Дни Петербургской философии — 2009 (стр. 6 )

Среди многих тысяч русских пословиц вы не найдете ни одной, где бы труд воспринимался как проклятие. Бывает, жалуются на тяжелый труд, на господский труд, да и удивительно мало жалуются, хотя жизнь русского крестьянина была очень нелегка, но взращенное с детства чувство подвижнического отношения к труду не позволяет крестьянину жаловаться.

Многие трудовые качества русского человека, и прежде всего его отношение к труду, сложились еще в дохристианский период. Орудия труда были с ним не только в жизни, но и брались в смертный путь. В древних славянских могильниках наряду с оружием, украшениями, различными предметами быта нередко находят орудия труда (косы, молотки, серпы и т. д.), что значит: и на том свете наши древние предки не мыслили себя без работы.

Земледельческий труд в природных условиях нашей страны - настоящий подвиг, требующий постоянного напряжения, самоотдачи и терпения. И все это рождало умение к тяжелому упорному труду, самостоятельность, энергичность и инициативу.

Принятие христианства ознаменовало новый этап в развитии труда, внесло в него сильное организующее начало, укрепило его духовно-эстетическое ядро. Вопреки формально-догматической трактовке труда как проклятия Божьего отношение к труду в Древней Руси, только что принявшей христианство, носило живой самоутверждающий характер. Идея труда как общеполезного дела, и в идеале - как служение мирским интересам, конечно, родилась в крестьянской общине. Христианский индивидуализм с его установкой на личное спасение, широко господствующий в западноевропейских странах, на Руси распространения не получил, что было, по-видимому, связано с характером русского народа, жившего в условиях общины и имевшего иное понимание жизненных ценностей. Спасение на Руси мыслилось через жизнь и покаяние на миру, через соборное соединение усилий и, наконец, через подвижничество, одной из форм которого был упорный труд. Рассуждение о труде как проклятии Божием для абсолютного большинства наших предков оставалось мертвой фразой, иногда произносимой с амвона, но не имеющей ничего общего с реальной практикой отношения к труду. Ибо с самого начала зарождения православия труд рассматривается как нравственное деяние, как богоугодное дело, как источник прекрасного, а отнюдь не как проклятие. Труд - высшее мерило богоугодности человека.

«Бог труды любит», «С молитвой в устах, с работой в руках», - часто повторяет русский человек.

Труд обогащает человека знаниями; знание же плодит свободу, сообщает деяниям смысл и истину. Главное же удовлетворенность собственной жизнью. Любой труд для человека - радость, а труд умственный радость вдвойне: в нем человек обретает спокойствие духа и постигает величие божества*.

Трудолюбие, желание старательно и добросовестно работать всегда были главными народными идеалами, определяющими жизнеспособность народа. Как пишет В. Белов: «Все начинается с неудержимого и необъяснимого желания трудиться... Уже само это желание делает человека, этническую группу, а то и целый народ предрасположенными к творчеству и поэтому жизнеспособными.

Такому народу не грозит гибель от внутреннего разложения. Творческое начало обусловлено желанием трудиться, жаждой деятельности»**.

Трудолюбие, старательность, добросовестность - отличительные черты положительных героев русских народных сказок, и наоборот, отрицательные персонажи характеризуются чаще всего как ленивые, неумелые, стремящиеся урвать незаслуженные блага. Причем в сказках положительные черты героев определяют их победу в жизненной борьбе. «Терпение и труд - все перетрут», - говорит крестьянин. В сказках о мачехе и бедных сиротах мачеха посредством трудных и, кажется, невыполнимых работ стремиться извести сироту. «Но несчастье только воспитывает в сиротах трудолюбие, терпение и глубокое чувство любви ко всем страждущим и сострадание ко всякому чужому горю. Это чувство любви и сострадания, так возвышающее нравственную сторону человека, не ограничивается тесными пределами людского мира, а обнимает собой всю разнообразную природу... (эта) нравственная сила спасет сироту от всех козней; напротив, зависть и злоба мачехи подвергает ее наказанию»... - пишет исследователь русских сказок А. Афанасьев***.

Трудолюбие как главная добродетель крестьянина, добросовестное отношение к труду, ставшее устойчивым обычаем и привычкой, потребность в труде, превратившаяся в один из главных мотивов жизнедеятельности, составили неотъемлемую часть мировоззрения крестьянина.

Основу духовно-эстетического мира крестьянина составляли знания, связанные с ведением хозяйства и освоением природы. Труд крестьянина по своей природе не может быть бездумно-механическим, должен быть проникнут мыслью, знанием, сравнениями. В силу многообразия работ годового сельскохозяйственного цикла каждый крестьянин обладал множеством сведений и наблюдений о культурных и дикорастущих растениях, домашних и диких животных, погоде, ландшафтах, почвах, а главное - умел их активно и гибко применять.

Накапливалась информация о режиме вызревания растений в связи с погодными явлениями, об ореолах распространения, о влиянии ландшафта, влажности и других факторов на качество ягод и грибов. Дети приобщались к этим сведениям постепенно, с раннего возраста; духовно-эстетический мир ребенка обогащался яркими представлениями, точными знаниями и тонкими наблюдениями о жизни животных, птиц, растений.

В эмпирическом познании окружающего мира крестьянин опирался на коллективный опыт своей общины, на преемственность опыта предыдущих поколений.

Огромная роль преемственности, накопления трудового опыта и передачи его способствовала и традиционности общественного сознания, ориентации его на авторитет стариков, на культивацию устойчивости основных элементов культуры. Проверка поколениями предшественников - важное мерило духовно-эстетических ценностей крестьянства. Духовно-эстетические потребности удовлетворялись развитием непрофессионального творчества, основанном на повседневных трудовых традициях. К народной культуре причастен был каждый крестьянин: нельзя было не знать песни и фигуры хоровода, причитания, колядки и пр., не учитывать все их сезонно-обрядовые, игровые, этические и эстетические особенности так же, как нельзя было не знать сроков и приемов ухода за различными культурами или породами скота, не учитывать многообразия почв, погоды и пр., не помнить связанные с ними приметы. Эстетическое воспитание вплеталось в повседневность и сливалось с трудовым воспитанием: девушка собственными руками готовящая себе приданое (или часть его), воспринимавшая от старших приемы художественного ткачества, вышивки или плетения кружев, знала, что искусство её будет оценено односельчанами на ближайших праздничных посиделках или на свадьбе. В массовой крестьянской культуре практически все были исполнителями, не было пассивных, созерцательных потребителей.

Трудолюбие и добросовестность в труде, отношение к труду как к добродетели, как нравственно-эстетическому деянию ярко выразилось в ментальности русского крестьянства XVIII века.

Трудовое воспитание органично входило в процессы семейной жизни и хозяйственной деятельности семьи. Общественное мнение крестьян высоко оценивало трудолюбие, которое воспитывалось в детях с малых лет. , подводя итог всем использованным им описанием губерний, заметил: «Несомненным достоинством русских крестьян было трудолюбие*. По мнению самих крестьян, если ребенок «сизмальства» не приучался к сельскохозяйственным занятиям, то в дальнейшем он не имел к ним «усердствующей способности».

Трудолюбие в сочетании с отзывчивостью, милосердием и понятиями соседской и родственной взаимопомощи наиболее ярко проявлялось на помочах. Помочи - приглашение соседей и родственников в быстром завершении работ, с которыми семья не могла справиться самостоятельно - постройки дома, вывоза из леса бревен, приготовления пряжи, а нередко и совместной жатвы, сенокоса, уборки сена, перевоза хлеба с полей, вспашки залежи. В то же время делались помочи и чисто благотворительные, без расчета на возможность воспользоваться в свою очередь трудом соседа или родственника: безвозмездная работа на полях вдов и сирот**. На помочах подрастающее поколение имело возможность перенять трудовые навыки у лучших, сноровистых работников села.

Что давали помочи?

Для подрастающего поколения - выработку трудовых навыков и воспитание трудовых ценностей; отношения к труду как к добродетели и презрения к лодырничеству и паразитизму. Для зрелых крестьян на помочах осуществлялся обмен опытом, перенимались и усваивались самые удачные приемы работы.

Как и многие другие виды работы, общественные работы - помочи велись на началах соревновательности, стремлении показать себя с лучшей стороны в труде. Лучшие работники поощрялись общественным мнением, приобретали уважение односельчан, и одновременно обидному осмеянию и осуждению подвергались лень, неумение, небрежность, недобросовестность в работе. Нравственный урок был так значителен, что в самом раннем детстве у ребенка складывалось уважительное, почтительное отношение к хорошему работнику, мастеру и пренебрежительное, презрительное отношение к лодырю и недобросовестному работнику.

Вся жизнь крестьянина в общине обуславливалась чувством соборности, неразрывной связи с окружающими людьми, непротивопоставления своих интересов интересам окружающих. На крестьянских сходках решались самые разные вопросы, в том числе семейные. Праздники, похороны, именины и свадьбы справлялись у крестьян всем миром.

Высокий духовно-эстетический потенциал традиционной крестьянской культуры, основанной на культе труда, оставлял мало места для всяких видов духовного разложения. Пьянство в крестьянской среде было чрезвычайным делом. Еще в начале нашего века абсолютное большинство крестьян пили только по праздникам. Были, конечно, на селе пьяницы, но, как правило, деклассированный люд, глубоко презираемый односельчанами. Рассказы о чуть ли не поголовном пьянстве дореволюционных крестьян являются грубой позднейшей выдумкой. Перед революцией крестьянская страна Россия занимала по потреблению алкоголя одно из последних мест в мире. Потребление алкоголя в России было в шесть раз меньше, чем во Франции; в пять раз меньше, чем в Италии; в три раза меньше, чем в Англии*.

Крестьянин, выросший на традиционных духовно-эстетических ценностях крестьянской общины был глубоко цельным человеком.

«Взгляните на русского крестьянина, - восклицал , - есть ли тень рабского унижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлёности и говорить нечего. Переимчивость его известна, проворство и ловкость удивительны...»*.

Мотивы понуждения крестьян к их нелегкому труду имели преимущественно духовно-нравственный характер, освященный традициями и обычаями трудолюбия. Не следует гнаться за богатством, за наживой, преследовать корыстные интересы. Это считалось недостойным. Стяжательство, стремление разбогатеть не было свойственно русским крестьянам. Сознание крестьянина пронизывало чувство долга. Даже в самые тяжелые исторические эпохи это чувство не было рабским подчинением, а моральным мотивом оставался труд как духовно-нравственное деяние, а не как средство получения материальных благ.

Самое большое место в народном сознании занимало представление о душе, стыде, грехе, совести, доброте, справедливости, правде. И здесь смыкалось эстетическое с нравственным. На Руси никогда внешнее проявление, оболочка идеальной формы не существовала сама по себе как отдельный объект эстетического интереса. Только в глубокой взаимосвязи с нравственными критериями, с прекрасными духовными взлетами мог осуществиться эстетический идеал. Об этом можно судить по огромному количеству пословиц и поговорок, которые образуют своего рода кодекс народной мудрости и нравственно-эстетических ценностей, служивший нашим предкам идеалом в жизни и труде.

«Душа - всему мера», «Душа всего дороже», «Душа - заветное дело», - говорили наши предки.

Отсутствие стыда, совести в глазах русского крестьянина рассматривалось как проявление безобразного, уродства. В понимании наших предков совесть неотделима от стыда. Чувство стыда как бы стоит за спиной русского крестьянина. Стыдно плохо работать, стыдно взять лишнего, стыдно нажиться за чужой счет, стыдно нарушать заповеди.

В народном сознании отсутствие стыда означает моральную смерть. «Стыд - та же смерть», «Умри, коли стыда нет».

Понимание духовно-эстетических ценностей русского крестьянства имеет решающее значение для осмысления сознания крестьянина-труженика. В атмосфере почитания идеалов добра, души, справедливости, правды было выношено и получило устойчивый характер нестяжательство. Суть его заключалась в преобладании духовно-нравственных мотивов жизненного поведения и труда над материальными интересами. Нестяжательство было в известном смысле идеологией трудового человека Древней Руси, в значительной степени повлиявшей и на дальнейшее развитие нравственно-эстетических ценностей русского крестьянства, ставшей одной из доминант ментальности русского народа, элементом, характеризующим особенности национального характера русского человека.

Отвергая стяжательство и накопительство, осторожно и с достоинством принимая богатство и деньги, трудовой человек выдвигает свой идеал - идеал скромного достатка, при котором можно и самому жить сносно, и помогать своим близким. «Тот и богат, кто нужды не знает», «Богаты не будем, а сыты будем».

В сознании русского крестьянина понятие достатка, сытости связаны только с трудом, работой, личными заслугами.

Таким образом, труд являлся не только основой, источником нравственно-эстетических ценностей, но и сам по себе был величайшей ценностью, насущной духовной потребностью русского крестьянства.

В труде крестьянин выступал в сложной совокупности социально-психологических характеристик, а потому эстетическое воздействие труда теснейшим образом связано с нравственным воспитанием, с формированием культуры общения.

В труде крестьян не только созерцал, но и сам творил красоту, причем сфере осуществления ему присущих способностей и умений: здесь каждый мог найти возможности для реализации собственных творческих способностей.

Трудовое воспитание являлось не только инструментом духовно-эстетического формирования личности, а как бы сплавлялось с нравственными и эстетическими моментами воспитательного процесса.

В труде проявлялась и закреплялась связь между поколениями, традиционная передача основных духовно-эстетических ценностей от поколений предыдущих к поколениям последующих.

Нравственные ценности - величайшее достижение каждого народа. В трудовой крестьянской среде оценочные представления о нравственности и соответствующие традиции поведения буквально пронизывали все области духовной жизни; они присутствовали во многих положениях обычного права, в социально-утопических идеалах и характеристиках исторических личностей, в семейных и соседских отношениях и в почитании трудолюбия, в произведениях устного творчества и народной литературы.

В крестьянских представлениях одним из важнейших нравственных качеств человека выступает уважительное отношение к родителям и старшему поколению в целом. Источники отмечают это для всей территории расселения русских крестьян. «В крестьянстве здешнем родители очень чадолюбивы, а дети послушны и почтительны. Не видано еще примеров, чтобы дети оставляли в пренебрежении отца или мать устаревших», - писал наблюдатель о Тульской губернии*. Общественное мнение резко осуждало лиц, позволившим себе непочтительное отношение к старшим. Об этом свидетельствуют и пословицы в записях XVIII века.

Непременным свойством человека, отвечающего нравственному идеалу подавляющего большинства крестьян, являлась вера.

В системе нравственных норм крестьян были устойчивы понятия милосердия, сочувствия и помощи пострадавшему. Во многих описаниях губерний, составленных во второй половине XVIII в. - в первые годы XIX в., отмечается сострадательность крестьян, готовность их подать милостыню, помочь погорельцам, броситься на помощь при несчастном случае. Крестьянин «никогда не отказывает, если имеет что дать просящему милостыни и с весёлым лицом идет для пособия призывающему его в помощь»**. В том же ряду ценностей - гостеприимство, безотказность в предоставлении крестьянами своего крова всякому нуждающемуся в нем - странноприимничество. Принять нищего странника считалось долгом христианина; человек, отказавший от крова, по понятиям крестьян, брал грех на душу. Приветливый тон, приглашение к столу, расспросы ставили пришлого человека в равные отношения с хозяевами. Милостыня не должна была подаваться свысока, небрежно.

Большое значение в крестьянской среде придавалось выполнению взятых на себя обязательств, чувству долга, умению держать честное слово.

Трудовое воспитание органично входило в процессы семейной жизни и хозяйственной деятельности семьи. При этом повседневные наблюдения детей за занятиями старших и стихийное подражанием им сочеталось с целенаправленным обучением, задачи которого вполне осознавались.

Если в общине появлялись люди, совершившие безнравственные поступки (воровство, прелюбодеяние), то мир пытался воздействовать на них увещеваниями и наказаниями. Если это не удавалось, то принимался общинный приговор - ходатайство перед властями о выселении такого человека. Однако случаи аморального поведения, требовавшего выселения из деревни, были редкостью.

Обширные естественно-эмпирические знания крестьян о природе, культуре сельскохозяйственного труда, огромная роль преемственности, накопления и передачи трудового опыта, культивация основных элементов культуры как мерила духовно-эстетических ценностей – все это играет решающее значение для понимания ментальности русского крестьянина-труженика с его почитанием идеалов добра, души, справедливости, правды, положившим основу нестяжательству, преобладанию духовно-нравственных мотивов жизненного поведения и труда над материальными интересами.

, доцент кафедры философии и культурологии СПбГАУ. Восточные мотивы в пушкинской «сказке о золотом петушке»

Эту пушкинскую сказку читающая публика зачастую считает авторским переложением русской народной сказки [10], что в действительности не так. Пушкин, великий мастер литературной мистификации, гениально декорировал под русскую сказку легенду совсем не русского происхождения.

Мысль о чрезвычайном пристрастии Пушкина ко всякого рода творческим заимствованиям развивает философ и историк И. Берлин () в своем эссе «Еж и лисица» [5]. Название эссе получило от строки одного малоизвестного древнегреческого поэта, который, отталкиваясь то ли от давнего мифологического источника, то ли от элементарного этологического наблюдения, выразился в том смысле, что лисица знает много чего, еж же знает одно, но важное [там же, с. 513]. При помощи этого риторического тропа автор подразделяет не только писательский и интеллектуальный мир, но и весь человеческий род на монистов («ежей») и плюралистов («лисиц»). Мысли и поступки первых подчиняются некоторой центральной идее, тогда как вторые в мыслях и поступках эксцентричны, их увлекает периферия деталей. По этой классификации Пушкин, поскольку темы и сюжеты множества культурных традиций нашли отражение в его творчестве, предстает «архилисицей» [там же, с.514] В частности, восточные мотивы присутствуют в «Сказке о золотом петушке».

Всем с детства памятны заключительные слова этого пушкинского произведения: «Сказка ложь, да в ней намек: / Добрым молодцам урок». Но в чем состоит мудрость этой сказки, - с этим дело обстоит не так-то просто.

Сказка о несправедливом владыке и его благодетеле – творце (в данном случае – ученом)? Версия наиболее очевидная. Звездочет оказал важную услугу государю, а когда потребовал клятвенно обещанной награды, был убит. За несправедливость поплатился жизнью и сам клятвопреступный владыка – царь Дадон. Эту версию развивала в своем исследовании пушкинской сказки : «Тема «Сказки о золотом петушке» – неисполнение царского слова»[3]. Более того, акцентировала личные мотивы такой тематизации: «В 1834 году Пушкин знал цену царскому слову. <…> К этому времени окончательно выяснилось, что первая царская милость – освобождение от цензуры, на деле привела к двойной цензуре – царской и общей» [там же, с.32, 33 ]. Имея в виду Александра и Николая Павловичей, Ахматова предполагает, что «в образе Дадона могли отразиться два царя, из которых один Пушкина «не жаловал», а другой «под старость лет упек в камер-пажи» [там же, с. 43 ].

Однако, если исходить из текста, время, выбранное изготовителем петушка для требования исполнения клятвы, прямо скажем, не самое удачное. Петушок не предотвратил страшной трагедии - гибели царских войск и сыновей, и последняя попытка Дадона восстановить династию путем новой женитьбы вступает в явное противоречие с требованием звездочета. И что значит «подари ж ты мне девицу»? Девица, вроде бы, не рабыня и не военнопленная, а, выражаясь словами другой пушкинской сказки, «вольная царица». Даже если отбросить эмоциональную сторону, требование юридически не вполне корректное. В то, что экстравагантное требование звездочета – замаскированная попытка оказать царю еще одну услугу, избавив его от злых колдовских чар, не верится вследствие очевидного кризиса в деле оказания услуг.

Возможно, это притча о договоре с нечистой силой, который до добра никогда не доводит. Предостережения золотого петушка оказываются сродни предсказаниям трех ведьм из шекспировского «Макбета» – они удивительно точны в каких-то деталях, но в целом неминуемо приводят к катастрофе. Мотив такого договора очевиден в литературной основе пушкинской сказки – в «Легенде об арабском астрологе» Вашингтона Ирвинга ( ) [9]. Данный американский автор несколько лет провел в Испании в качестве консула, где он создал цикл книг испанско-восточной тематики, самая известная из которых «Альгамбра», куда и вошла указанная легенда. В этой легенде владыка (султан Гранады) не погиб от копья металлического всадника (аналога золотого петушка), просто этот всадник, будучи лишен волшебной силы, перестал действовать, и султан («завоеватель в отставке»), взамен столь чаемого им спокойствия, получил перманентные войны с соседями. Султан умер естественной смертью, но в постоянной тревоге. Арабский астролог же, завладев при помощи обмана и магии вестготской принцессой-колдуньей, образовал с нею, как гласит предание, в параллельном подземном пространстве некий симбиоз, основанный на обоюдном пленении: принцесса пребывает в плену у астролога, а тот - в плену ее магической лиры. Мораль легенды состоит в том, что человеку не следует уповать на продуктивные контакты с запредельным миром, где управляют сверхъестественные силы. Арабский астролог выступает здесь ни как спаситель, ни как бич, а как олицетворение неведомой силы, преследующей свои неведомые цели.

Если «арабский восток» сориентировать не только в пространстве (хотя и в пространственном отношении восток парадоксальным образом оказался на юге Европы, за Пиренеями), но и во времени (средневековье), то идея легенды вполне вписывается во влиятельную рационалистическую традицию арабского перипатетизма. Временное и вечное, земное и «воздушное» здесь решительно разграничены. В пушкинской версии, как представляется, акценты можно расставить по иному.

В одном из школьных методических пособий по изучению пушкинской сказки [8] отмечается факт «провокационности» последних трех сигналов тревоги, исходивших от золотого петушка: объективно не было военной угрозы, «соседи присмирели» окончательно. Выходит, звездочет посредством своего петушка выдает заведомо ложную информацию? Это не соответствует действительности. Согласно тексту, петушок призван был сигнализировать не только о военной опасности: «…Но лишь чуть со стороны/ ожидать тебе войны/ Иль набега силы бранной/ Иль другой беды незванной ( курсив мой – А. О.)/ Вмиг тогда мой петушок/ Приподнимет гребешок,/ Закричит и встрепенется/ И в то место обернется». [12, с.416]. Петушок сигнализировал об угрозе, указывал пространственное расположение его источника, но не характеризовал ее природу. И в этом еще одно существенное отличие пушкинской сказки от ее литературного источника. В «Легенде» природа опасности (позитивно или негативно) характеризовалась. Помимо «медного всадника», указывающего направление опасности, текущая боевая обстановка воспроизводилась с помощью миниатюрных солдатиков в режиме реального времени и в масштабах ландшафтного макета. Более того, с помощью колдовства султан имел возможность нейтрализовать военную опасность, буквально не выходя из своих покоев. Такая «виртуальная» война очень нравилось «миролюбивому завоевателю» султану. Пушкинский отрывок «Царь увидел пред собой/ Столик с шахматной доской./ Вот на шахматную доску/ Рать солдатиков из воску/ В стройный ряд расставил он и т. д.» считается переложением соответствующего фрагмента ирвинговской легенды Заключительная часть отрывка, где речь идет о лохани с водой и корабликах из ореховой скорлупы, не имеет аналога в «Легенде» Ирвинга, поскольку владения султана были со всех сторон окружены горами, тогда как царство Дадона имело выход к морю. В окончательный текст строки о солдатиках и корабликах не вошли.

Тем не менее своеобразная реминисценция таких необычных военных действий обнаруживается в окончательном тексте у Пушкина в факте таинственного и тотального самоистребления царских ратей. Впрочем, в исследовании наличие реминисценции отрицается: «Все мотивировки изменены в сторону приближения к «натуралистичности». <…> Междуусобие в горах в легенде мотивируется действием талисмана, в «Сказке о золотом петушке» причиной естественного характера – ревностью и т. д.» [2, с.28-29].Утверждение не очень убедительное: в «натуралистической» битве не бывает тотального самоуничтожения. Тем более, если причина битвы – ревность. Любовные дела командующего – наихудший мотив для солдат сражаться до последней капли крови.

Итак, султан, в отличие от царя, когда посылал своих людей в указанном направлении, уже знал, что никакой военной угрозы нет. Дадон же действовал по шаблону: находясь в новой ситуации, пытался судить о ней по аналогии с предыдущими. Неверное использование аналогий американский биолог и историк Дж. Даймонд считает одной из причин невозможности предвидеть надвигающийся кризис. Примером такого неверного использования аналогий служит тщетное упование французских генералов на неприступность линии Мажино; генералы готовились к предстоящей (мобильной) войне, как к предыдущей (позиционной) [ 7,с. 587-588].

Золотой петушок был техническим «предсказателем» надвигающейся опасности. Августин Аврелий в своей знаменитой «Исповеди» саркастически высказался по поводу авторов такого рода предсказаний, отметив, что они задолго предвидят будущее затмения солнца, но не видят собственного затмения в настоящем [1,с.55]. Мотив духовного затмения властной элиты – один из важнейших в пушкинской сказке. При этом данный мотив развертывается Пушкиным в аспекте единства реального и символического пространства. Личные взаимоотношения поэта и власти при этом уходят на задний план. На первый же план выступает судьба народа, этноса.

В современной этнологической науке среди механизмов защиты этнической культуры выделяют специфические и неспецифические [11,с.51-53]. При этом специфические механизмы ориентированы на преодоление конкретной внешней угрозы этносу. Угроза обретает наименование и сопутствующий набор действий по ее нейтрализации. Разумеется, указанные действия должны развертываться в реальном пространстве. Что же касается неспецифического механизма, то в качестве него выступает этническая картина мира – целостное представление о бытии, присущее членам этноса. Здесь мы имеем дело с образом мира и образом этноса в символическом пространстве этого мира. Если говорить о реальной защите этноса, то здесь актуализируется не столько пространственная, сколько временная сторона: этническая картина мира должна содержать психологические ресурсы противодействия опасностям, которым еще предстоит появиться на историческом пути этноса.

Что же касается содержания интересующей нас сказки, то поступки Дадона можно интерпретировать не как частные случаи злоупотребления аналогиями, а как действия, исходящие из принципиальной подмены неспецифического механизма защиты специфическим.

Сказка появилась в заключительный период творчества поэта, когда создавалась, помимо других выдающихся произведений, «Капитанская дочка». Этот роман был задуман в 1832 г., а наиболее интенсивная работа приходится на гг. На период между этими сроками и приходится работа над «Золотым петушком». При всех идейных, жанровых и стилистических различиях этих произведений, можно отметить определенную связь. Очевидный общий мотив – проблема охраны государственных границ. В этом деле сохранения пространств державы имеет место переплетение реального и символического. Сказка, как «ложь», тяготеет к символическому, действие же исторического романа, основанного на архивных материалах «Истории Пугачева» (1833), разворачивается в реальном пространстве. Однако речь может идти только о различной степени соотношения того и другого, не случайно, во «лжи» содержится «намек».

Н. Бердяев отмечал интерес Пушкина к теме грядущей русской революции, его предчувствия возможности и черт последней. Бердяев же выделял в качестве одной из особенностей культурной жизни русского народа неоформленность пространств этой жизни, отмечая, что у русского народа «огромная сила стихии и относительная слабость формы» [4, с.44]. Здесь пространство полагается не столько как поле деятельности, сколько как укрытие - физическое или нравственное. Этот мотив отчетливо прослеживается в историческом романе Пушкина, основное действие которого развертывается вдали от центра, где-то на границе «киргиз-кайсацкия орды».

Главный герой «Капитанской дочки» Петр Гринев, оберегая, как завещал ему отец, «честь смолоду», избегает властного центра, служит на периферии. Но эта периферия – не только убежище от нравственных соблазнов Петербурга, где учат только «мотать да повесничать», но и прибежище всякого рода социальных и этнических маргиналов («разбойников и дикарей»), скрытых противников центра, служение которому – дело чести для Гринева и ему подобных идеалистов. До поры, до времени сохраняется определенное равновесие организующего (служение) и дезорганизующего (бунт) начал. Но оно неустойчиво. Пугачев-самозванец, действуя как бы по логике Гринева-отца ( не случайно, в пророческом сне, привидевшемся Гриневу-сыну, самозванец выступает в роли «отца»), обращается со своими призывами именно к пограничной периферии, как к ревнительнице подлинной верности, порождая, таким образом, нравственный разброд и активизируя анархическое своеволие маргинальных общностей.

Развязка сюжета «Капитанской дочки» чрезмерно, нарочито счастливая. Она больше приличествует святочному рассказу, то есть относится скорее к символической сфере, чем к реальной. Если исходить ее буквального смысла, то властный центр «на самом-то деле» - средоточие всех добродетелей. Центр – весьма доступен при обращениях, защищает сироту, карает злодея, восстанавливает справедливость и т. п. Таким образом, логика мотивации поступков отца, оберегающего сына от контактов с центром, и самого сына, оберегающего от таковых контактов любимую девушку, оказывается … ложной.

Пушкинский прием можно интерпретировать как пророческий призыв к гармонии духовной (символической) и реальной (физической) составляющих в деле освоения российских пространств. При этом властному центру предлагается реально соединить в себе физическую и нравственную силу с тем, чтобы неизбежные в таком деле контакты центра и периферии не порождали бы коллизий, чреватых «русским бунтом – бессмысленным и беспощадным».

Пугачеву в XVIII веке удалось «сблизить» центр и периферию при посредстве умелой эксплуатации самозванческой мифологии. Однако гораздо более сильное такое «сближение» состоялось в веке ХХ, который символически начался с изобретения радио и авиации. Воздействие их и прочих средств массовой информации на взаимосвязи центра и периферии в российском пространстве на порядки более мощное, чем пресловутые пугачевские «царские знаки» на теле. Возникают новые проблемы в соотнесении реального властного центра и его символического идеального образа.

В самом диалоге (открытом или немом), который у Пушкина Гринев ведет с Пугачевым, содержится надежда на возможность гармонии духовного и физического. Пугачевские смелость, удаль, предприимчивость, готовность к риску суть черты характера столь же необходимые в деле освоения бескрайних российских просторов, как и идеализм Гринева: в другом произведении и в применении к иным историческим обстоятельствам (отечественная война 1812 г.) Пугачев аттестуется Пушкиным «урядником лихим» в «передовом отряде». В своем романе Пушкин отклонил официозное обозначение Пугачева как метафизического «злодея» («гений» и «злодейство» в данном случае оказались совместны).

У Пушкина с образом Пугачева связаны земные измерения пространства, он появляется из разбушевавшейся, но «родной» ему стихии бурана и выступает в роли «вожатого», проводника в земном пространстве [6]. Духовное измерение связано с образом Гринева, вопреки стихии, олицетворяющего порядок. Проекция этого «третьего» измерения и должна представлять собой в идеальном случае точку властного центра, с которой, однако, в реальности, во избежание искушений, лучше не соприкасаться. Сама обширность реального земного пространства служит неким посредником, «изолятором», очистительным фильтром, позволяющим сохранить в незыблемости символическое пространство духовного космоса.

Как было установлено пушкиноведами, Пушкин в первоначальном варианте «Капитанской дочки» намеревался, хотя и в смягченном виде, использовать один из стандартных сюжетных приемов Вальтера Скотта [2, с.242]. Гринев, подобно рыцарю Айвенго из одноименного романа или кузнецу Смиту из «Пертской красавицы», должен был пройти испытание чувств, оказавшись между двумя красавицами – блондинкой и брюнеткой. Упоминание о «брюнетке» – Лизавете Харловой, историческом лице из «Истории Пугачева, наложнице и несчастной жертве самозванца – осталось в окончательном тексте лишь в письме «блондинки» – Маши Мироновой, адресованном Гриневу. Нет сомнений, идеальный герой успешно превозмог бы и это искушение: ведь он прошел искушения властью, свободой и даже жизнью. Что же касается Дадона, то его «искушение брюнеткой» – шамаханской царицей - закончилось трагически. И это искушение носит принципиальный характер, затрагивает не только сферу чувств отдельного индивида, но судьбу целого народа.

Хотя последние сигналы петушка пространственно ориентированы на восток, это не означает, что Пушкин предупреждал о некой «восточной угрозе». Здесь, думается, работает принцип контраста с «Легендой» Ирвинга. Сухопутное государство – морское; «женолюбивый» (по выражению А. Ахматовой) – «скопец»; западная девица – восточная и т. п. Последняя выступает символом неведомой угрозы, не маркируемой, не имеющей локализации в реальном пространстве (притом, что сама она персонально в условно реальном пространстве место занимала, иначе бы петушок не поднял бы тревоги), и для преодоления которой необходима мобилизация ресурсов этнической картины мира.

Финал легенды Ирвинга - по сути нулевой: положение «до» идентично положению «после». Сказка Пушкина заканчивается убийством царя, что в совокупности с гибелью наследников и двух армий явно сулит многочисленные бедствия - распри, интервенции и т. п., неоднократно имевшие место в истории России. Покуда пределы империи охраняют и расширяют гриневы, мироновы, и им подобные, бедствия преодолимы. Но в «Сказке» сказывается история высочайшей особы, царствующей «лежа на боку» «неуспевающих» воевод и «безмолвствующего» на протяжение всего повествования народа. Духовных сил для преодоления грядущих бедствий не остается.