Они видели искаженное отчаянием лицо щуплого гражданина, его трясущуюся бородку. Они прилагали все усилия, чтобы оторваться от двери и уступить ему дорогу. Наконец нажим ослаб. Гражданин резким рывком отбросил дверь и вырвался на улицу. Все хлынули за ним.
Гражданин продолжал кричать: «Держите вора! Держите!»
Он бежал, неуклюже ковыляя по мостовой. Остановились пешеходы. Сразу образовалась огромная толпа. Все кричали, размахивали руками.
С угла, придерживая рукой болтающуюся кобуру с револьвером, бежал постовой милиционер.
Боцман не без труда вытащил из кучи людей Котьку и Миньку. Они были крайне увлечены неожиданным событием и даже не чувствовали, как ныли отдавленные при падении руки и ноги.
— Живо! За мной! — зловеще зашипел Боцман. В его ошалелых круглых глазах металась тревога.
— Смывайтесь!
Только когда они завернули за угол и, с трудом поспевая за своим напуганным товарищем, миновали два квартала, Боцман замедлил шаги и остановился.
— Понятно? — засипел он прерывисто, задыхаясь от одышки. — Ух, какая свара была!
Но ребятам ничего не было понятно.
— Шляпы! — сплюнул Боцман и заговорил торопливо и волнуясь о том, что, когда началась давка, Боцман оказался у окна. Он ясно видел, как на багажник мотоцикла вскочил Жорж, держа в руках портфель, принадлежащий гражданину с козлиной бородкой. Каким образом у него оказался этот портфель — ведь Жорж не был в сберкассе, — этого Боцман объяснить не мог.
— Но свара была мощная! Я сразу понял, как только началась вся эта петрушка. Чисто сработано! — сказал он, отдуваясь и вытирая рукавом вспотевшее лицо.
Жорж больше не появлялся.
Только один раз, спустя полгода, Боцман встретил его случайно. Но лучше бы этой встречи никогда не было!
ЗИМНЯЯ КАНАВКА
Умер во время блокады живший в этом доме художник Афанасий Дмитриевич Ветров. Это был симпатичный маленький старичок, веселый и общительный. не отличался. Писал, правда, портреты, но сам относился к своим работам скептически. Сознавал свою неспособность по-настоящему проникнуть в живую человеческую душу и любил говорить:
— Я родился камешком. В такой фактуре «божья искра» поселиться не может.
Жил, однако, Афанасий Дмитриевич, не жалуясь на жизнь, в достатке. Получал кое-какие заказы на копии с работ других художников. Делал их добросовестно, а подчас даже мастерски.
В годы ранней молодости Афанасий Дмитриевич подавал большие надежды. Он занимался тогда в мастерской знаменитого художника Архипа Ивановича Куинджи. Старый учитель относился к даровитому юноше дружески-любовно, как отец к сыну, и проявлял трогательное, заботливое участие в жизни своего ученика.
Когда Афанасию Дмитриевичу исполнилось двадцать пять лет, полюбил он красивую девушку — дочь довольно состоятельных родителей. Она ответила на его признание не так горячо, но, быть может, ее нежные чувства были смягчены застенчивостью и смущением.
С кем же поделиться влюбленному своими крылатыми юношескими мечтами, как не с учителем и другом?! Конечно, Архип Иванович Куинджи знал об этой любви. Увидев однажды, в каком блаженно-бестолковом состоянии находится его юный друг, старый художник невольно рассмеялся:
— Ну, Афонюшка, я вижу: ты на седьмом небе от счастья!
— Ох, Архип Иваныч! Архип Иваныч! — только и повторял, захлебываясь от восторга, влюбленный. — Ни когда не забуду нынешней встречи! Ах, если бы я был великим художником, — написал бы этот сиреневый вечер у Зимней канавки.
— Ну, уж будто сиреневый? — усомнился Куинджи.
— Честное, благородное слово, — совершенно сиреневый. Хотите, перекрещусь?
— Так напиши, раз душа просится. Удача, мой дружок, никому не заказана.
— Что вы, Архип Иваныч, дорогой! Где мне! Это только ваша рука-волшебница может сотворить такое...
Через неделю после этого разговора, в день рождения Афанасия Дмитриевича, посыльный от художника Куинджи принес поздравительный листок и пакет, перевязанный
шелковой тесьмой. развернул бумагу, в его руках оказалась миниатюра, обрамленная тонкой реечной рамкой. Горбатый мостик через Зимнюю канавку, легкое течение воды, арка Эрмитажа — все окутано поразительно мягкой, глубокого тона сиреневой дымкой. В перспективе — гранит Невы, темно-сиреневые контуры ее далекого берега. На нем угасают последние отсветы поздней вечерней зари. В глубине два силуэта: юноша и девушка. Они в движении — идут вдоль чугунной ограды Зимней канавки, взявшись за руки.
— Господи, боже мой! — прошептал Афанасий Дмитриевич.
Он был так потрясен и взволнован, что у него подкосились ноги и он сел на свой убогий диванчик. Час или два держал он перед глазами чудесный этюд Куинджи. На миниатюре была запечатлена самая счастливая страница жизни Афанасия Дмитриевича.
Через два года Куинджи умер. А еще раньше — вышла замуж за богатого фабриканта любимая девушка Афанасия Дмитриевича. Но память о прекрасном художнике и друге, память о счастливых днях любви осталась.
Афанасий Дмитриевич не расставался с картиной. Он даже заказал столяру сделать из палисандрового дерева специальный этюдник с двойным дном и всюду носил «Зимнюю канавку» с собой. Она лежала там, завернутая в фольгу, под легким шерстяным одеяльцем, перевязанная шелковой тесьмой. Не проходило дня, чтобы он не любовался ею. Она волновала воспоминаниями о днях юности, прекрасных мечтах, долгих надеждах, о счастье, которое не состоялось.
Во время войны Афанасий Дмитриевич отказался эвакуироваться из города и остался один в квартире. Его соседка по комнате проводила мужа в армию, а сама выехала с ребятами на Урал. С ней уехала и Авдотья Семеновна — пожилая женщина, которая вела немудреное хозяйство художника. Перед отъездом они долго уговаривали Афанасия Дмитриевича отправиться вместе с ними, но он сказал так:
— Бросьте, тетеньки, агитировать! Я тут родился на невских берегах, тут и помру. А немцам в Ленинграде все равно не бывать!
Он умер на рассвете вьюжного и темного февральского дня. Может быть, он последний раз захотел посмотреть на свою «Зимнюю канавку». Миниатюра лежала теперь всегда рядом с ним, около подушки. Но его ослабевшая рука не удержала картину, и она упала за диван. Афанасий Дмитриевич еще думал о том, как бы ее достать, не подозревая, что осталось всего несколько мгновений жизни.
Близких родственников у художника не было, а с дальними уже давно прекратились всякие связи. Чужие, незнакомые люди завернули его маленькое, невесомое тело в чистую простыню и увезли на салазках.
Имуществом старика никто не интересовался, да и ценности оно никакой не представляло.
Вскоре прогнила, обвалилась на окнах фанера. Ветер пошел гулять по беспризорному, осиротевшему жилищу, радуясь его запустению, завалил снегом, залил дождевой водой, все покоробил, покрыл плесенью и грязью.
Поздней весной тысяча девятьсот сорок второго года управдом и дворник обходили опустевшие квартиры своего дома. Они пустили на топку ветхую, трухлявую мебель Афанасия Дмитриевича, а всякую мелочь свалили в корзину, и управдом приказал дворнику снести эту корзину в жактовский сарай.
В июне сорок четвертого года вернулась из эвакуации Авдотья Семеновна. Поплакала в комнате у Афанасия Дмитриевича, нашла забытые на антресолях альбомы с эскизами да этюдник и взяла их на память о старике. А много позже довелось ей подружиться с семьей Барановых. Увидела она, как хорошо рисует Аня, взяла да и подарила ей и альбомы и этюдник из палисандрового дерева, на крышке которого был выгравирован олень. Только заветную картину художника Куинджи они в потайном отделении не нашли. Картина пропала.
Знал об этом секрете, помимо Авдотьи Семеновны, еще один человек — нынешняя мачеха Котьки — маникюрша Рита — пустая, взбалмошная женщина. Была она в молодости очень красива, и Афанасий Дмитриевич писал с нее заказной портрет. Но позировать она не умела, вертелась, зевала от тоски и скуки. Афанасий Дмитриевич, пытаясь привлечь ее внимание, рассказывал ей во время сеанса разные интересные случаи из жизни художников. Между прочим, рассказал как-то и всю биографию своего этюдника.
Хотя Рита ничего не понимала в живописи, но «Зимняя канавка» ей очень понравилась. Вероятно, этому способствовала и сама история создания картины. Рита даже хотела купить ее, но Афанасий Дмитриевич замахал руками:
— Ой, нет, моя красавица! Это часть моей души! Разве можно продавать!
Рита полюбовалась этюдником из золотисто-желтого палисандрового дерева с изящно выгравированным на нем оленем, заглянула и в секретное отделение, куда прятал художник свою реликвию. Все это настолько развлекло натурщицу, что Афанасий Дмитриевич в тот же вечер закончил работу.
Впоследствии Рита, которую стали уже называть Маргаритой Аркадьевной, вышла замуж за Котькиного отца — механика с завода. Но каждый раз, когда ей приходилось встречаться случайно с Афанасием Дмитриевичем, спрашивала, постукивая наманикюренными пунцовыми ноготками по его этюднику:
— Ну, как, часть вашей души все еще не продается? И вдруг спустя одиннадцать лет после смерти старика она снова увидела палисандровый этюдник с гравюрой оленя на крышке в руках у дочки капитана дальнего плавания Баранова.
Как-то, за ужином, она рассказала мужу, в присутствии Котьки, всю эту историю. Муж отнесся к ней скептически, сказав, что старик во время блокады, наверно, променял свою картину на сто граммов хлеба. Но на Котьку таинственный и романтический случай произвел такое сильное впечатление, что на другой же день он рассказал все своим приятелям — Миньке и Боцману. И друзья решили завладеть заветным этюдником.
Они вначале привлекли было к заговору еще одного человека — Виктора Гуляева. Когда-то он водил с ними компанию, вместе безобразничал. А потом вдруг, ни с того ни с сего, бросил курить, начал хорошо учиться и отошел от своих бывших друзей. Конечно, о тайне этюдника они решили ему пока ничего не говорить. Вот согласится помочь — тогда другое дело.
— Понимаешь, какая петрушка...— сказал Боцман. — Ты с девчонкой немного знаком. Заведи с ней на лестнице случайный разговор. Шкатулочку у нее посмотри, а мы у тебя ее из рук цапнем и фью... — присвистнул он. — Но ты, вроде, не виноват...
— Я кражами не занимаюсь! — сказал обиженно Гуляев.
— Да какая же это кража? — с притворным удивлением хихикнул Боцман. — Так, шутка! Потреплемся денек, будто мы тоже художники, помалюем для смеха и отдадим тебе. А ты перед ней вроде как героем станешь: отнял шкатулку у нас и вернул...
— Хитрите! — сказал Гуляев.— Знаю я ваши шутки,— крокодилы! Катитесь от меня подальше!
— Ну ты, смотри! — сразу побагровел Боцман. — Не разоряйся!
Он прижал свой красный кулак к носу Гуляева, но тотчас получил такой удар в подбородок, что повалился на грязную клумбу.
Котька и Минька бросились на Гуляева, и ему бы, наверно, не сдобровать, если бы не два милиционера, которые проходили в это время по улице.
Боцман живо поднялся, и все трое скрылись в подворотне.
Они не знали, что Гуляев состоит в отряде «наследников Тимура». Они вообще не знали о существовании такой организации.
Гуляев немедленно сообщил о происшествии руководителю ЗС (звено связи) — Толе Силаеву, а тот начальнику штаба — Буданцеву.
Срочно принятые меры заставили трех друзей отказаться от своих планов. Но руководитель звена СМ (содействия милиции), Игорь Бунчук, досадовал:
— Ну что ты у них не узнал, — зачем им нужен этот этюдник? Надо было пойти на хитрость, согласиться, всё выведать — узнать, зачем, почему, для чего...
— Вот еще!.. — отмахнулся Гуляев. — Стану я со всяким барахлом заигрывать!
— Между прочим, — заметил Буданцев, — стукнул ты его совершенно напрасно. У нас в уставе ясно сказано: «Кулаки применяются исключительно как средство защиты от нападения».
— Не утерпел я, Гриша, — понимаешь?.. — виновато оправдывался Гуляев. — Он мне стал тереть нос своим грязным кулаком. Ну как тут удержишься?!
— Ладно! — сказал Буданцев. — Придется тебе теперь с конвоиром ходить. Они тебе этого не простят.
Игорь Бунчук, получив на воскресном заседании штаба поручение разведать тайну этюдника, начал придумывать хитроумные планы. Посоветовался со своими помощниками из звена СМ. Но прежде всего было решено переговорить с самой Аней Барановой. Надо было выяснить вопрос: знает ли она о секретном отделении своего этюдника и не могла ли храниться в нем такая вещь, которая способна была бы прельстить нападающих.
Он обратился с просьбой к Грише Буданцеву устроить ему свидание с Аней Барановой. Но начальник штаба, планирующий все действия отряда, заявил, что это дело терпит. Звено СМ должно сейчас заняться более важной и срочной операцией — выяснить, кто сбросил с велосипеда скрипачку Тоню Брук.
ПРИ ОДНОЙ ВОЗДЕРЖАВШЕЙСЯ
Сбор пионерского отряда на тему: «Обсуждение бесчестного поступка З. Дыбиной был назначен на три часа дня. Но еще накануне с утра вышла классная сатирическая стенгазета «Колючка». Яркие, злые карикатуры на Зойку и ее подружек-подлипал, сделанные Аней Барановой, остроумные стихотворные подписи Наташки и заметки девочек заняли три последние колонки. А на первой было обстоятельное сообщение старосты класса, Тоси Пыжовой, которая привела многочисленные факты отвратительного поведения Зойки. Газета произвела большое впечатление на все соседние классы. Она висела в коридоре, и здесь постоянно толпились девочки.
Самовлюбленная, привыкшая во всех случаях жизни считать себя героиней, жадная до насмешек над другими, Зойка совершенно не переносила, когда ее выставляли в смешном виде. Вот почему она не выходила из класса, зло кусала губы и прислушивалась к взрывам смеха, которые то и дело раздавались в коридоре.
Особый успех у читателей «Колючки» имела карикатура, где Зойка была изображена в виде ослицы с растрепанной рыжей холкой. Упрямое, своенравное животное стояло на парте, выпучив глаза и отбрыкиваясь копытами. А по бокам его в угодливых позах склонились Лиза Гречик и Тамарка, ласково и заботливо поглаживая щетками длинные уши ослицы.
Под рисунком была подпись Наташи Сергеевой:
«Есть много в зоологии страниц,
И каждую из них мы в школе изучали,
Но вот породу «Дыбинских ослиц»
Еще нигде ни разу не встречали».
Обозленная Зойка, улучив момент, подошла на перемене к Ане.
— Ну, художница!.. — сказала она, угрожающе скривив губы. — Ты пожалеешь!
— Я тебя не боюсь! — тотчас прервала ее, Аня. Она даже побледнела от обиды и оскорбления, что кто-то пытается ее запугать. — Это еще не всё! — сказала она твердо. — Мы
с Наташкой прославим тебя в «Ленинских искрах» и в «Пионерской правде» — пусть весь Советский Союз знает, что имеется такая «красавица».
А Тося Пыжова сказала Зойке так:
— Ты около меня не трись... Я тебе не Аня и не Наташка... Я вспыльчивая... Хвачу по загривку, — не обрадуешься!
Зойка поглядела на внушительную, крепкую фигуру Тоси, на ее широкие плечи, большие сильные руки и благоразумно отошла в сторону.
Старшая пионервожатая Ирина Васильевна и вожатая отряда — восьмиклассница Надя, которые присутствовали на сборе, почти ни во что не вмешивались — настолько все было хорошо организовано самими девочками.
По поручению совета дружины с речью на тему «О чести и совести пионера» выступила Аня Баранова. Потом говорили девочки. Они все осуждали поведение Зойки. И даже те, кто еще недавно принимал выходки Зойки благодушно, как некие «забавные шуточки», с негодованием осудили ее хулиганскую выходку на уроке Марии Кирилловны.
Решение было единогласным: «снять с Дыбиной пионерский галстук и просить комсомольский комитет школы не принимать ее в комсомол, впредь до исправления».
Все подняли руки. Лиза Гречик тоже потянула вверх свою руку, трусливо и подобострастно поглядывая на старшую пионервожатую.
А Тамарка Болшина не могла поднять руки и расплакалась.
— При одной воздержавшейся! — сказала громко и с удовлетворением Тося Пыжова.
В тот же момент, с грохотом дернув парту, Зойка Дыбина выбежала из класса.
Когда девочки, шумно обсуждая сбор отряда, вышли в коридор, они увидели, что на ручке двери, затянутый несколькими узлами и разорванный, висит Зойкин пионерский галстук.
ВОСПИТАНИЕ ВОЛИ
«Энергия, которой обладают тела, — зубрила Люда Савченко, — не создается и не уничтожается, а только в различных явлениях природы и техники переходит из одной формы в другую...»
— «...А только в различных явлениях природы и техники, — повторила она, зажмурив глаза и закинув назад голову, — переходит...» А куда переходит? Ведь вот сейчас знала, куда переходит!
Люда еще сильнее зажмурила глаза, силясь вспомнить только что прочитанное.
— Ах! — вздохнула она с досадой и подумала: «Все происходит потому, что мое жалкое тело не обладает абсолютно никакой энергией!»
Люда заглянула в учебник и прочитала: «переходит из одной формы в другую...»
— А вот у меня ничего не переходит из учебника в голову! — сказала она вслух.
По физике нужно было выучить еще один параграф. Но там только маленький кусочек биографии Ломоносова. Чепуха!
«Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля рождать. .» —
продекламировала Люда конец параграфа и взглянула на дату кончины гениального ученого — 1765. Это легко запомнить! Один — это я! Семь — последняя, седьмая парта. Дальше по нисходящей, отнимая единицы: шесть и пять.
Люда подошла к окну, повторяя: «значит, в тепловых явлениях не только наблюдаются превращения...»
Большие рыхлые снежинки изредка опускались плавно на карниз и тотчас таяли. Поворачиваясь и порхая в ярком свете уличного фонаря, они казались желтоватыми бабочками-капустницами. Где эти бабочки? Где это лето? Когда оно было, — неизвестно!
Люда вспомнила пионерский лагерь. Лесные вершины на озерном берегу. Беспечную, веселую жизнь...
Она прилегла на диван и закрыла глаза, вызывая в памяти знакомые картины: раннее, раннее утро. Солнце еще не встало, но вершины сосен уже светятся бронзовым огнем...
«Надо встать! Учить уроки! Немедленно встать! Так я нечаянно засну!» — пронеслось в сознании. Но вставать не хотелось. Скучное занятие: сиди за столом и учи, учи... Сколько нужно времени и терпения! Вот был бы талисман... — стала мечтать Люда. — Или нет, лучше волшебная палочка. Прикоснулась ею к голове — и сразу всё запомнила, надолго, до экзаменов. Тронула руку — и рука написала то, что нужно, быстро и красиво. Ах, как глупо! Глупо то, как думать о такой ерунде! Конечно, глупо, но зато можно в минуту покончить разом и с ломоносовским законом и с алгебраическими примерами. Минута — и свободен! Иди гулять! Иди в кино! Куда хочешь! Как она давно не была в кино! Сколько пропустила картин! Другие девочки хоть по воскресеньям ходят. А она заперлась, как затворница. Правда, в дневнике появились четверки, о которых Люда еще недавно не смела и мечтать. Подружки сказали: «Подтянись еще немного, и тогда составим план домашних занятий — расписание. Времени хватит на всё и даже останется». Неужели и на телевизор тоже? Вот сейчас как раз он работает вовсю за стеной у соседей... Передача из музыкальной комедии — «Марица». Люде очень нравилась эта оперетта. Послушать бы хоть немножко, посмотреть чуточку! Занятий осталось часа на два. Ну, не все ли равно, когда я сделаю уроки? Весь вечер в моем распоряжении...
Люда вскочила с дивана и бросилась к двери, но вдруг остановилась как вкопанная.
— Ага! Завело! — воскликнула она. — Пошла карусель! Все с самого начала! Нет! Врешь! Не возьмешь! Воля у меня есть или нет? Есть! Стоп! Не поддамся!
Она живо схватила со стола кусочек сахару, бросила его в рот и запила глотком воды:
— Держись, Людка!
Марфа Степановна, с посудным полотенцем и тарелкой в руках, заглянула в комнату.
— Люда! Что ты кричишь?
— Я не кричу, мама, а учу... Слушай, мама... Значит, правда, что ты не виновата?
— Ну да...
— И тебя не снимут с Доски почета?
— Я же тебе сказала.
— Но почему, мама?
— Вот чудак человек! Он ехал на красный светофор — хотел проскочить.
— А ты могла застопорить?
— Могла... Да не смогла... Я думала о том, где болтается моя беспутная дочь...
— Я знаю, что это я виновата, — вздохнула Люда.
— Ладно, ты учи себе... Дело прошлое, — сказала Марфа Степановна и тоже вздохнула. — Моя тут вина немалая. На сознательность твою понадеялась, да, видать, чересчур. Это мне урок. Вон Владимир-то Ильич что говорил: надо, говорит, «доверять и проверять». Само собой, тут речь не о школьниках и матерях, а ежели взглянуть в суть, — мудрость-то ленинская и к нам подходит. Вот оно какое дело! Ну, как у тебя сегодня уроки? — спросила Марфа Степановна и испытующе-строго посмотрела на дочь.
— Учу, мама. Занимаюсь...
— Что выучила?
— Вот... биографию Ломоносова знаю.
— Ну, расскажи.
Люда взглянула в строгие глаза матери, секунду помедлила в раздумье, потом решительно вышла на середину комнаты и стала отвечать четко и громко, с той, несколько напряженной торжественностью, какую испытывала только на экзамене.
Когда она кончила, Марфа Степановна одобрительно кивнула головой, и глаза ее потеплели.
— Биография-то поучительная для школьниц, — сказала она. — Крестьянский паренек пешком протопал в лютую декабрьскую стужу из Архангельской губернии в Москву. За знаниями! Поди, в лаптях шел. Вот с кого вам пример-то брать! Это ведь какая любовь к науке! Честь ему и слава, великому человеку! Ну, а еще что, какие задания? — снова спросила она. — Покажи-ка дневник.
— Мама...
Люда быстро подсела к матери, обняла ее за плечи.
— Мама! Ты мне верь, как прежде. Того, что случилось, никогда больше не будет. Не повторится это! Так и знай, мама: никогда!
— Подруг своих благодари! — перебила ее мать. — Хорошие девочки. В долгу ты у них.
— Я знаю...
— То-то же! — сказала мать и вышла из комнаты.
Домашних заданий было много. Люда открыла дневник, потом полистала учебники. По истории задано: Ян Гус и гуситы. Алгебра: пример с дробями и два номера на пропорции. Нахождение неизвестного. По литературе задано почти три страницы: эпитеты, сравнения, тропы, метафоры, олицетворения...
— Названия-то какие противные: «метонимия», «синекдоха»! — поморщилась Люда. — Словно какие-то склизкие червяки или жирные гусеницы! Неужели ничего нельзя придумать покрасивее!
«Вот с этого и начну! — решила она. — Тося говорила, что надо начинать всегда с самого неприятного, тогда все остальное станет приятным и легким. Тося и Аня — сильные, волевые девочки. Наташка... Славная Наташка! Худенькая такая, кажется, хрупкая... А настойчивая до чертиков! Это потому, что она любит свою мечту, стремится к ней. А вот у меня нет никаких стремлений. Я пустая и безвольная... Почему? Разве я не могу быть такой сильной, чтобы суметь подчинить своей воле любые чувства и любые желания? Вот увидите, что могу! Сами увидите! Скоро!»
С решительным видом Люда раскрыла хрестоматию. Стараясь придать своему голосу как можно больше жесткости и силы, сказала повелительно:
— Где тут метонимия и синекдоха? Подать их сюда!
РУКОВОДИТЕЛЬ ЗВЕНА СМ
Помощники Игоря Бунчука рыскали повсюду. Все свободное время от уроков они тратили на то, чтобы узнать, кто сбросил с велосипеда маленькую скрипачку. Расспрашивали ребят из соседних домов, узнали имена и фамилии одноклассниц Тони Брук.
С двумя из них имел беседу сам руководитель звена — Игорь Бунчук. Но девочки ничего не знали. А напуганная Тоня молчала.
— Понимаете, девочки, — наставительно говорил Игорь, — это ни на что не похоже! Вчера, скажем, сбросили Тоню. Так? Сегодня сбросят меня. Завтра вас. Искалечат. Должна же быть какая-нибудь защита от этого хулиганья?
Девочки, соглашаясь, закивали головами.
Бунчук стал их снова расспрашивать. Узнав, что рука скрипачки поправляется и Тоня уже ходила вчера в музыкальную школу на какой-то урок, где не надо играть, он спросил:
— Она не побоялась пойти одна — вдруг да опять встретится с этими хулиганами?
— С ней ходила я, — сказала одна из девочек.
Бунчук уже обратил внимание на ее смышленые глаза, удивительную подвижность лица и две жидкие косички, которые торчали за затылком короткими хвостиками. Девочка явно проявляла интерес к этой беседе, чего нельзя было сказать о ее подруге. Та застенчиво переминалась с ноги на ногу и, видимо, тяготилась разговором с незнакомым мальчиком.
— А зачем ты с ней ходила? — спросил Бунчук. — Она тебя просила?
— Нет. Я пришла к ней. Мы делали уроки. Потом ее мама говорит: «Я не пущу тебя в музшколу с такой рукой». Тоня огорчилась: «Мне, мама, нужно! У меня сегодня соль... соль...»
Девочка часто замигала ресницами, пытаясь вспомнить какое-то трудное слово.
— Сольфеджио, — подсказал Бунчук. Он не раз слышал это музыкальное слово от Толи Силаева.
— Вот, вот! — обрадовалась девочка.
— Ну, так, значит, мама не пускала, — напомнил Бунчук.
— Не пускала... А Тоня говорит: «Я пойду с Верой». Вера — это я.
Девочка ткнула себя указательным пальцем в грудь.
— «Ты пойдешь со мной, Вера?» — спрашивает Тоня. Я, конечно, соглашаюсь. Тогда мама говорит: «Ну, хорошо, идите. Только осторожно. Смотрите, чтобы вас не толкнули нигде». Вот мы пошли...
— И о чем разговаривали, если не секрет? Тоня вспоминала об этом случае? Она была спокойна — ничего не боялась, не оглядывалась?
— Нет, она не оглядывалась. Мы все шли. Только она вдруг как вздрогнет, как хватит меня за руку! Так больно ущипнула. До сих пор синяк. Схватила и говорит: идем скорей на ту сторону!
Игорь Бунчук заинтересовался.
— Одну минуточку! Это очень важно. Прошу подробнее. Значит, вы идете и спокойно беседуете. Вдруг Тоня что-то такое увидела, щиплет тебя за руку и тащит на другую сторону. Что же она увидела? Чего испугалась? Вам навстречу шла злая собака, тигр, лев?
— Какой лев? — рассмеялась Вера. — Никаких зверей не было, даже кошки. Шли просто люди...
— А она испугалась? Вот интересно! — удивился Бунчук. — Какие же люди шли навстречу — взрослые или ребята?
Вера подумала немного.
— Шел высокий мужчина с женщиной, потом двое солдат и старая тетенька.
— А ребята?
— Ребят не было. Шел один мальчишка.
— Приметы?
Игорь Бунчук нетерпеливо дергал свой нос.
— Как выглядит этот мальчишка, — прошу подробней: возраст, рост. Как одет?
— Это я не помню... Но у него было толстое, красное лицо. Как будто он из бани. Я еще хотела сказать: «С легким паром!» Но Тоня утащила меня на другую сторону.
— Губастый? — прищурился Бунчук. — В кепке?
— Да, кажется...
— Он шел вот так...
Бунчук сделал небольшой круг, шаркая ногами, широко расставляя ноги и размахивая правой рукой.
— Верно! Очень похоже! — удивилась Вера. На лице Игоря появилась улыбка.
— Эврика! — вскрикнул он так громко, что подруга Веры испуганно отскочила в сторону.
— Вы знаете, девочки, что такое эврика? Это одно из моих самых любимых слов. Оно принадлежит греческому ученому Архимеду и в переводе на русский язык означает: «Нашел!»
Спасибо вам, девочки! Тоне Брук о нашем разговоре ни слова! Это необходимо для ее безопасности. Пока! Мы с вами друзья!
Он сделал какое-то замысловатое движение рукой, означающее прощальное приветствие, и поспешно удалился.
Девочки посмотрели ему вслед, как он шел, выбросив над головой руку и прищелкивая пальцами, потом взглянули друг на друга и расхохотались.
— Вот чудак! — сказала Вера.
— А он правильно угадал этого мальчишку? — спросила Веру ее молчаливая подруга.
— Ну, конечно, правильно. Потому я и удивилась!..
* * *
Игорь Бунчук торопился проверить дежурный пост. Вновь созданная в его звене бригада ОМ (охрана малышей) действовала уже трое суток. Дежурили на улице у дома. Ребят, катающихся на самокатах прямо на мостовой, вежливо брали за шиворот и водворяли на тротуар, объясняя причину. Особенно непокорных устрашали, показывая кулаки, грозя отобрать самокат «в три счета». Команду малышей-футболистов, которая, несмотря на дурную погоду, продолжала играть у сквера, перевели на спортплощадку во двор. Капитану — Николке Баранову — пригрозили «конфискацией мяча», если инструкция будет нарушена. В три дня был установлен порядок. Даже неуемные «висельники» — любители кататься на задних бортах грузовиков — перестали проезжать мимо дома.
Игорь Бунчук, весело насвистывая, прошелся два раза вдоль дома и, увидев, что дежурный ОМ бдительно несет свою вахту, а на улице никаких происшествий нет, удалился во двор.
Ему предстоял неприятный и утомительный разговор с Виктором Гуляевым. Надо было уговорить его помириться с Котькой и Минькой. Требовалось разбить влияние Боцмана и «отманить» обоих ребят. Гриша Буданцев считал Миньку вообще очень приличным парнем, а Котьку — «еще не потерявшим человеческого лица». Но дурное влияние Боцмана очень портило ребят.
— Они должны быть нашими, и чем скорей, тем лучше! — сказал Гриша Буданцев.
Игорь заранее предугадывал все возражения, которые он услышит от Виктора, но решил действовать, ссылаясь на авторитет самого начальника штаба.
При встрече все так и произошло, как предполагал Бунчук.
— Фальшивить я не умею! — сказал мрачно Гуляев. — И знаться с ними тоже не хочу!
— Хорошо! — согласился Бунчук. — Никто тебя не просит фальшивить. Ты же сам говорил, что Минька — мальчишка ничего и Котька тоже...
— Котька много хуже...
— Пусть хуже! А разве у нас на дворе не было таких ребят? И все они теперь в отряде... и очень даже подходящие...
— Ну, как я к ним пойду, когда я Боцмана стукнул? — Вот не надо было стукать!
— Надо — не надо! Что теперь говорить!
— Хорошо, — заключил Бунчук. — Тогда вот что, Виктор... Действуй с ними в открытую. Начальник штаба разрешил. Гриша сказал так: «Если Виктору трудно вести с ними подготовительную воспитательную работу, — пусть Виктор будет нашим чрезвычайным послом и парламентером. Пусть предложит им вступить в отряд и пригласит их в воскресенье на заседание штаба. Гриша сказал, что у него придумано для них очень интересное дело».
— Какое может быть у нас интересное дело для этих типов? — удивился Гуляев.
— А вот есть.
— Ну?
— Летом — управлять и командовать швертботом, а зимой — парусным буером.
— Да откуда же Гриша возьмет для них швертбот и буер?
— А вот слушай... Наш преподаватель физкультуры, Иван Степаныч, летом во время отпуска всегда работает инструктором в яхт-клубе спортивного общества «Искра». Если ему все рассказать, чего мы добиваемся, он никогда не откажет. Понятно?
Виктор Гуляев прищелкнул языком и сказал с восхищением:
— Ох, хитер Буданцев!
— Хитер! — с удовольствием согласился Игорь. — Так как, — будешь действовать?
— Раз такое дело, — согласен! Это интересно! Может быть толк!
— Может быть! — подмигнул ему Игорь. — Ну, привет! Я тороплюсь!
Они расстались.
Игорь Бунчук был в прекрасном настроении. За один день удалось организовать два таких важных дела. Теперь оставалось то, что не давало ему покоя, — тайна этюдника. Можно было просить Гришу устроить, наконец, свидание с Аней Барановой.
Довольный собой, предвкушая удовольствие, которое он получит от доклада начальнику штаба о своих успехах, руководитель звена СМ направился прямо к Буданцеву.
Но, прежде чем выслушать Игоря, Гриша показал ему записку:
«Дорогой Гриша! Буду рада, если ты со своими друзьями зайдешь ко мне завтра от пяти до шести.
Привет. Клавдия Петровна»
Это было письмо от инспектора детской комнаты районного отделения милиции.
— Что-нибудь случилось? — спросил Игорь.
— Не знаю. Надо будет собрать членов совета и пойти. Но у меня завтра комсомольское собрание... Так что, уж придется тебе, уважаемый товарищ, или Силаеву командовать.
— Пускай Толя, — сказал Игорь.
Затем он откашлялся, щипнул раза два свой нос, что, видно, помогало ему сосредоточиться, и начал свой доклад о событиях, которые произошли за день.
ИНСПЕКТОР ДЕТСКОЙ КОМНАТЫ
Знакомство тимуровцев с милицией произошло случайно. Как-то, еще в начале осени, Костя «трах-бах» — ныне руководитель звена «помощи хозяйству дома» возвращался из булочной, неся в «авоське» хлеб и батон. Не доходя двух кварталов до дому, Костя увидел небольшую компанию ребят. Образовав широкий круг посередине улицы, они перекидывались волейбольным мячом. Знакомых мальчиков не было. Когда Костя проходил мимо играющих, к нему неожиданно полетел мяч. Костя хотел отбить его ногой, но мяч «срезался» прямо... в окно первого этажа. Раздался звон стекла, и осколки посыпались к Костиным ногам. Мальчишки мгновенно разбежались по подворотням. Костя так растерялся от неожиданности, что даже выронил свою «авоську» с покупками. Но поднимать ее ему уже не пришлось. Ее поднял дворник. Он же довольно бесцеремонно схватил Костю за рукав и, несмотря на протесты и объяснения, поволок в милицию.
Через полчаса о происшествии было доложено Грише Буданцеву. Он вызвал Толю Силаева и Бунчука. Втроем они побежали в отделение.
Инспектор детской комнаты, Клавдия Петровна, живо разобралась в этом деле и поняла, что тут произошел несчастный случай и Костя задержан по недоразумению. Но уйти ему так скоро не удалось. Объясняя свою невиновность, Костя в качестве убедительного довода привел на память содержание инструкции штаба отряда тимуровцев, в которой для ребят их дома не только запрещались какие бы то ни было игры на улице, но и объявлялась борьба с ними. Естественно, что все это очень заинтересовало Клавдию Петровну. Подробно расспрашивая Костю, она узнала о всех тимуровских делах и, конечно, очень обрадовалась.
Когда озабоченные и запыхавшиеся вожаки тимуровцев вошли в помещение детской комнаты, они застали такую картину: незнакомая им женщина и Костя сидели друг против друга за письменным столом. Их непринужденная беседа подходила к концу, причем по всему было видно, что Костя чувствует себя как дома.
Клавдия Петровна долго беседовала потом с друзьями Кости, а на другой день доложила обо всем майору — начальнику отделения. Он пожелал лично познакомиться с ребятами, но сказал так:
— Дело это, конечно, превосходное и, может быть, с большим будущим — словом, посмотрим. Но знаете что: вы их не беспокойте. Пусть они сами проявляют инициативу, самостоятельность, энергию и все свои таланты. Хуже нет, когда в затеянное ребятами дело — если, конечно, это дело полезное, — вмешиваются взрослые. Пиши пропало! Сразу конец и фантазии и романтике! Вот если они сами придут к вам за помощью, — помогите всемерно,
поддержите их. Не теряйте с ними самой дружеской связи. А насчет того, как поощрить ребят, я подумаю. Посоветуюсь в политотделе.
— Может быть, товарищ майор, мне поговорить с управхозом этого дома? — предложила Клавдия Петровна.
— Пока не стоит. А вдруг он примет это от нас как директиву да начнет командовать ребятами? Подождем. Вот с секретарем комсомольской организации школы, где учатся эти тимуровские вожаки, следует поговорить. Знает ли комитет комсомола о «наследниках Тимура», какова связь комитета с отрядом, как он им помогает, руководит ли ими, — вот это знать нам нужно.
Вскоре Буданцев и его друзья по отряду стали частенько забегать к Клавдии Петровне по разным вопросам, зная, что всегда получат от нее дельный, хороший совет. И как бы ни была занята Клавдия Петровна, она всегда находила время и принимала ребят дружески радушно. А сегодня, когда они получили ее письмо, — встретила даже несколько торжественно. От имени начальника отделения она вручила ребятам две огромные кипы книг — личный подарок всем тимуровцам.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 |
