Часть первая
В КРУГУ НЕВЕСЕЛЫХ ЗАБОТ
Портфель ученицы седьмого класса Ани Барановой иногда так набит учебниками и тетрадями, что весит не менее четырех килограммов. Обычно она легко перебрасывает его с руки на руку, пробегая три квартала, отделяющие школу от дома. Но сегодня все кажется тяжелым: пузатый портфель, подъем на четвертый этаж, даже поворот ключа в двери. Весь день оказался непомерно тяжелым.
Аня облокачивается о столик в передней, бросает на него портфель и трясет занемевшую руку. Но это не приносит облегчения.
В три часа дня дома никого не бывает. Мама на работе. На столике лежит ее записка с наказом «съесть без остатка весь обед». Рукой братишки сделана приписка. Синие и красные буквы разбежались по сторонам: «А я гуляю вирнусь нискоро. Твой брат Киви-Киви».
— Какой глупый! При чем тут Киви-Киви? — грустно усмехается Аня. Машинально она исправляет грамматические ошибки, так же машинально, под влиянием своих неотвязчивых грустных дум, берет портфель и идет в комнату. Здесь у окна стоит ее рабочий столик. На нем тетради и книги, глобус, аккуратно сложенная стопка накопившихся черновиков, несколько фарфоровых фигурок — подарки подружек — и букетик золотистых «бессмертников». На стене сверкает перламутровой рамкой цветная репродукция: Владимир Ильич Ленин в Смольном.
Порывистый ветер за окном бросил на стекла дробную горсть дождевых капель. Хмуро, грустно, сумеречно за окном. Невесело и на сердце у Ани Барановой. Она устало опускается на диван и почти бездумно глядит в одну точку. Проносятся только обрывки мыслей, странная, беспорядочная чехарда неприглядных воспоминаний... Каждый день между девочками возникают какие-то недоразумения, стычки, ссоры... И всему виной — длинный язык Лизки Гречик. Это она вечно разносит по школе всякие дурацкие сплетни... Как все это противно! Не потому ли некоторые девочки плохо учатся? Да, наверно... Просто удивительно, что у пионерского отряда не хватает сил справиться с тремя вздорными девчонками, что все бессильны перед этой «рыжей ведьмой» — Зойкой Дыбиной! Разве ее сегодняшний поступок, оскорбивший классную воспитательницу, был случайным? Скандальный поступок, ставший известным всей школе, возмутивший учителей! Аня вспомнила, как, выходя из школы, она увидела бегущую по лестнице старшую пионервожатую. Они встретились глазами. , увидев Аню, всегда улыбнется, а сейчас только еще более заторопилась, угрюмая и озабоченная...
Аня резко встает и больно сжимает пальцы, стараясь не расплакаться…
Две струйки пронеслись змейками по окну, соединились в ручеек и текут теперь по карнизу. Мокрая и пустынная улица — такая же холодная и грустная, как Анины думы.
— Нет, этого больше не будет! — шепчет Аня решительно. — Никогда не будет!
На часах уже без десяти четыре. Пора на занятия во Дворец пионеров. Аня высыпает содержимое портфеля на стол и из груды учебников и тетрадей извлекает «Историю средних веков». Это с собой. Можно подзубрить в трамвае. Домашних заданий сегодня очень много.
— С каждым днем все труднее и труднее! — шепчет Аня, деловито просматривая дневник. Потом она быстро переодевается, меняя форменное платье на синюю юбку и шерстяной свитер. Теперь, в этой одежде, она кажется совсем взрослой, девушкой. Только смуглое лицо по-ребячьи добродушно и простосердечно. Оно сегодня немного побледнело от огорчений, и поэтому светло-серые глаза под густыми, частыми ресницами кажутся совсем темными. Нос слегка порозовел. Было дело — плакала!
«Размокропогодилась!» — вспоминает Аня любимое выражение отца.
Милый, дорогой папа! Как жаль, что его сейчас нет здесь! С ним так легко разобраться в самых сложных вопросах! С мамой, конечно, тоже можно поговорить. Она умница. С ней бывают у Ани задушевные разговоры — «секретные девичьи шепотки», как их называет отец. Но в больших, серьезных вопросах никто лучше отца не может сделать все таким простым и ясным. Мама всегда говорит, что отец наделен «богатырской силой здравого смысла». Вот бы потолковать с ним сейчас по душам, чтобы он помог выяснить — с чего начать-то? Как сделать пионерский отряд класса лучшим отрядом в школе, чтобы никогда больше не пришлось краснеть за него на совете дружины?
В зеркале отражается противоположная стена. На ней висит большая карта двух полушарий. Где-то там, в Атлантическом океане, ведет ее отец свой корабль к чужим, далеким берегам.
Аня подходит к карте. Где он сейчас? Мелькают названия: «Фуншал, Касабланка, Канарские острова». А может быть, он уже идет вдоль берегов Испанской Сахары у Вилья-Сиснерос? Или еще дальше — в глубь Атлантики, покидая последние острова Зеленого Мыса.
Черный пунктир трассы тянется ниточкой по голубым водяным просторам, пересекая темные пятна глубоких океанских впадин.
Аня щурит глаза, и ей кажется, что она видит крепкую, плотную, в штормовой робе, фигуру отца. Он стоит на мостике. Свирепый циклон разгулялся над океаном, поднял горы волн. Океан ревет, бросает корабль в черную пропасть — бездну, вздымает над ним кипучий девятый вал. Но энергичное, мужественное лицо капитана остается спокойным.
«Ничего! Справимся!» — говорит он. И уже обдумывает, как лучше справиться. Шарит по карманам, разыскивая трубку. Как будто можно закурить в этом аду! Это он нарочно делает вид, что ничего такого особенного не произошло. Шторм и шторм! Все идет нормально. Капитан строг и спокоен.
Много раз уходил отец в дальнее плавание, но мама никогда не может привыкнуть к этому. Она, конечно, ничего не говорит, но все ее чувства можно прочитать во взгляде. И поэтому отец, прощаясь, неизменно замечает:
— Девушки дорогие, голубки мои, живите весело и не беспокойтесь! Море, конечно, есть море! Но ведь и мы не новички! Знаем все его коварные повадки. Переборем!
«Мой отец — сильный, волевой человек! Морской богатырь! — с гордостью думает Аня и вздыхает: — Если бы хоть чуточку быть похожей на него!»
И она почему-то вдруг представляет себя тоже капитаном. Парусная яхта — маленькая, маленькая. Команда — девочки из ее класса и среди них Зойка с двумя подружками. Они в черных рваных пиратских плащах и огромных дырявых зюйдвестках. «С такой командой, пожалуй, и у берега потонешь! — усмехается Аня. — Не успеешь выйти в море, как уже надо сигналить «SOS». Да и капитан тоже хорош! — с насмешкой думает она про себя. — Не пользуется ни влиянием, ни авторитетом. Размазня и шляпа!»
Стенные часы бьют четыре. Аня спохватывается: через пятнадцать минут она должна выйти из дома, чтобы успеть на занятия юных художников. Так значится в ее расписании. Трудовой день Ани расписан по часам и минутам. Никаких отступлений быть не может. Это закон!
Она берет папку готовых эскизов, этюдник и быстро проходит в переднюю. Торопливо пишет записку:
«Мамочка! Я во Дворце пионеров. Приду домой к семи часам». Несколько слов брату: «Ника! К моему приходу сделай все уроки. Проверю!»
Увидев на столике его неграмотную записку, она подчеркивает ее косой учительской чертой и ставит под ней жирную двойку. Потом в несколько секунд умелой, легкой рукой художницы превращает двойку в тучную бескрылую и бесхвостую птицу киви-киви.
Уже спускаясь по лестнице, Аня вспоминает о том, что надо обязательно навестить Люду Савченко. Это девочка из ее звена. Третий день она не ходит в школу, — наверно, больна. Так все завертелись со своими делами, что даже про подругу забыли. «Ну и ну!» сокрушенно думает Аня и выходит на yлицу.
Несмотря на дождь, у сквера футбольная схватка. Несколько маленьких мальчишек, раскрасневшихся от бега и возбуждения, шмыгая носами и неистово крича, гоняют по асфальту мокрый мяч. Ника, конечно, вратарь! Он в сером свитере и нахлобученной на глаза кепке (чтобы быть похожим на знаменитого Леонида Иванова!). Взгляд насторожен. На щеке рыжая полоса — ссадина или грязь — непонятно.
— Ника! Николка! — кричит Аня. — Немедленно иди делать уроки! Сейчас же!
Но в это время центр нападения противника, получив с края мяч, посылает его между двумя кучками наваленных друг на друга школьных портфелей, которые призваны изобразить штанги ворот. Раздается восхищенный возглас нападающих, но эта радость преждевременна. Николка в броске достает мяч и валится вместе с ним врастяжку. Когда он, наконец, поднимается, прижимая к груди мяч, Аня видит его ликующие глаза, черные руки и новую рыжую полосу на щеке.
МАРШРУТ № 14
Это лунинская бригада — одна из лучших в трамвайном парке. Вожатый — Марфа Степановна Савченко. Третий год не сходит с доски почета ее портрет. Маленькая женщина, снята на фоне красивого, цельнометаллического вагона. Она в форменной тужурке, несколько мешковатой и широкой, явно не по плечу. В руках кожаные рукавицы и стоповая ручка. Коротко остриженные белокурые волосы в густых мелких кудряшках. Марфа Степановна завилась у парикмахера ради торжественного случая. Ее улыбка кажется напряженной. Вероятно, фотограф попросил улыбнуться, но сделал большую выдержку. И вот Марфа Степановна застыла в напряженной позе, вытянув вперед худощавое востроносое лицо. Впилась взглядом в
объектив аппарата, как бы вопрошая: «А вам, собственно, что надо, граждане?»
Знатного вожатого знают все. Недавно приезжал министр, осматривал парк и беседовал с Марфой Степановной. Он все время спрашивал, а она отвечала. И секретарь-стенографистка быстро записывала ее ответы в блокнот. А министр одобрительно кивал головой и сказал на прощанье:
— Большое спасибо, товарищ Савченко! Мы скоро увидимся с вами в Москве.
* * *
В этот день, как всегда, Марфа Степановна вела свой трамвайный поезд точно по графику.
Спустились на крутом повороте со Старого Калинкина моста. Короткая остановка на берегу Фонтанки — против кирпичного здания пожарной команды.
Здесь в вагон села Аня Баранова. Пассажиров было мало. Аня прошла к передней площадке и устроилась у кабинки вожатого. Можно спокойно в течение пятнадцати минут подзубрить историю средних веков.
Она уже раскрыла учебник, когда вожатая вдруг обернулась и увидела ее:
— Здравствуй, Анечка!
— Здравствуйте, Марфа Степановна!
Аня встала.
— Сиди, сиди! Как твои успехи? Почему ты не заходишь к нам?
— Много уроков... — начала Аня и подумала: надо же спросить про Люду. Отчего она не ходит в школу?
В вагон с передней площадки вошла женщина с ребенком и тучный, опирающийся на палку, инвалид.
Аня поднялась и бочком, стараясь их не толкать, прошла на площадку.
Марфа Степановна закрыла автоматические двери, дала предупредительный звонок и повела трамвай к Сенной площади.
«Странно, что она ничего не сказала о своей дочке! Что с Людой? — думала Аня. — Спрошу на следующей остановке непременно».
Им удалось поговорить только на углу Невского и Садовой. Здесь, на самом оживленном перекрестке Ленинграда, всегда большая посадка. Аня воспользовалась этим и осторожно спросила:
— Ну, как Люда?
Марфа Степановна удивилась:
— А что Люда? Ты же встречаешься c ней в школе каждый день...
— Вообще-то каждый, — согласилась Аня. — А только последние три дня я ведь ее не видела...
— Что так? Ты прихворнула? — спросила Марфа Степановна, искоса поглядывая на огонек светофора. Но там все еще горел красный свет.
— Нет, я здорова, — ответила Аня. — А что с Людой?
— Тьфу-тьфу, не сглазить, в этом году она держится молодцом.
Ане надо было выходить. Трамвай ежесекундно мог отправиться дальше. Но нельзя же оставить неоконченным этот непонятный для нее разговор.
Выходили последние пассажиры. Аня заторопилась.
— Значит, Люда здорова? Почему же она не ходит в школу?
— Как не ходит? Что ты такое говоришь? — обеспокоенно спросила Марфа Степановна.
— Третий день ее нет в классе... с понедельника,— сказала Аня и почувствовала, как от волнения прилила кровь к ее лицу.
Кондуктор дал сигнальный звонок, извещая о том, что посадка закончена. На той стороне улицы загорелся зеленый глаз светофора. Загудели машины, затрещали звонки стоявших сзади трамваев.
— Зайди вечером к нам, — торопливо бросила Марфа Степановна, нахмурив брови. — Я тебя очень прошу, — хоть на несколько минут.
Аня едва успела выскочить, как за ней захлопнулись автоматические двери.
* * *
Трамвайный поезд маршрута № 14 шел по самым многолюдным, оживленным магистралям города. Наступил так называемый «час пик», когда сотни тысяч людей, окончив работу, выходили на улицы, садились в трамваи, троллейбусы, автобусы, спешили домой. Надо было сосредоточить все свое внимание, чтобы искусно вести два тяжелых вагона в этом торопливом потоке людей и машин. Но Марфу Степановну беспокоили мысли о дочери: «Где же она бывает? Почему не ходит в школу? Что случилось?» Она не могла не думать об этом без волнения и тревоги. Но она неотрывно смотрела на потемневшую, залитую дождем улицу, на далекие и близкие огни светофоров, на торопливые фигуры людей, перебегавших рельсы. Взгляд Марфы Степановны был сосредоточенно-напряженным, как на той ее фотографии, что украшает Доску почета. Только маленькая рука в кожаной перчатке, лежавшая на рычаге управления, была сегодня не так крепка, как всегда, и пальцы этой руки слегка дрожали.
ХМУРОЕ УТРО
Даже тот, кто не был никогда в Ленинграде, знает, что этот город поразительно красив. И не важно, — розовеют ли над ним светлые сумерки белых ночей, или несутся свинцовые тучи, подгоняемые сырыми ветрами Балтики, — он все равно красив! Всегда! Даже в это хмурое утро, завешенное туманной кисеей холодного, моросящего дождя.
Дождь идет уже третьи сутки, приводя в отчаяние приезжих. Они зябко жмутся к стенам домов, пытаются переждать непогоду под железными козырьками подъездов. Наивные мечты и надежды! Они неосуществимы под осенним ленинградским небом. Надо шагать вместе со всеми, не обращая никакого внимания. Вот молодой человек в небрежной позе прислонился к фонарю и спокойно, как ни в чем не бывало, читает мокрую, порыжевшую газету. А там — двое старичков, стоя на тротуаре, ведут неторопливую беседу, шутят, посмеиваются, курят. Это типичные ленинградцы-старожилы. А вот девочка. Она идет медленно, будто прогуливаясь, помахивая школьным портфелем. Это Люда Савченко. У нее вид человека, которому абсолютно нечего делать. Она останавливается и смотрит на противоположный дом. Там школа. Ее подъезды пусты. Ребята давно в классах. Что же делает Люда Савченко на мокрой и холодной осенней улице в этот час, когда ее подружки сидят за партами, на уроках? Она делает то, что делала вчера и позавчера и три дня назад, — она ничего не делает.
* * *
Люда Савченко была способной, сообразительной девочкой. У нее были ловкие на всякое рукоделие руки. В этом кропотливом женском ремесле ей не надо было, как другим, допытываться: «Как и почему?». Она быстро схватывала то, что казалось ее сверстницам премудростью. Но у нее не хватало терпения и трудолюбия довести до конца хотя бы одну работу.
Она рано научилась владеть иглой. Ей захотелось перешить всем своим куклам платья. Но не хватало терпения распороть их одежду по шву. Она разрезала ножницами и сшила своей самой любимой «спящей красавице» блузку с одним рукавом и без ворота. Все остальные остались на всю жизнь без нарядов. Она бралась сразу за несколько дел и ни одно из них не доводила до завершения. У нее были свои соблазнительные страсти и увлечения, не требующие никакого напряжения ума, никакой настойчивости. Она могла смотреть фильмы часами, забывая обо всем на свете. А когда у соседей по квартире появился телевизор, — Люда не пропускала ни одной передачи. Если в этот день мать была свободна от работы и напоминала дочери об уроках, Люда нетерпеливо перебивала ее:
— Ну отстань, мама! Что в самом деле! Я сама знаю. Я же не маленькая, — правда?
Марфа Степановна не надоедала. Ей казалось, что всякие указки, контроль и наблюдения за школьными делами ограничивают самостоятельность дочери. В самом деле, она не маленькая. Учится? Жалоб нет? И ладно...
Между тем увлечения Люды таили в себе опасность: на приготовление домашних заданий оставалось очень мало времени. Она училась кое-как, не слезая с троек. Часто у доски ее выручала только хорошая память. Но вот однажды, хмурым утром... Да, это действительно было хмурое утро. Люда долго не могла его забыть...
Срок сдачи в школу сочинения по литературе был назначен на понедельник. Но утром в воскресенье во всех кинотеатрах демонстрировался новый фильм в двух сериях. Люда купила билеты на обе серии. А вечером по телевизору передавали цирковое представление. На экране то и дело появлялись акробаты, жонглеры, фокусники и даже любимый клоун Борис Вяткин с собачкой Манюней. Ну, как тут устоять?! Мать работала в вечернюю смену. Когда Люда в половине двенадцатого ночи села за стол, чтобы приняться за сочинение, перед ее глазами, заслоняя всё, мелькали увлекательные кинокадры и слышалась бравурная цирковая музыка. К часу ночи Люда успела написать в тетрадке: «Капитанская дочка». Образ Петра Швабрина. Сочинение ученицы 7-б класса Людмилы Савченко» и... три фамилии, которые много раз, в раздумье над фильмом и цирковой программой, она обвела жирными кружочками: «Гринев, Швабрин, Пугачев...» Потом... она уснула за столом. А утром предстояла расплата за легкомыслие: надо было сдать вместо сочинения чистую тетрадку с кружочками — «Гринев, Швабрин, Пугачев» и получить кол. Люда не пошла в школу. Она пять часов бродила по улицам, придумывая оправдание своему поступку. Было сыро и холодно. Ветер с моря гнал по свинцовому небу черные облака. Они стелились над крышами домов. В Фонтанке высоко поднялась вода. Люда прошла чуть ли не всю набережную от Лермонтовского проспекта до Невского, раздумывая над тем, что ей теперь делать. Она устала и продрогла. Придя домой, Люда побоялась признаться матери. Но ее мучила совесть, и она так расстроилась, что не смогла приняться за сочинение, не узнала у подруг о заданных уроках и на другой день снова не пошла в школу.
«Да что же я скажу? — ужасалась она утром следующего дня.— Как я покажусь в классе? Что скажу классной воспитательнице, девочкам, пионервожатой?»
У нее было два рубля, которые ей оставила мать на школьный завтрак. Чтобы как-нибудь забыться и хотя бы на время избавить себя от неприятных и горьких дум, Люда пошла опять в кино. Но это не принесло облегчения. Тревога не проходила. К концу сеанса разболелась голова. Люда расплакалась и, боясь явиться домой зареванной, долго шаталась по улицам.
К трем часам дня, устав от беспокойного бродяжничества, она набралась, наконец, решимости и дала себе слово, что завтра явится в школу с повинной и все честно расскажет подругам, классной воспитательнице, старшей пионервожатой. Но утром, как только зазвенел будильник, ею вновь овладели страх и малодушие.
Так начались новые сутки...
В тот день, когда Аня Баранова встретила в трамвае Марфу Степановну, Люда сидела дома. Ею овладело такое тревожное состояние, что, когда раздавался у двери звонок, она каждый раз вздрагивала от страха. Кто-нибудь из жильцов открывал, и Люда беспокойно прислушивалась к голосам. Ей казалось, что все знают о ее проступке и вот пришли теперь, чтобы поймать ее, уличить. Она уже видела перед собой осуждающий взгляд классной воспитательницы, строгие глаза матери, много глаз, негодующих и строгих…
ТАИНСТВЕННЫЕ СПУТНИКИ
Аня Баранова занималась в кружке рисования и живописи пятый год. Некоторые из ее пейзажей уже побывали на выставках детского творчества, а за «Утро в Разливе» она даже получила премию. Картину вывесили в одном из нарядных залов Дворца пионеров, по соседству с другими работами юных художников.
Аня любила бывать во Дворце. Он всегда так празднично весел. Многоцветно и ярко сияют радужные огни в огромных хрустальных люстрах.
У Ани здесь было немало знакомых, друзей, товарищей по кружку. Иногда, после занятий, она перебегала в главный корпус — оставалась там поиграть вместе со всеми, пела песни, танцевала. Но сегодня она заглянула только на минутку в библиотеку, сдала книги и, нигде не задерживаясь, торопливо прошла через шумные залы. Никакие веселые развлечения ее не прельщали. Тяжелой заботой лежали на сердце все последние школьные события, было много домашних заданий, и, кроме того, Аня обещала зайти вечером к Марфе Степановне, чтобы выяснить, наконец, эту странную историю с Людой Савченко.
Кое-кто из знакомых девочек окликнул Аню. Она на ходу помахала им рукой: дескать, некогда, спешу... и стала быстро спускаться по мраморной лестнице к гардеробу.
На нижней площадке стояли два мальчика. Один — лет тринадцати, с двумя нашивками на рукаве, второй — значительно старше. «Вероятно, вожатый отряда», — подумала Аня, увидев такой же, как и у его младшего товарища, отлично отутюженный шелковый пионерский галстук.
Она уже проходила мимо них, когда тот, которого она приняла за вожатого, решительно преградил ей дорогу:
— Ты Аня Баранова?
— Да! — остановилась Аня.
— Нам надо с тобой поговорить по неотложному делу.
— А что такое? — удивленно спросила Аня. — Я очень тороплюсь...
— Мы задержим тебя совсем немного. Я думаю, что лучше всего переговорить вот здесь.
Он указал на стоявший за колоннами вестибюля диван и взглянул на товарища. Тот молча кивнул головой.
— Идемте! — сказал незнакомец и слегка дотронулся до рукава Аниного свитера, потом сделал жест рукой, приглашая ее идти вперед.
Аня слегка покраснела от смущения и, направляясь к дивану, недоумевала: «Что это за странное и неотложное дело?» Она старалась вспомнить, где она видела этого высокого, худощавого, несколько сутулого мальчика в больших роговых очках.
Аня оглянулась. Мальчики молча шли за ней. Второй — круглолицый и плотный, с густым румянцем — показался ей тоже знакомым. Она только сейчас увидела у него в руках ярко блестевший серебром музыкальный инструмент — трубу, валторну или корнет, — она в этом не разбиралась.
— Сядем! — сказал худощавый вожатый и снова сделал едва заметный жест кистью руки, показывая на диван.
Аня послушно села. Она была заинтересована этой неожиданной встречей. Кроме того, в словах худощавого молодого человека, во всей его манере говорить, несмотря на мягкую сдержанность, чувствовалась спокойная, но сильная уверенность. Всем своим предупредительно-вежливым, но независимым отношением он как бы говорил: «К чему возражать?! Лучше послушай меня, и ты согласишься, что я прав!»
— Если только ненадолго, — неуверенно проговорила Аня, стараясь освободиться от этого влияния и тоже показать свою независимость.
Они оба сели по бокам дивана, и худощавый незнакомец, взглянув на часы, сказал как бы невзначай:
— Меня зовут Гриша Буданцев, а моего друга — Толя Силаев. Но это не имеет значения. Я сказал так просто, чтобы ты знала. Дело вот в чем: тебе угрожает небольшая опасность.
— Как так опасность? — не поняла Аня. — Что это значит?
— Ничего страшного!..
Буданцев опять посмотрел на часы.
— Сегодня в двадцать ноль-ноль на тебя готовится нападение. Оно будет совершено в подъезде дома, на одной из площадок или просто на лестнице. Словом, там, где это окажется удобным для нападающих
Буданцев посмотрел на своего румяного друга, и тот утвердительно кивнул головой.
Аня проследила за ним взглядом: «Не смеются ли?» И хотя они оба были очень серьезны, Аня держалась настороженно: мальчишки способны на самую дурацкую игру и могут кто их знает что выдумать.
— Я же не кассир с деньгами! — сказала Аня, пожимая плечами. — Зачем на меня нападать? У меня ничего нет. Кто эти ваши нападающие?..
— Это не наши... — мягко поправил ее Буданцев. — Кто они? Трое мальчишек-хулиганов...
— Но с какой же целью? — все еще не веря, спросила Аня.
— Отобрать вот это... — Буданцев пощелкал пальцами по ее этюднику. — У тебя там есть что-нибудь еще, кроме красок?
— Нет! Только краски и кисти.
— А в папке?
— Рисунки и учебник «Истории средних веков»... ну, есть еще... письмо от подруги, — прибавила она и покраснела, улыбнулась смущенно.
Два друга переглянулись.
— Разреши нам взглянуть на эти вещи, — сказал Буданцев.
— Пожалуйста, пожалуйста! — растерянно пробормотала Аня.
Она отодвинула медные крючки и открыла этюдник. Потом развязала тесемки папки.
Не говоря ни слова, мальчики стали тщательно перебирать содержимое этюдника.
Аня смотрела то на одного, то на другого, — не понимая, что все это значит.
Несколько выпуклые близорукие глаза Буданцева под толстыми стеклами очков, кажется, особенно сосредоточенно осматривали вещи. Аня уже обратила внимание на эту подробность. Она увидела комсомольский значок, приколотый поверх кармана спортивной курточки.
— Непонятно! — сказал Буданцев, закрывая этюдник. — На что им понадобились краски?
— Может быть, хотят размалевать свои рожи, чтобы выглядеть пострашнее! — сказал насмешливо Силаев и впервые широко улыбнулся, сверкнув двумя рядами ровных белых зубов. Улыбка расползлась по всей его круглой физиономии, сделав ее еще румянее.
Глядя на эту веселую улыбку, Аня невольно рассмеялась:
— Вот чудаки!
Улыбнулся и Буданцев, но мягко и сдержанно, одни углами рта, отчего лицо его стало каким-то новым — лукавым и хитроватым.
— Я думаю, что эти «рожи» рассчитывают на что-то другое, более существенное. Например...
Он не успел договорить. По лестнице, держась за перила и прыгая сразу через несколько ступенек, промчался пионер. Увидев Силаева, он крикнул:
— Толька! Ну что же ты! Ну, тебя же ищут! Труби скорей!
Силаев быстро поднялся и схватил трубу.
— Иди, иди! — сказал Буданцев. — Мы тебя подождем.
— Я сейчас! Всего один сигнал! — отозвался Силаев и с удивительным для его полноты проворством стал подниматься по лестнице.
— Так вот, Аня Баранова... — сказал Буданцев, проследив за своим другом глазами. — Можешь не беспокоиться. Ты находишься в полной безопасности. У тебя будут надежные провожатые до самой квартиры.
— Откуда вы всё это узнали? — спросила Аня.
— От друзей, — уклончиво заметил Буданцев. — А теперь — второе дело...
Он посмотрел на часы и успокаивающе произнес:
— Сейчас мы пойдем. Вот какая просьба к тебе. Нам известно, что ты художница…
Буданцев опустил руку в карман и достал обыкновенную коробочку из-под канцелярских кнопок. В ней лежали два овальных бронзовых медальона, сделанных, по-видимому, вручную, но довольно искусно.
— Мы вставим сюда две пластинки гипса. Вот таких, — и показал ей два необточенных белых обломка. — Скажи, пожалуйста, ты можешь сделать на этих маленьких гипсовых овалах рисунки? В ближайшее время хотя бы на одном, а?
Аня повертела в руках почти невесомые гипсовые кусочки.
— А какие должны быть рисунки? — спросила она, заинтересованная неожиданным предложением. Эти ребята в самом деле удивляли ее все больше и больше.
— Что за рисунки? — переспросил Буданцев. — Ну, скажем, часть какого-нибудь пейзажа — берег реки и березка. Или... два полена, охваченные огнем. Мы потом скажем, что именно нам нужно. Ты можешь это сделать, только очень хорошо?
— Я попробую... — сказала неуверенно Аня.
— У тебя есть в квартире телефон? — спросил Буданцев.
— Есть.
— Вот тебе мой номер...
Он достал из кармана блокнот и, не глядя на него, вырвал наугад первый попавшийся листок. Там было четко напечатано на пишущей машинке: «Гриша Буданцев. К 2-42-55; адрес: Лермонтовский проспект...»
Аня не успела прочитать. Наверху раздался звенящий, певучий и чистый звук пионерского горна, и Аня сразу вспомнила, где она видела этих мальчиков. Они жили на первом дворе ее же дома. Раза два или три она даже слышала на дворе этот звонкий и мелодичный сигнал: «На сбор!»
— Позвони, когда будешь свободна. Мы придем: я и Толя. Может быть, еще один мальчик. Посоветуемся с тобой, как это лучше сделать.
— Хорошо! Я позвоню, — сказала Аня весело. События этой неожиданной встречи, новое, необычайное знакомство выветрили все ее противное настроение, с которым она пришла сегодня на занятия.
Толя Силаев бежал по лестнице, тряся свой корнет и вытирая рукавом губы.
— Я свободен! — крикнул он.
— Отлично! — сказал Буданцев. — Идем! Посмотрим, — хитровато подмигнул он своему другу, — как выглядят разбойники, покушающиеся на кисточки и тюбики с краской.
На углу Невского проспекта к ним подошел мальчик. Он, видимо, их поджидал. Аня его сразу узнала. Это был сын дворника из ее дома — Гасан.
— Он пойдет впереди, — сказал Буданцев Ане. — За ним ты... А мы с Толей несколько сзади. Прошу с нами не разговаривать. Мы пока не знакомы. Не бойся! — потрогал он ее за рукав. — Знай, что ты под надежной защитой!
— Я не боюсь! — тряхнула Аня решительно головой, но краешком глаза посмотрела в сторону и крепче сжала ручку этюдника.
ЗОЙКА ДЫБИНА
Зойка Дыбина, которую Аня считала виновницей всех неприятностей в школе, была до крайности избалована родителями. Когда ей было всего три года, она уже отлично понимала, что если беспрерывно кричать и требовать своего, то мать и отец в конце концов сделают так, как ей хочется.
— Хочу гулять! Не хочу мыться! — кричала Зойка, обороняясь кулачками от матери, которая вела ее в ванную комнату.
— Доченька моя! Крошечка! — приговаривала мать. — Идем умоемся! Ну какое гулянье — ночь на дворе! Пора спать. Все спят: и зайки, и собачки... Давай умоемся и бай-бай!
— Хочу гулять! — вырывалась Зойка и бежала к двери.
Мать ловила ее. Но Зойка сползала с ее рук на пол, била ногами, кусалась, ревела на весь дом:
— Гу-ля-ять! Хо-чу гу-ля-ять! Мать, не зная, как с ней справиться,
звала мужа. Тот приходил, смотрел, удовлетворенно смеялся:
— Ох, хороша девка! Вот рыжий бесенок! Огонь! Честное слово! Такая себя в обиду не даст! Сильный будет характер!
— Ты не философствуй, а лучше помоги! Видишь, что она делает? Ну прямо припадочная, истеричка! Да перестань же ты, дрянная девчонка! — кричала она, пытаясь поставить дочку на ноги. — Вот я тебя сейчас ремнем!
Зойка извивалась вьюном, ревела еще больше.
От угроз и криков мать переходила к ласковому упрашиванию:
— Ну, доченька! Ну, что это такое, кошечка моя! Послушай мамочку!
— Да выведи ты ее гулять, раз она так хочет! — вмешивался муж. — Ну что тебе, в самом деле, лень, что ли?
Зойку выводили гулять на темный пустынный двор. Ей становилось скучно, и через несколько минут она уже просилась домой.
До пяти лет мать кормила ее с ложки, рассказывая при этом сказки. Всякая пауза вызывала решительный отказ от еды и однообразное, как сломанная патефонная пластинка, нытье:
— Хочу сказку... Хочу сказку... Хочу сказку... Наконец девочка начала учиться в школе. Родители по-прежнему баловали ее, ни в чем не отказывали. Если она была «в плохом настроении», — задабривали чем-нибудь «вкусненьким» или подарками. Отец называл это «повышением жизненного тонуса ребенка».
Исполнение любого желания требовало только одного слова: «Хочу!». В ответ Зойка никогда не слышала: «Нет!» или «Нельзя!». Вот почему школьная дисциплина, требовательность учителей, часто сказанное строго: «Нет!» или «Не разрешаю!» — вызывали в Зойке бурю протеста. Она возражала, насмешливо фыркала носом, грубила.
Мать вызывали в школу.
Лидия Петровна виновато стояла перед классной воспитательницей, тихонько защищалась обычными аргументами:
— Поймите, — я мать. Я люблю свою дочь. Она у меня единственная. На жестокость по отношению к ребенку я не способна.
— Никто от вас не требует жестокости. Но ваша любовь уродлива, — она калечит девочку.
Лидия Петровна доставала из сумочки душистый платочек, уголком снимала слезинки у глаз, торопливо пудрила нос.
— Что же делать, я не знаю!
— Пусть зайдет ваш муж, и чем скорей, тем лучше. Виктор Николаевич, однако, в школу не шел. На все замечания Лидии Петровны отвечал неизменно: «Не могу! Занят! Премьера на носу! Сходи, пожалуйста, сама...» пришла домой совсем расстроенная:
— Виктор, ты должен пойти обязательно!
На лице у него появилась страдальческая гримаса:
— Господи, боже мой!.. Но ведь ты же бываешь в школе. Зачем же мне-то?.. В конце концов, что им от меня нужно? Девочка учится неплохо. Двоек нет. Да, у нее несколько своенравный, независимый характер. Но хуже, если бы она была тихоней, мямлей, рохлей. Это живая, здоровая девочка, с огоньком. Согласен, что она несколько вздорна, но ведь это же все-таки ребенок. Пусть найдут к ней какой-нибудь подход, они же воспитатели!
— Она грубит учителям. Классная воспитательница сказала, что она всем грубит, над всеми издевается. Она стала несносна!
Виктор Николаевич свел вместе брови и еще больше нахмурился.
— Ей-богу, это не педагоги! Придется самим придумать, как занять Зойкин досуг. Надо будет увлечь ее спортом. Коньки, теннис, что-нибудь в этом духе... Я подумаю. Ты, пожалуйста, не беспокойся. Ничего страшного!
Он ласково потрепал жену по щеке, поцеловал ей руку и уже из коридора крикнул:
— Лика! Идея насчет спорта: скажи Зойке, что я куплю ей завтра велосипед.
Вскоре классная воспитательница Мария Кирилловна написала Виктору Николаевичу письмо. Она настойчиво просила его зайти в школу.
Письмо Зойка отцу не отдала. Разорвав его, она злобно пробормотала:
— Ябедничаешь, кривуля! Ну, ладно, я тебе отомщу!
Зойка посоветовалась с двумя влюбленными в нее подпевалами-подружками, и те с восхищением одобрили ее план.
СТАРАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА
Классная воспитательница Мария Кирилловна страдала тяжелой формой гипертонии. Девятьсот дней ленинградской блокады — голода и лишений — преждевременно состарили ее и сделали полуинвалидом. Она была ранена во время артобстрела осколком в шею. Парализованные мышцы держали теперь ее голову в постоянном напряженном наклоне на левую сторону. Если ей нужно было посмотреть направо, — она должна была для этого повернуться всем корпусом вполоборота.
Вначале, после войны, переживая вместе со всеми великую радость победы над врагом, Мария Кирилловна чувствовала себя совсем хорошо. Ухудшение наступило позднее. Первое недомогание началось три года назад, — видимо, сказывалось нервное переутомление. Все чаще стали появляться болевые ощущения. Резкой судорогой проносилась по темени нестерпимая боль, обжигая часть головы, висок, бросалась в правое плечо. К концу зимы с Марией Кирилловной случился легкий «удар». Лето она провела в санатории, а осенью пришла в школу, опираясь на палку, слегка приволакивая правую ногу. Лечивший ее врач сказал на прощание:
— Учтите только одно условие — вам совсем нельзя волноваться.
Мария Кирилловна улыбнулась:
— Спасибо, доктор! Я думаю, что это мне удастся.
— Ну и прекрасно! — сказал врач. — Проживете еще сто лет.
7-й «б» класс, в котором Мария Кирилловна была теперь классной воспитательницей и преподавала алгебру и геометрию, мог стать хорошим классом, если бы не Зойка Дыбина — зловредный «вожачок» и «заводила» всех ссор и скандалов. Пионерский коллектив не был дружен и сплочен, чтобы оказать ей настоящий отпор. Она умудрилась перессорить между собой даже хороших девочек, и теперь в самом коллективе появились группы. Единства не было. Аня, Тося Пыжова, Наташка, а с ними и большинство пионерок вели с Зойкой постоянную борьбу. Но были и такие, которых поведение Зойки забавляло. Они даже старались подражать ей. А Лиза Гречик и Тамарка Болшина, которых Зойка щедро потчевала конфетами, водила на свой счет в кино и всячески опекала, были ее раболепствующими подружками-подпевалами.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 |
