Типология диссидентского движения в СССР (1950-е - 1980-е ГОДЫ) (стр. 3 )

Кроме ХТС, в США с марта 1973 г. начала выходить предназначенная для американских читателей «Хроника защиты прав в СССР» на русском и английском языках. Выпуски «Хроники...» формировались на материале ХТС, сама «Хроника...» от ХТС практически не отличалась.[62]

Другими важными источниками по истории диссидентского движения являются и материалы самиздата, выходившие в двух больших сериях «Библиотека самиздата» и «Вольное слово».

В «Библиотеке самиздата» вышли книги: «Стихи из неволи» Юлия Даниэля, «Статьи и письма» Андрея Амальрика, «Мысли сумасшедшего» Петра Григоренко и др. В серию вошли сборники о судебных процессах над правозащитниками: «Процесс четырех» и «История болезни Леонида Плюща», составленная П. Литвиновым и Т. Ходорович; «Ташкентский процесс» - материалы суда над 10 представителями крымско-татарского народа в 1969 году.

Серия «Вольное слово», в отличии от «Библиотеки самиздата», планировалась как чисто документальная. В ней публиковались материалы правозащитных групп: Инициативной группы защиты прав инвалидов в СССР, Хельсинских групп и др.

Источником, отражающим духовный мир инакомыслящей советской интеллигенции, является нелегальный общественно-политический журнал «Политический дневник», редактором которого был Р. Медведев[63]. Журнал содержал статьи, письма, заявления и другие материалы об экономической, политической жизни в СССР, об идейно-нравственных проблемах общества. Его отличительной особенностью являлся ярко выраженный политический характер, наличие политических оценок событий.

Вопросы диссидентского движения в СССР обсуждались на страницах целого ряда периодических литературных и общественно-политических журналов, выпускавшимися бывшими советскими гражданами, высланными из страны за инакомыслие. Наибольшее внимание этим вопросам уделяли журналы «СССР: Внутренние противоречия» под редакцией В. Чалидзе и «Вести из СССР: Права человека» под редакцией К. Любарского.[64] В отличие от ХТС в них печатались не только информационные, но и аналитические материалы.

В самиздате ходило большое число публицистических материалов общественно-политического характера, в которых освещались вопросы политики, экономики, социальной жизни, национальных отношений, религиозного движения. В них обсуждались также альтернативные проекты развития советского общества, проблемы реформирования политической системы.[65]. Несмотря на то, что некоторые из этих материалов носят исследовательский характер, для данной темы они являются источниками, отражающими идейно-политические взгляды, морально-этические и нравственные позиции диссидентов.

В этом ряду особое общественно-политическое звучание имели статьи, речи, письма и , которые были наиболее популярными среди диссидентов и вызывали жаркие дискуссии.[66]

Пятую группу источников составляют документальные сборники. Среди них можно выделить три: «Миф о застое»,[67] составленный по принципу контраста из речей Брежнева и отрывков из воспоминаний П. Григоренко, В. Буковского и ХТС; «Цена метафоры»[68] о процессе над Даниэлем и Синявским, «Погружение в трясину».[69] Последний сборник вводит в оборот некоторые документы ранее недоступные исследователю, в том числе тексты ХТС, фрагменты воспоминаний, письма.

Шестая группа источников представлена периодической печатью перестроечного и постперестроечного времени. Публикации первой половины 1990-х годов освещают наиболее легендарные события или яркие имена. В центре внимания оказались преследования известных правозащитников и инакомыслящих (А. Сахарова и Е. Боннэр, А. Солженицын, П. Григоренко, М. Ростропович и Г. Вишневская и др.),[70] кампании идеологических «проработок» и запугиваний интеллектуалов («дело» И. Бродского, травля редакции журнала «Новый мир» и др.),[71] политический надзор и контроль за известными деятелями советской культуры,[72] случаи открытых выступлений протеста («митинг гласности» на Пушкинской площади в декабре 1965 г.).[73]

Седьмая группа источников – работы литераторов – диссидентов и лиц, осужденных или преследующихся за другие виды творческого инакомыслия, художественная литература того времени. Источники этой группы всегда эмоциональны, они передают как бы внутреннее напряжение эпохи в которой издавались.[74] Значительная часть их появлялась на свет внутри страны, где затем весьма примитивным способом размножалась. Другая часть материалов переправлялась на Запад, публиковалась там, а потом возвращалась в Советский Союз и распространялась аналогичным способом (тамиздат). Имел хождение и магнитиздат – записи на магнитную пленку выступлений бардов и др. (Б. Окуджава, В. Высоцкий, А. Галич), к которым власти относились с определенным опасением.

Таким образом, источниковая база изучения типологии диссидентского движения в рассматриваемый период обширна и разнообразна, хотя и не все аспекты данной проблематики равномерно обеспечены источниками.

Научная новизна исследования заключается в постановке проблемы, недостаточно разработанной в литературе под данным углом зрения:

-  впервые проведено исследование, имеющее комплексный характер;

-  вскрыты предпосылки появления инакомыслия в советском обществе в 1950-е годы;

-  рассмотрена эволюция движения в годы и определена его роль в советской общественно-политической жизни в предперестроечные десятилетия;

-  проанализированы основные направления диссидентского движения в Советском Союзе и предложена его типология;

-  предложены новые подходы к важным составляющим диссидентства: русское национальное движение рассматривается как неотъемлемая часть национального движения и выводится новое направление в движении – сталинистский диссент;

-  выявлена и исследована взаимосвязь двух «источников» диссидентского движения – внутренних и внешних – и характер их взаимоотношений.

Практическая значимость исследования состоит в том, что полученные выводы и материалы работы могут быть использованы при подготовке обобщающих работ, исследований по отдельным вопросам отечественной истории, а также при разработке методических пособий, лекционных курсов, семинаров и спецкурсов по гуманитарным дисциплинам в высших учебных заведениях.

Апробация работы. Основные положения исследования были представлены на научных конференциях, проводившихся на историческом факультете Коломенского государственного педагогического института и Московского педагогического государственного университета и отражены в 13 публикациях автора.

Структуру монографии составляют введение, три главы (разделенные на параграфы), заключение, список использованных источников и литературы.

ГЛАВА I ВОЗНИКНОВЕНИЕ ДИССИДЕНТСКОГО ДВИЖЕНИЯ И ЕГО СУЩНОСТЬ

§1 Содержание диссидентства и формы проявления несогласия

Тема «Диссидентское движение в СССР» - долгое время оставалась закрытой, недоступны для исследователя были материалы и документы, связанные с ней. Затрудняет уяснение сути движения и то обстоятельство, что оно не подвергалось сколько-нибудь объективному анализу в период своего возникновения и саморазвития. Но с происходящими в обществе изменениями, для изучения данной проблемы открываются новые возможности. В связи с этим необходимо начать с самого термина «диссидент», рассмотреть существующие трактовки понятия.

«Диссидент» - это слово иностранного происхождения. Оно пришло в русский язык из западных источников. По словарям можно проследить эволюцию термина. Изданные до перестройки Советский Энциклопедический Словарь и Атеистический Словарь трактуют это понятие исключительно в его первоначальном смысле: «диссиденты» (от лат. Dissidens - несогласный) - это верующие-христиане, не придерживающиеся господствующего вероисповедания в государствах, где государственной религией является католицизм или протестантизм. Перенос. – «инакомыслящие»;[75] «диссиденты» - буквально несогласные, придерживающиеся иных взглядов, чем того требует господствующая церковь. В этом смысле термин применялся уже в средние века, но особенно широко - с XVI - XVII вв., когда в ходе буржуазных революций и формирования современных наций остро встал вопрос о диссидентах, их гражданских правах в Англии (диссентеры), во Франции (гугеноты) и в Польше (все некатолики, т. е. поляки протестанты и православные в условиях господства католицизма). Позднее - все, стоящие вне господствующей в данной стране (государственной) церкви или свободомыслящие, вообще порвавшие с религиозной верой. Перенос. –«инакомыслящие».[76] Таким образом, понятие «диссидент» имело лишь религиозную окраску. Изданные в годы перестройки словари дают более широкое толкование понятия диссидент. Так, в "Кратком политическом словаре" (1988 г.) содержится следующее определение: «диссиденты» (от лат. Dissidere - не соглашаться, расходитьсялица, отступающие от учения господствующей церкви (инакомыслящие); 2) термин «диссиденты» используется империалистической пропагандой для обозначения отдельных граждан, которые активно выступают против социалистического строя, становятся на путь антисоветской деятельности.[77] С помощью этого термина неправомерно ставится знак равенства между открытыми противниками социалистического общества и лицами, высказывающими иное мнение по тем или иным общественным проблемам (по сравнению с общепринятыми), — так называемыми инакомыслящими. В этом определении уже подчеркиваются различия между инакомыслием и диссидентством. Диссиденты определяются как активные противники социализма и советского строя, что позволяло оправдать репрессии против них. Распад СССР изменил идеологическую направленность общества на всем постсоветском пространстве. И значение термина «диссиденты» также изменилось. Энциклопедический словарь по политологии изданный в 1993 г.,[78] также как и Краткий политический словарь 1988 г.[79] дает два значения понятия «диссидент»: применительно к истории религии и применительно к советской истории. Если первоначальное значение этого слова объясняется также как и раньше, то второе значение трактуется по-новому. В словаре говорится о том, что «с середины 70-х гг. XX в. этот термин стал применяться к гражданам СССР и других союзных с ним государств, которые открыто противопоставили свои убеждения господствующим в этих странах доктринам». В словаре дается краткая характеристика диссидентского движения. Эта характеристика и объяснение термина «диссидент» нейтральны. В нем нет негативных оценок. Различие между инакомыслием и диссидентством здесь не проводится.

Необходимо отметить, что свои трактовки понятия давали сами диссиденты, их противники, независимые исследователи и авторы.

Хотелось бы начать с того, как диссидентство понимали сами участники движения. Они не придерживались единой точки зрения ни относительно определения, ни относительно классификации и социального состава.

По словам известного правозащитника, историка А. Амальрика, диссиденты «сделали гениально простую вещь – в несвободной стране стали вести себя, как свободные люди, и тем самым стали менять моральную атмосферу и управляющую страной традицию... Неизбежно эта революция в целом не могла быть быстрой»[80].

Лариса Богораз считает, «что слова «диссиденты» и «диссентеры» пришли к нам из чужих краев. «Диссентеры» (англ. Dissenters, от лат. dissidens - несогласный) - одно из распространенных в Англии XVI - XVII вв. названий лиц, отступающих от официального вероисповедания... Итак, диссидентство - феномен не только российской истории и не только XX века»[81].

Юлия Вишневская дает следующее определение: «Диссиденты - это люди, за которыми ничего нет, кроме стойкости в отстаивании своих идей и заработанного на этом определенного морального капитала...»[82].

относился к инакомыслящим в нашей стране как к «малочисленной, но очень весомой в нравственном и... историческом плане группе людей»[83].

По мнению , диссиденты - категория историческая, подобно декабристам, народникам, даже неформалам.[84] Она предлагала считать диссидентами всех, кто хотя бы один раз выступал против существующей идеологии.[85]

В среде диссидентов было не так уж много антисоветски настроенных людей, требующих свергнуть коммунистический режим. В основной своей массе они выступали за выполнение прав и свобод человека, предусмотренных советской Конституцией. Диссиденты требовали: равноправия граждан (ст.34,36), права участвовать в управлении государственными и общественными делами (ст. 48); права на свободу слова, печати, собраний и т. д. (ст. 50). Они не предлагали ничего такого, что уже не было прокламировано властями. Партия призывала к искренности - они говорили правду. Газеты писали о восстановлении «норм законности» - диссиденты соблюдали законы тщательнее прокуратуры. С трибун твердили о необходимости критики - диссиденты последовательно этим занимались. Слова «культ личности» стали бранными после хрущевского разоблачения Сталина - для многих путь в инакомыслие начался с опасения повторения культа[86].

Московский адвокат, участница ряда политических процессов 1960-х годов Д. Кашинская замечает: «Ставшие сейчас привычными термины «диссиденты», «инакомыслящие», тогда только приобретали право гражданства. Их, безусловно, объединило достойное уважения мужество, готовность жертвовать своим благополучием и даже свободой. Однако это были разные люди. Но, когда я подумала, что вдруг случится так, что они окажутся у власти, - мне этого не захотелось»[87].

Диссидентское движение было нравственным, духовным сопротивлением режиму. Его участники не стремились к захвату власти. Как писал А. Синявский: «советские диссиденты по своей природе это интеллектуальное, духовное и нравственное сопротивление. Спрашивается теперь: сопротивление чему? Не просто ведь советскому строю вообще. Но сопротивление унификации мысли и ее омертвлению в советском обществе»[88]. Диссиденты желали ненасильственных изменений в политическом строе страны. Не все они готовы были вступать в конфликт с советской властью, но само несогласие означало тогда угрозу существующему строю.

Б. Шрагин, известный участник диссидентского движения, считал: «Диссиденты знают то же, что и большинство хоть что-то осознающих людей. Но в отличие от большинства, они говорят то, что знают. Они не останавливаются на вполне, впрочем, рациональном доводе, что плетью обуха не перешибешь. Они сосредотачиваются на тех аспектах бытия современной России, от которых большинство считает благоразумным отвлекаться. В этом источник их силы, причина их растущего, вопреки всему, влияния»[89].

, который был ярым противником диссидентства и в силу служебного положения (председатель КГБ), и по убеждению, называл диссидентами людей, «побуждаемых политическими или идейными заблуждениями, религиозным фанатизмом, националистическими вывихами, личными обидами и неудачами, наконец, в ряде случаев психической неустойчивостью»[90].

Власти применяли к диссидентам различные виды репрессий:

- лишение свободы в виде заключения в тюрьму или исправительно-трудовую колонию (лагерь);

- условное осуждение к лишению свободы с обязательным привлечением осужденного к труду и условное освобождение из лагеря с обязательным привлечением осужденного к труду (при этом место работы и место жительства определялось органами внутренних дел);

- ссылка;

- высылка;

- исправительные работы без лишения свободы – работа на своем предприятии (или на указанном ОВД) с вычетом из заработной платы до 20%;

- принудительное (по определению суда) помещение в психиатрическую больницу (формально не считалось наказанием).[91] Суд «освобождал от наказания» и направлял на бессрочное (до «выздоровления») лечение. Суд определял и тип психбольницы: общего или специального, т. е. тюремного, типа. В 1984 г. было известно о существовании 11 психбольниц специального типа.[92] В Москве, например, это психиатрическая городская клиническая больница № 1 им. Кащенко, ПБГ № 3 – «Матросская тишина».

Деяния инакомыслящих власти подводили под соответствующие статьи УК РСФСР. Наиболее часто применялись ст. 64 «Измена Родине», ст. 65 «Шпионаж», ст. 66 «Террористический акт», ст. 70 «Антисоветская агитация и пропаганда», ст. 72 «Организованная деятельность, направленная к совершению особо опасных государственных преступлений, а равно участие в антисоветской агитации», ст. 79 «Массовые беспорядки» и т. д. В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета РСФСР «О внесении дополнений в УК РСФСР» в главе 9 «Преступления против порядка управления» внесены в УК дополнительные статьи: ст. 190-1 «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй», ст. 190-2 «Надругательство над государственным Гербом и Флагом», ст. 190-3 «Организация или активное участие в групповых действиях, нарушающих общественный порядок». По подсчетам Л. Королевой, более 40 статей УК могли быть использованы для преследования диссидентов.[93]

От общей массы инакомыслящих, диссиденты отличались не только образом мышления, но и типом поведения. Побудительным мотивом к участию в диссидентском движении было стремление к нравственному и гражданскому сопротивлениям, оказанию помощи людям, страдающим от произвола власти.

Необходимо отметить, что диссидентство и инакомыслие вещи несколько разные. И кардинальное отличие, на наш взгляд, состоит в том, что инакомыслие - это тоже общественное явление, мнение инакомыслящих не совпадало с господствующей идеологией, но оно не всегда высказывалось. Инакомыслящими в годов были многие, но не все об этом заявляли. Их число могло бы исчисляться не только миллионами, а, особенно в 80-е гг., десятками миллионов людей.

Наиболее емким представляется определение термина «инакомыслие», данное : «Инакомыслие - это общественное явление, выражающееся в особом мнении меньшинства общества по поводу официальной или господствующей идеологической системы, этических или эстетических норм, составляющих основу жизни данного общества»[94].

Диссидентское движение начиналось с инакомыслия, которое в советском обществе существовало всегда, несмотря на все запреты и репрессии, но, как открытая духовно-нравственная оппозиция властям, заявляет о себе только во второй половине 60-х годов, хотя индивидуальные проявления инакомыслия после ХХ съезда КПСС, прошедшего в 1956 году, заметно участились.

В официальной прессе тех лет диссиденты — «отщепенцы», «клеветники», «тунеядцы», «предатели» и т. д. В обществе они были практически в изоляции. Обыденное сознание советских людей в целом принимало официальную версию событий, в лучшем случае проявляло к ним полное равнодушие. Даже в кругах интеллигенции их действия часто не получали одобрения, далеко не все и не всегда понимали и принимали людей, бросивших вызов системе.

Зиновьев считал, что диссидентское движение оказало огромное влияние на партийно-государственную верхушку и привилегированные слои общества... У А. Зиновьева превалирует взгляд на диссидентское движение, как на инспирированное с Запада. Он подчеркивает его искусственность, рукотворность[95].

С долей иронии видел проблему писатель Ю. Милославский, который рассматривал диссидентство в контексте наследия русской интеллигенции. Считая влияние феномена инакомыслия на «русские судьбы» малым, Ю. Милославский призывает не уделять диссидентству серьезного внимания[96].

определяла советское диссидентство как «течение, изначально оппозиционное по отношению к власти и ее политике»[97].

Авторы зарубежных трудов, посвященных советскому диссидентству, определяют его как движение, оппозиционное тоталитарному режиму, однако степень этой оппозиционности представлена по-разному.

Так, социальной базой инакомыслящих, по мнению англо-американских авторов, является интеллигенция, которая как бы «порождала в России различные «субкультуры», оппозиционные правящим режимам, в том числе и революционные слои» Как утверждал Р. Пайпс, «принадлежать к интеллигенции значило быть революционером»[98].

М. Шатц, характеризуя инакомыслящих, писал: «Советские диссиденты, представленные движением за гражданские права, достигли той стадии развития, на которой находились Радищев и... декабристы. Они понимали, что защита интересов личности от посягательств государства требует не столько моральных апелляций к властям, сколько коренных правовых и даже политических реформ; но в тоже время они стремились реализовать свои замыслы постепенно и легальным путем, не разрушая существующую политику»[99].

Английский историк Э. Карр, рассуждая о смысле истории и роли в ней инакомыслящих, отмечал, что любое общество, не являясь полностью гомогенным, представляет собой арену социальных конфликтов. Поэтому «индивидуумы, восстающие против существующих властей», есть продукты этого общества, причем в такой же степени, как конформистски настроенные граждане[100].

Французский ученый Р. Арон при характеристике тоталитаризма обращал внимание на превращение при нем любой деятельности в разновидность государственной и подвластной идеологическим догматам. Причем каждое отклонение от принятых норм сразу же становилось идеологической ересью. В результате «политизация, идеологизация всех возможных прегрешений отдельного человека, и, как заключительный аккорд, террор, одновременно полицейский и идеологический»[101].

Иностранные журналисты стали называть диссидентами тех, кто открыто выражал несогласие с общепринятыми порядками.

В годы хрущевской «оттепели», а особенно в период брежневского «застоя» людей, недовольных существующими порядками, было достаточно много. Это проявлялось в нарушении производственной и трудовой дисциплины, в халатном отношении к выполнению своих обязанностей на предприятиях и в учреждениях, в желании советских граждан свободно выезжать за границу, публично сказать о том, что волнует, в создании произведений литературы, которые не могли быть опубликованы по идейному содержанию, в написании картин, которые не допускались в выставочные залы, в постановке спектаклей, у которых не было премьер, в съемке кинофильмов, не допущенных на экран, в сочинении песен, не включаемых в официальную концертную программу и т. д. Однако лишь немногие, кто добивался свободы, правды и справедливости, становились диссидентами.

Однозначно определить ту грань, за которой нонконформист превращается в диссидента, не всегда легко, так как внутренний протест человека скорее личностное состояние, нежели общественное явление. Тем не менее, можно выделить несколько критериев, позволяющих более или менее четко отличить диссидента от внутреннего мятежника. Первый - предмет несогласия. Как только вопрос касается неких общественно-значимых ценностей, и позиция личности идет вразрез с этими ценностями, эта личность превращается в диссидента. Второй способ выражения несогласия: открытая, честная, принципиальная позиция, отвечающая не тем нравственным нормам, которые навязаны властью, а тем, - которыми руководствуется личность. «Диссидентство, - по мнению , - начинается с отказа играть по их правилам»,[102] имея в виду правила, предписанные властными структурами и партийными органами. Третий - личное мужество человека, поскольку открытое декларирование своего несогласия по принципиальным общественно-политическим вопросам чаще всего заканчивалось судебным преследованием, заключением в психиатрическую больницу, высылкой из страны. Чувство страха было самым большим препятствием на пути от свободомыслия к открытой оппозиции. Мощные пропагандистские кампании, сопровождаемые потоками лжи, клеветы и брани в средствах массовой информации, на собраниях трудовых коллективов, в массовом общественном сознании изображали диссидентов как морально разложившихся лиц, потерявших честь и совесть, презираемых народом отщепенцев. Выдержать такой напор целенаправленной политической и моральной дискредитации было дано немногим.

Вследствие того, что моральный протест наиболее честных и мужественных людей против ущемления гражданских прав и зажима интеллектуальной свободы не имел на первых порах четко выраженных организационных форм и политической программы, некоторые бывшие диссиденты считают, что диссидентского движения, как социально-политического движения не было. Так, писатель В. Аксенов утверждает, что «диссидентское движение в СССР было явлением скорее литературным, чем политическим».[103] подчеркивает нравственно-этический характер движения, а если уж его называть освободительным, то только в стремлении освободиться от проникшей во все сферы общества лжи.[104] считает, что это движение можно назвать «броуновским, скорее психологическим, нежели общественным».[105] признает только правозащитное движение и выступает против понятия «Диссидентское движение», утверждая, что не могло быть ничего общего между крымскими татарами, боровшимися за возвращение на родину, евреями-отказниками, добивавшихся разрешения на эмиграцию, между либералами и социалистами, между коммунистами и национал-почвенниками и т. д.[106]

Но борьба против государственной лжи как составной части идеологической сферы задача не столько нравственная, сколько политическая.

Точных статистических данных о социальной принадлежности диссидентов нет. Диссидентских взглядов придерживались самые недовольные и «деидеологизированные» граждане Советского Союза. Для этого имелись достаточно веские причины: по своему мировоззрению, устремлениям и образу жизни многие из них были теми, кого на Западе называют представителями «свободных профессий». Они зависели от номенклатуры, поскольку эта система определяла занимаемые ими должности, но все же партия не вмешивалась прямо в их повседневную деятельность. Открыто диссидентские взгляды исповедовали, прежде всего, либо ученые, либо писатели.

и эмигрировавшие из СССР в 1974 году, пишут: «Дворников что-то не видно было среди диссидентов. Да и не очень-то их принимали. Инакомыслящие убедились, что и советские власти, и западные радиостанции, и рядовые граждане интересуются «профессорами» и реагируют только на них»[107]. Хотя, недовольна была не только интеллигенция.

По подсчетам Андрея Амальрика, среди участников диссидентского движения в конце 60-х годов имелось 45% ученых, 22% деятелей искусства, 13% инженеров и техников, 9% издательских работников, учителей и юристов и лишь 6% рабочих и 5% крестьян. Однако эти подсчеты неполные, так как Амальрик руководствовался собственными критериями при определении участников оппозиции[108].

У этих групп была общая черта: высокое общественное положение. Профессиональные особенности формировали из них самостоятельную точку зрения и независимое мышление. Но они постоянно сталкивались с политическими или идеологическими притеснениями, которые мешали им полностью реализовать свой потенциал. Если они хотели продвинуться по службе, то также должны были принимать участие в политической жизни.

Ученые и исследователи имели все основания для разочарований. Они работали в тех областях знания, где жизненно важен быстрый обмен идеями между учеными разных стран, и потому возмущались теми сложностями, которыми сопровождались их встречи с зарубежными коллегами, чтение иностранной периодики и доступ к иностранному оборудованию. Члены партии, — а это было необходимым условием успешной карьеры, — огромное количество времени расходовали на «общественную» работу.

Некоторые области науки, прежде всего гуманитарные и общественные, были особенно уязвимы для прямого политического вмешательства, прежде всего из-за специфики своего предмета.

Те ученые, что смогли подняться над узкими рамками своих дисциплин и охватить взглядом взаимоотношения науки и общества в целом, были чрезвычайно обеспокоены тенденциями, проявившимися в конце 60-х годов. Только десятью годами ранее Советский Союз запустил первый искусственный спутник, и казалось, что в области техники он опережает весь мир. А теперь страна не только не превзошла США, как обещал Хрущев, но на самом деле отстала в большинстве передовых областей техники, особенно в автоматизации и кибернетике.

Другим источником диссидентского движения была литература. Как и ученые, писатели имели возможность – и моральную, и социальную – сделать свое мнение достаточно ощутимым даже в очень репрессивной социальной системе. Кроме того, литература была единственной силой, способной противостоять наиболее опасному оружию советского государства — его способности парализовать творческое мышление человека при помощи террора, апатии, страха и «двоемыслия». Советское правительство попыталось предотвратить всякую возможность появления подобного, создав при помощи Союза писателей собственную монополию на литературу.

Немаловажную роль играли журналы. Их редакции становились дискуссионными центрами, где люди встречались и обсуждали не только последние литературные новости, но также обменивались идеями и мнениями относительно текущих событий.

П. Волков выделяет в составе участников диссидентского движения следующие группы:

1. Официально легализированные члены комиссий и комитетов, редакций, как правило, впоследствии поплатившиеся арестом или эмиграцией.

2. Менее известные и не вошедшие в группы, но также активные и пострадавшие за это люди. Известны они становились в момент ареста, обыска, увольнения с работы или исключения из ВУЗа.

3. Подписанты - не скрывавшие своего имени под эпизодически появлявшимися письмами протеста, постоянные участники собраний - наперечет известные КГБ, но не преследовавшиеся им специально. (В ранний период диссидентского движения преследовались и подписанты, но чаще через партийные органы).

4. Постоянные помощники, не афиширующие свои имена, но обеспечивавшие конспиративные связи, хранение денежных средств, печатного оборудования, предоставлявшие свои адреса для получения писем из лагерей при посредстве случайных доброхотов.

5. Люди, составлявшие более широкий круг общения, моральной поддержки, эпизодически поставлявшие информацию для диссидентских изданий.

6. Круг людей любопытствующих, желающих быть в курсе экстравагантностей общественной жизни, но подчеркнуто дистанционировавшихся от практического участия и конкретных обязательств.[109]

Диссидентское движение нельзя назвать многочисленным, хотя и по этому вопросу есть расхождения.

и утверждают, что по данным КГБ, за годы было выявлено 3096 группировок «националистической, религиозной или антисоветской направленности»[110].

В. Буковский считает, что за 24 года действия 70 и 190 статей УК СССР за антисоветскую агитацию и пропаганду, было возбуждено 3600 уголовных дел, большая часть из них вне сомнения пришлась на долю инакомыслящих[111]. Словарь «Политология» (1993 г.) говоря о диссидентах, приводит цифры не более 2-х тысяч человек[112].

Диссидентское движение не было партийным или классовым. Оно не было в достаточной степени организовано, и может быть в этом одна из его отличительных черт.

Диссидентство представляет собой общественное явление, как правило, проявляющееся в ином мировоззрении меньшей части общества. Качественное отличие диссидентства годов в СССР, от других форм оппозиции на протяжении истории, состоит в том, что диссиденты выросли в тоталитарной системе и являются как бы её порождением. Движение, по словам самих участников, не претендовало на власть, хотя претворение в жизнь их требований способствовало бы коренным преобразованиям в СССР.

«Диссидентство - не движение, а целый спектр движений, гонимых религиозных конфессий, художественных школ, литературных направлений, великое множество человеческих судеб и отдельных «диссидентских» поступков. Общим было лишь омерзение, внушаемое так называемой «советской действительностью», осознание собственной нравственной несовместимостью с нею, невозможность прожить жизнь, постоянно покоряясь этой тупой и недоброй силе... И, пожалуй, вот что было общим: понимание того, что столь глупо и безнравственно противопоставить этой силе насилие, во всех его формах. Нашим делом было слово»[113], - вспоминает Сергей Ковалев.

Диссиденты добились главного: в нашем обществе был создан новый нравственный потенциал. «Что касается непосредственного воздействия диссидентской пропаганды на перестройку - не думаю, что оно было велико. Перестройку начинала верхушка партаппарата»[114], - так говорил бывший диссидент С. Ковалев. С этим, на наш взгляд, можно не согласиться, так как именно диссидентские движения явились предысторией тех перемен, которые произошли в обществе в конце 1980-х годов.

Совершенно противоположное мнение высказывал Рой Медведев: «Общие влияние диссидентских движений х годов в СССР на политические идейные процессы конца х годов было велико, и это не раз признавали самые разные политики последнего десятилетия - от Горбачева до Гайдара»[115].

Диссидентское движение х годов выступало, в первую очередь, как нравственное и идеологическое, а не как политическое, претендующее на власть в стране. Целью всех организаций, групп, кружков было влияние на общество, главным образом на интеллигенцию, а через нее и на власть. Основные течения диссидентов стремились побудить власть идти по пути демократии, гласности, но они не ставили своей задачей устранение КПСС от власти. В те годы такая задача казалась нереальной. Никто из наиболее известных диссидентов не считал себя политическим лидером и не стремился играть такую роль. Оппозиционные движения конца 1980-х – начала 1990-х гг. были уже иными, если не по идеям, то по целям и средствам. Здесь в лидеры выдвигаются другие люди, и они были не против перехватить власть из рук ослабевшей КПСС. Это были не только писатели, ученые, но и политики.

Формы проявления своего несогласия, неприятия каких-либо шагов во внутренней или внешней политике советского государства со стороны диссидентов были самыми разнообразными.

Одна из наиболее распространенных – письма-протесты руководству страны, в судебные и карательные инстанции. Это было новое явление для СССР: протесты из разговоров на кухне перешли в открытые обращения к властям. Всех, чьи подписи находились под обращением, называли «подписантами». Ими являлись и сами диссиденты, и им сочувствующие, и просто посторонние порядочные люди, неравнодушные к чьей-то судьбе. Письмо новосибирцев, письмо украинцев, письмо свидетелей, письма 79-ти, 13-ти, 224-х, 121-го… писали целыми семьями, писали в одиночку. Матрос из Одессы, председатель колхоза из Латвии, священник из Пскова, инженер из Москвы… писатели, ученые рабочие, студенты со всех концов страны. Так, в свое время, среди «подписантов» оказались А. Тарковский, Б. Ахмадуллина, Б. Окуджава по делу А. Синявского и Ю. Даниэля; К. Чуковский и А. Ахматова – по процессу И. Бродского и т. д. «Подписантов» тоже не оставляли в покое: их «прорабатывали», увольняли с работы, лишали званий, травили в газетах и на собраниях, исключали из партии. От «подписантов» требовалось раскаяние. Так, после апрельского 1968 года пленума ЦК начались репрессии против тех, кто осмелился выступить в защиту законности и прав человека. Были исключены из партии и сняты с работы: – историк, редактор издательства «Наука», – председатель колхоза «Яуна Гарда» (Латвия) и др.; уволены с работы – бывший генерал-майор, мастер строительно-монтажного управления, – преподаватель физики Московского института тонкой химической технологии и др.; исключены из партии – публицист, – член-корреспондент АН СССР, лауреат Ленинской премии и т. д. Кое-кто каялся, другие становились только настойчивей и непримиримей, и число таких росло. По разным данным, «подписантов» насчитывалось более 700 человек[116].