки с закусками, то вдруг выдергивала из керосинки щипцы и начинала завиваться. Хватала туфли, примеряла их, кидала прочь и надевала другие. При этом она не забывала взглянуть в зеркало, как только оказывалась вблизи него, чтобы напудрить нос или поправить какую-нибудь часть туалета.

слегка шепелявя, очень быстро и часто проглатывала слова. Первые несколько минут ребята с трудом понимали ее, но вскоре привыкли к ее речи. Оказывается, судьба имущества художника была такова: все вещи домашнего обихода старика были сложены в большую бельевую корзину. Галина Алексе­евна помнит, что туда попали и две или три маленькие картинки. Одну из них она сама нашла за кроватью. Но что это за картинки, она даже не посмотрела.

— Все было такое сырое, замшелое, в копоти, а мы то­ропились, — быстро говорила Галина Алексеевна, звеня в буфете посудой. — Представляете, мальчики... — тут она проглотила несколько слов, затем крикнула:— А, чтоб тебя! — Выронила на пол тарелку, разбив ее вдребезги, и сразу рассмеялась: — Бей мельче — жить легче! Это, мальчики, к счастью!

Из дальнейшей беседы — если только можно было назвать беседой то, что происходило в этой суете, беготне и скороговорке, — выяснилось, что корзина была отнесена в старую котельную. Это обстоятельство Игорь жирно подчеркнул в своем блокноте. Что сталось с корзиной,— абсолютно неизвестно. Галина Алексеевна сразу после войны уволилась. Все бесхозное имущество сдала по акту новому управхозу. Но он, как ей известно, проработал в доме только два месяца и теперь работает, кажется, в артели «Реммебель».

— А вы не помните случайно его фамилии? — спросил Игорь.

— Позвольте, ребята... — на секунду задумалась Га­лина Алексеевна. — По-моему, Горохов... И Кузьмич. Но только вот Василий Кузьмич или Иван Кузьмич? Нет, кажется, все-таки Василий! Ну и всё, мальчики! — закон­чила она и, схватив с керосинки щипцы, начала накручи­вать на них прядь волос.

Через час Бунчук и Демин были уже дома. Они про­шлись по двору мимо старой котельной несколько раз. Потрогали закрытую огромным замком и окованную же­лезом дверь, постучали по стенкам и, поднявшись на цы­почки, заглянули в узенькое закопченное окошко. Но, разумеется, ничего в темноте не увидели.

ЛЁДСТРОЙ

На пустыре кипела работа. Сменяя друг друга, тру­дились несколько бригад. Ребята, закончив приготовление домашних заданий, тотчас устремлялись на пустырь. Не­достатка в инструменте не было: метла, скребки и лопаты, а кто посильней, — тому и ломики в руки. Дотемна здесь не умолкал веселый шум, гомон и смех. Ни на минуту не прекращалось нетерпеливое движение маленькой рабочей армии строителей Лёдстроя, — так его прозвали сами ребята.

До войны на этом месте стоял большой пятиэтажный дом. В блокаду он был разрушен прямым попаданием тя­желой фугасной бомбы. Остались только наружные стены, но и они простояли недолго, — на этот участок упали еще две бомбы, развалив все до основания. После войны тут собирались что-то строить; очистили участок, обнесли его высоким забором, но так и оставили. Пустырь стал местом случайных ребячьих игр. Забор оброс газетными щитами, афишами и многоцветной рекламой.

дав­но облюбовал это местечко, начал хлопотать и вот,

наконец, получил разрешение на устройство здесь кат­ка для детей. Так возник Лёдстрой и веселая армия его строителей.

Уже три дня шли работы. Стучали ломики и лопаты, вгрызаясь в ку­чи смерзшегося битого щебня. Его от­возили на санках к слепой стене соседнего дома, где про­ектировалось создать небольшую трибуну для зрителей. Всеми работами руководило «звено содействия технике» во главе с отрядным «инженером» Сашей Кудрявцевым. Начальником строительства и комендантом будущего стадиона был назначен Виктор Гуляев. План предусмат­ривал — хоккейное поле, беговую дорожку и площадку для малышей, обучающихся конькобежному спорту. На воскресенье назначили пробную заливку катка из бранд­спойтов, а накануне на пустыре царило особое оживле­ние, вызванное неожиданным приходом нового трудового пополнения. На строительную площадку явилась бригада девочек во главе с Тосей Пыжовой и Наташкой. Люда Савченко хотя и жила за несколько кварталов от пусты­ря, тоже пришла.

Их появление было встречено недоверчивыми шут­ками:

— Слабосильная команда на помощь прибыла! Теперь держись, ребята!

Но это не смутило девочек.

— Эй, кто тут главный инженер? — громко и реши­тельно крикнула Тося Пыжова. — Ну, чего скалишь зу­бы? — одернула она кривлявшегося перед ней Пальку. — Пусти-ка, цыпленок!

Она взяла у него из рук лопату, ловко подковырнула обломок кирпичной кладки весом в полпуда и легко бро­сила его на санки.

— Давай вези! С тебя хватит, а то надорвешься, малыш!

К девочкам сразу подошли Буданцев, Саша Кудрявцев, Бунчук, Силаев и Виктор. Они живо уняли насмешников, приветливо встретили девочек и тотчас снабдили их ра­бочим инструментом.

«Женская бригада» была «брошена» на выравнивание и утрамбовку снежного покрова.

Позже «летописец» отряда — Толя Силаев, — отмечая время вступления девочек в отряд наследников Тимура, упомянул именно эту «историческую дату», когда девочки пришли на Лёдстрой.

Вечером, навестив Аню, подруги наперебой рассказы­вали ей о своем знакомстве с ребятами из отряда и работе на пустыре.

— Эх! — досадливо вздохнула Аня. — А я вот тут маюсь между кроватью и диваном.

Скорей бы попра­виться, девочки!.. Так надоело! Подумайте, — жалова­лась она, показывая

градусник, — утром все ничего — нормально, а как вечер, — ползет за тридцать семь. И что такое в самом деле, будто заколодило!

Аня похудела и побледнела. Иногда по ночам она все еще кашляла сухим, изнуряющим кашлем. Рентгеновские снимки не давали ничего утешительного. Хотя врачи и успокаивали Нину Сергеевну, но и самой больной и окру­жающим было ясно, что болезнь вступила в какую-то про­тивную затяжную фазу. Аня старалась уверить мать, будто она чувствует себя все лучше и лучше. Нина Серге­евна притворно соглашалась с ней, а сама не верила. Ее беспокойство усиливалось, Она пригласила на дом профессора, крупного специалиста по легочным болезням. Он сказал, что если через три — четыре дня температура не станет нормальной, то больную необходимо будет вывезти за город и поместить в специальный санаторий.

Нина Сергеевна поехала в порт оформлять необходи­мые документы и тут в конторе неожиданно услышала раз­говор, который вели два моряка, недавно прибывшие из плавания. Не подозревая, что их слышит жена капитана Баранова, не зная ее, они довольно громко обменивались мнением по поводу последних событий. Из их слов Нина Сергеевна поняла, что «Новая Ладога», выйдя из Буэнос-Айреса, не прибыла в маршрутный порт, где ее ждали еще полторы недели назад. Нина Сергеевна попыталась расспросить моряков, но они сконфуженно замолчали, а потом стали оправдываться, говоря, что это просто так — слухи, которые не имеют под собой никакой почвы. пошла к начальнику порта. Ей пришлось ожидать приема. Она нетерпеливо хо­дила по комнате из угла в угол. В ее воображении метался охваченный оглушающим штормом безграничный океан. Вспоминались рассказы мужа о циклонах, ураганах и смерчах, о диких и всеразрушающих ветрах, способных поднять горы морской воды, чтобы поглотить в их холод­ной, страшной бездне маленькое беззащитное судно. Мо­жет быть, эти ветры свирепствовали в другое время года, может быть, и путь корабля не пролегал по этим широ­там, но Нине Сергеевне казалось, что потерявшая управ­ление «Новая Ладога», как маленькая ореховая скорлуп­ка, беспомощно вертится в пучине осатаневших океанских вод.

БОЦМАН НЕ СДАЕТСЯ

Первая пробная заливка катка была испорчена Боц­маном. Поздним вечером, когда на пустыре никого не было, он пришел туда с топором и порубил лед. «Пусть знает Витька Гуляев, как враждовать с Боцманом!» Но это злорадное чувство мести не принесло облегчения. День за днем на душе у Боцмана становилось все тоскли­вей. Мучило одиночество. Некуда было девать энергию. Нечего делать. Он злился на Котьку и Миньку, видя, как они с любопытством глазеют на ребят — строителей Лёдстроя. Ребята не раз кричали им: «Эй, болельщики-наблюдатели! Берите лопаты, а то не пустим кататься!» Боцман тащил друзей, приговаривая:

— Идем! Идем! Пусть дурни копаются на своем кури­ном участке. Мы в цепекаушку поедем. Там шикарно! Фокстроты играют!

— Свой каток тоже хорошо!— заметил как-то Минька. Боцман на него раскричался:

— Уж не хочешь ли ты пойти к этой тимуровской ком­пании с киркой и лопатой, балда этакая!

— А ты не ори на меня! — разозлился Минька.

— Да на кой бес эта цыплячья площадка, когда на «Динамо» и в ЦПКО есть катки! — рассерженно твердил Боцман.

— Тебе-то легко туда ездить... — огрызался Минь­ка. — А нам уроки надо делать. Другой раз только и есть часа два свободного времени. Куда, к черту, поедешь! Тут свой каток. Не понимаешь, что ли?!

— Уроки! Сдались вам уроки! — ворчал Боцман. — Вон я не учусь, а умнее вас. Ладно... — переходил он уже на примирительный тон. — Пойдем на улицу, про­швырнемся — и в киношку. Я деньжатами разжился!

Друзья шли «прошвырнуться», но уже прежней удали и согласия не было. Отношения между Минькой и Боцма­ном становились натянутыми.

Однажды как-то, выходя из школы, Минька увидел спину поджидавшего их Боцмана. Шмыгнув за угол, он поманил Котьку:

— Давай сюда, пока не видит! Пойдем посмотрим, что делают на пустыре...

Котька, лениво протестуя, пробурчал насчет того, что Боцман их будет ждать, но спорить долго не стал, а толь­ко глубоко вздохнул.

— С тимуровцами-то было бы интересней... — вдруг сказал Минька. — Я вчера... — он понизил тон и огля­нулся по сторонам. — Я вчера с Толькой Силаевым разго­варивал. Смотри, Боцману не говори. Силаев сам ко мне подошел. Рассказывал мне, что они задумали. Может, врет, а может, и правда. Знаешь, что говорил?

— А я и знать не хочу. Трепотня!

— А может, и не трепотня?

— А чепуха там!.. И девчонки!

— Ну и что ж! С девчонками веселей. Есть кого за косы дергать! — засмеялся Минька.

— Я путешествовать хочу! А они только и путешест­вуют, что вокруг своего дома.

— Ага, вот! — вспомнил Минька. — У них на зимних каникулах туристский поход будет.

— До Невского и обратно? — усмехнулся Котька.

— Зачем! На лыжах по Курортному району. Через леса... Трое суток. С ружьями. Честное слово! Они ходят в тир стрелять. Тренируются. Ага!

— Черт с ними! Не пойду на пустырь!

— Брось! Интересно же!

Котька не ответил. Они так и дошли молча до дома. И впервые за долгое время дружбы расстались, даже не сговорившись о вечерней встрече.

Боцман уже заметил некоторое охлаждение к себе своих друзей и считал всему виной тимуровцев. Он пони­мал, что его влияние и авторитет сильно подорваны. Мно­гие друзья охладевают к нему. А найти новых уже нель­зя, — все у тимуровцев. Но Котьку он еще считал надеж­ным другом и предложил ему «порубать» на катке лед. Но Котька отговорился тем, что ночью он выйти на двор не может. Если отец узнает, — побьет.

— Наплевать! — сказал Боцман. — Я и один спра­влюсь!

И вот он прокрался ночью на пустырь, как вор, и свел насмарку двухдневную работу тимуровцев.

Днем его ожидал сюрприз. Он шел по бульвару к шко­ле, надеясь, как всегда, встретить своих друзей, но в этот раз ему навстречу попался Буданцев.

— Здравствуй, Боцман! — сказал Гриша, когда они очутились лицом к лицу.

— Здравствуй! — буркнул Боцман угрюмо и насторо­женно.

Они встали друг против дру­га. Один — мрачный и насу­пившийся. Другой — со спо­койным, но строгим лицом, держащий за ручку тяжелый портфель.

Они стояли посередине про­топтанной в снегу тропинки. Для того чтобы пройти впе­ред, — кто-нибудь из них дол­жен был уступить дорогу. Но, кажется, ни тот, ни другой не собирались этого сделать. Боц­ман — от сознания своего физи­ческого превосходства, Будан­цев — чтобы задержать Боц­мана для разговора.

— Вот и встретились на узкой дорожке! — сказал Боцман.

Он смерил Гришу с головы до ног пренебрежительным взглядом и сказал посмеиваясь:

— А если сбить тебе очки, наверно, сразу ослепнешь?

— Наверно, если удастся сбить.

— Хочешь, я попробую? — повертел Боцман в кар­манах руками.

Буданцев не шевельнулся.

— Попробуй!

— Я знаю, что ты не из трусливых. Еще бы! Началь­ник.

— Слушай, Боцман, брось кривляться и дурака ва­лять! Твоя карта бита!

— Что это значит?

— Ты же картежник, — должен знать.

— Да вот не понимаю, объясни.

— Хорошо. Сядем на скамейку.

— Ну, сядем...

Буданцев сошел с тропинки, бросил на скамейку порт­фель, потом снял и протер очки.

— Ну, говори же! Сколько ждать? нетерпеливо заерзал на скамейке Боцман.

— Объяснение такое... — сказал Буданцев. — Ты остался один. Никто уже больше не любуется твоими выходками. Твои бывшие товарищи теперь с нами. Имей в виду, что новых друзей тебе в нашем доме не заполучить. Что же, ты так и собираешься дальше жить один?

— Это уж мое дело, как я буду жить! — сказал Боц­ман, чувствуя, что в словах Буданцева таится горькая правда, но не желая сознаться в этом.

— Мы предлагаем тебе интересное дело... — продол­жал Гриша. — Зимой — командовать буером, а летом — быть капитаном швертбота или парусной яхты. Как ты на это смотришь?

Боцман несколько секунд молчал. Он был удивлен этим предложением и никак не ожидал его. Он думал, что Буданцев начнет упрекать его за разные хулиганские про­делки, а заодно вспомнит и самую последнюю — поруб­ленный каток, и тогда все будет очень просто: Боцман даст ему настоящий отпор и пошлет ко всем чертям! Он никак не предполагал, что вожак тимуровцев пойдет с ним на мировую.

— Надумал? — спросил Буданцев. Ему казалось, что Боцман колеблется. Желая закрепить этот первоначаль­ный успех, Гриша сказал:

— У нас есть и кое-что другое, не менее интересное. Можешь выбрать по вкусу и желанию.

Но Боцман уже понял, что согласиться, — значит, при­знать себя побежденным.

— Не подойдет! — сказал он. — Не та таратайка!

— То есть?

— Одного корабля мне мало. Я привык командовать флотилией.

— Как знаешь! Уж больно ты поспешно решаешь все вопросы, — сказал Буданцев. — На всякий случай, если надумаешь... Вот...

Буданцев достал блокнот, вырвал из него листок со своим номером телефона и подал его Боцману.

— Позвони... Или зайди ко мне. Можешь прийти с Минькой и Котькой. А хочешь, — просто скажи кому-нибудь из наших ребят: дескать, жду Буданцева на дворе. Я сразу же спущусь.

Боцман посмотрел на листок, потом сложил его акку­ратно четвертушкой, так же аккуратно и не спеша разор­вал и подбросил клочки бумажки в воздух. Несколько секунд он смотрел, как их кружит ветер, потом молча пошел по бульвару, снова засунув руки в карманы.

ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ

Открытие катка на пустыре было лишено всякой тор­жественной церемонии. Намеченные по программе ско­ростные забеги, эстафету, фигурное катание — все при­шлось неожиданно отменить: у девочек был траур,— умерла Мария Кирилловна.

В день похорон стояла ясная солнечная погода, но мороз крепчал, — было двадцать шесть градусов холода. Никому из школьников не разрешили поэтому провожать Марию Кирилловну в ее последний путь. Все же многие девочки, учившиеся во вторую смену, собрались к десяти часам утра у школы.

Здесь траурная процессия должна была сделать корот­кую остановку.

Аня ничего не знала. Боясь волновать больную под­ругу, девочки скрыли от нее скорбное известие. Но утром к ней явилась вдруг Лиза Гречик. Она не рискнула зайти к Ане днем, опасаясь встретиться с Тосей и Наташкой, которые ее терпеть не могли. Лиза, конечно, не могла умолчать о таком значительном событии. Больше того, оно было поводом для прихода.

Нины Сергеевны дома не было, и дверь Лизе открыл Николка. Сразу же по всей квартире разнесся «охаю­щий» и «ахающий» скрипучий голос Лизы:

— Ах ты мой маленький! Какой ты большой! Красав­чик! Николушка, ты стал хорошеньким! Мамочка здо­рова? Ее нет? Ах, как жаль! А где же Анечка? В кро­ватке... Ох, бедная твоя сестреночка! Ты ее жалеешь? Ну, покажи мне, мой хорошенький, где она лежит. Анечка! Подружка моя! — вскрикнула Лиза, бросаясь в комнату, целуя Аню, пихая ей в руки какой-то сверток, перевязанный шелковым бантом. — Бедненькая, слабень­кая, худенькая!.. — тараторила Лиза, — Глазки опухли, красненькие... Ах, господи!.. Как не плакать?! Такое несчастье! Такое несчастье.

Лиза деланно сморщила губы в плаксивой гримасе.

— Так жаль бедную Марию Кирилловну!

— Что случилось? — встревожилась Аня.

— Как, ты не знаешь? — всплеснула Лиза руками. — Ах, дрянные девчушки!.. Да неужели они ничего тебе не сказали! Анечка, солнышко, вот несчастье-то у нас с тобой...

Она снова сморщилась и кинулась к Ане, желая ее обнять.

— Перестань, Лиза! — резко крикнула Аня и, спасаясь от объятий и поцелуев, подтянулась в кровати поближе к стенке. — Говори же... Марии Кирилловне плохо?

— Умерла... Анечка! Солнышко! Умерла!.. — всхлип­нула Лиза.

— У-мер-ла? — спросила шепотом Аня, удивленно, словно не понимая смысла этого слова. — Как умерла?

— Умерла к утру... Вечером сказала соседкам в па­лате: «Спокойной ночи! Завтра будет чудная солнечная погода. Прекрасный зимний день. Хорошо бы его уви­деть!» Сказала и... уснула. Уснула и не проснулась...

Аня почувствовала, как холод забрался к ней в кро­вать, охватил ноги... Она не могла лежать, сбросила одеяло, поднялась, стала надевать чулки.

— А зачем ты встаешь? Ай-ай-ай! Лежи, пожалуйста! Еще рано. Ее привезут к десяти часам. Тогда ты и уви­дишь из окна. Я тебе помахаю платочком. Ой, да сколько же это времени? — взглянула она на часы и заторопи­лась. — Я к тебе только на минутку — поплакать вместе. Поправляйся, девочка. Я тебя навещу. Мы с Тамаркой придем... — чмокнула она несколько раз Аню и выскочи­ла в переднюю. Оттуда уже раздавался ее пронзительный голос: — Николушка, красавчик! Ну, позволь я тебя по­целую. Ну, ну! Какой ты застенчивый, как маленькая девочка! Один только раз, и больше не буду. Ну, закрой за мной дверь, солнышко. Привет мамочке! Анечка, я ушла! Поправляйся! — крикнула она, резко захлопнув входную дверь, и помчалась по коридору, распевая на ходу: «Летят белокрылые чайки...»

Аня сидела на кровати, силясь натянуть на ноге чулок. Пальцы не слушались. Она вспомнила вдруг о первом школьном дне. Счастливую и радостную, ее привела мама. Девочек уже разбили на группы и разводили по классам. Но Ани Барановой не было ни в одном списке. Ее по ошибке пропустили. И вот уже пустел коридор и двери в классы закрывались. Мама сказала: «Подожди! Я сей­час все выясню!» — и побежала вниз по лестнице.

Аня осталась одна. Ей стало очень горько и обидно. Казалось, что ее забыли, не приняли в школу, — она ни­кому здесь не нужна. В это время старенькая, седая учи­тельница взяла ее ласково за руку и спросила: