Типология диссидентского движения в СССР (1950-е - 1980-е ГОДЫ) (стр. 9 )

Процесс объединения был осложнен тем, что региональные народные фронты находились в стадии становления, были раздроблены и малочисленны. Информационные связи только-только стали налаживаться, а организационные еще не стали устойчивыми и полнокровными. Кроме того, имелись и более глубокие причины: относительно аморфное социально-политическое состояние общества со слабо выраженными политическими интересами, с отсутствием зрелых институтов демократии, ее инфраструктуры; отсутствие независимых от государства экономических структур, на которые можно было опереться, экономическая дезинтеграция. Недемократические традиции, мифологизированное сознание большей части общества, еще не преодолевшего «стереотипов», рожденных в условиях диктата КПСС — это наследие тоталитарного прошлого, которое практически невозможно было преодолеть за короткое время, послужило серьезным препятствием на пути к объединению в единый общероссийский демократический народный фронт.

Активно возвестили о себе во второй половине 80-х гг. национальные движения в союзных республиках в форме народных фронтов. Внешние поводы для их образования были разные: в Прибалтике — борьба за признание незаконным пакта Молотова-Риббентропа 1939 года, в Армении и Азербайджане — проблема Нагорного Карабаха; в Молдавии — замена славянской графики на латинскую и т. д. Внутренние причины были общими: углубляющийся системный кризис, медлительность и непоследовательность в проведении реформ, с помощью которых стремились усовершенствовать государственный социализм и т. д. Лидеры национальных движений основную цель усматривали в борьбе за суверенитет против диктата центральной союзной власти. Национальная идея выступила в этот период в качестве консолидирующего фактора, что определило изначальное разделение республиканских и российских народных фронтов. Первые выступали за демократию как средство обретения национальной независимости, в России же боролись за демократию как таковую.

Но народные фронты союзных республик, оппозиционно настроенные по отношению к центру и стремившиеся уйти от его власти, стали бороться за чистоту национального состава своих государств. В итоге была допущена дискриминация некоренного населения, особенно русского. Реакцией на такие действия стало образование интерфронтов, выступавших за единство и равные права всех граждан независимо от их на­циональности и места проживания.

Интернациональные фронты включали в свой состав ветеранские организации, пользовались поддержкой партийных органов и поэтому демократической оппозицией воспринимались недружественно. Она в них видела всего лишь опору советской власти и КПСС, в то время как действительной причиной их появления стало массовое опасение среди русскоязычного населения республик распада СССР и непредсказуемых последствий этого. Интерфронты включали в себя не только сторонников сохранения власти КПСС. Осознание того, что атака на союзный центр имеет своей конечной целью развал Советского Союза, вынуждала и противников власти КПСС поддерживать ту союзную власть, которая существовала на данный момент. В начале 90-х гг., когда угроза распада СССР стала очевидной, интерфронты стали оппозиционно относиться к , поскольку видели в происходящем прямые следствия проводимой им политики.

В основе обострения национальных противоречий лежал ряд причин. Во-первых, проводившаяся длительное время бюрократическая унификация всех сторон жизни оказала негативное влияние на этнокультурную сферу. Под лозунгом «социалистического интернационализма» часто скрывался великодержавный космополитизм, вызывавший естественное неприятие у всех национальностей. Во-вторых, все народы страны за годы Советской власти в различной форме (от депортаций до гонений на национальную культуру) испытали немало несправедливостей. Перестройка воспринималась как время для утверждения новой национальной политики. В-третьих, в гг. было заложено противоречие между национальным составом населения и национально-государственной структурой СССР. В то время как в стране проживало более 100 больших и малых народов, лишь 14 «избранных» получили «свою» союзную республику. Другие довольствовались различного уровня автономиями, у иных не было и автономий. И, наконец, национализм выступал как мощное оружие местных элит в борьбе против союзного Центра за контроль над республиканскими ресурсами в грядущей экономической реформе.

Все это привело к тому, что после выхода национальных проблем на поверхность общественной жизни они дали о себе знать в гг. в череде кровавых межэтнических конфликтов в самых разных частях СССР: в Карабахе и Сумгаите (Азербайджан, 1988), Новом Узене (Казахстан, 1989), Фергане (Узбекистан, 1989), Кишиневе (Молдавия, 1989), Сухуми (Абхазия, 1989), Баку (Азербайджан, 1990), Цхинвале (Южная Осетия, 1990). Если в 1989 г. в них погиб 221 человек, то за шесть месяцев 1990 — уже 632. К этому времени было совершено 4648 погромов, более 600 тыс. чело­век стали беженцами в своей стране. Межэтническая нестабильность все чаще становилась мотивом эмиграции из СССР.

Характерно, что в бывших союзных республиках народные фронты оказались более массовыми, сплоченными и централизованными, чем в России. В течение всего 1989 года интенсивно возрастала их роль в политической жизни страны, особенно регионов. Народные фронты стре­мились к участию в работе властных структур или воздействию на КПСС в качестве оппозиционных сил. Шел процесс их быстрой политизации и превращения некоторых из них в политические организации: «Саюдис» в Литве, «Рух» на Украине и др. При их непосредственном участии менялись цели национальных движений: от достижения национального суверенитета к полной государственной независимости и выходу из CCCP.

В мае 1988 г. появилась первая открыто действующая оппозиционная КПСС партия – Демократический союз во главе с В. Новодворской. Достаточно влиятельными из религиозно ориентированных партий были Российское христианское демократическое движение (РХДД), во главе которого находились Аксючиц, Полосин и Якунин; Христианско-демократический союз Огородникова; Христианско-патриотический союз Осипова. В 1988 г. был создан общественный совет историко-просветительского общества "Мемориал", в состав которого вошли Лихачев Д, и др. В 1989 г. состоялась учредительная конференция «Мемориала». Тогда же была воссоздана Московская Хельсинкская группа, разгромленная в 1982 г. Ее сопредседателями стали и

С 1989 г. образование партий и различного рода объединений приняло массовый характер. Основная масса данных объединений была малочисленна и кратковременна, однако некоторые существуют до сих пор. Несмотря на большое количество политических организаций, в центре политической борьбы оказались коммунисты и демократы. КПСС по-прежнему пока еще являлась единой, хотя в ней уже выделились пять течений.

В начале 1990 г. было заявлено о создании движения «Гражданское действие». В Декларации провозглашалось, что «Гражданское действие» вдохновляется идеями »[236]. Инициаторами образования движения были Богораз Л, Ковалев С, и др. Осенью 1990 г. Ковалев С, и другие члены Оргкомитета обратились с призывом ко всем демократическим силам российского общества скоординировать свои усилия в общенародном движении «Демократическая Россия».

1 декабря 1988 г. Верховным Советом СССР была признана необходимость усовершенствования системы высших органов государственной власти СССР и союзных республик. В Конституцию СССР были внесены соответствующие изменения. Высшим органом государственной власти СССР был признан Съезд народных депутатов СССР. В результате проведенных на демократической основе выборов 1989 г. народным депутатом СССР был избран

Важнейшим событием для дальнейшего углубления эмансипации общественного сознания явилась отмена в 1990 г. на III-м внеочередном съезде народных депутатов СССР 6-й статьи Конституции о руководящей и направляющей роли КПСС в обществе. Этому событию предшествовала массовая демонстрация в Москве 4 февраля 1990 г., когда 400 тысяч человек на митинге на Манежной площади требовали отмены 6-й статьи Конституции и продолжения демократических преобразований.

С 90-х гг. начался «парад суверенитетов». В это время активизировали свою деятельность народные фронты Литвы, Латвии, Эстонии, профсоюзные организации. В Грузии, Молдавии, Прибалтике на Украине во весь голос заявили о себе представители коренной национальности, добивавшиеся предоставления республике суверенитета и возможности выйти из состава СССР. Именно бывшие диссиденты-«националисты» в основном являлись членами различного рода движений и организаций, выступавших за предоставление независимости. В Украине они создали Народное движение за перестройку во главе с Украинский Хельсинкский Союз (УХС) с Комитет зашиты УКЦ с Гелем И, «Милосердие» с партию Демократического возрождения Украины с и т. д. В Литве образовали движение «Саюдис».

Президентом Грузии был избран Звиад Гамсахурдиа, впоследствии объявивший врагами народа и агентами Кремля своих бывших единомышленников - и т. д. Диссидент в прошлом возглавил Национально-демократическую партию Грузии оппозиционную 3. Гамсахурдиа.

Одним из лидеров комитета «Карабах» стал Тер- в 1990 г. избранный Председателем Верховного Совета Армении. Немцы Поволжья создали общество «Возрождение», чтобы бороться за восстановление своей АССР.

Достаточно распространенными стали конфликты на национальной почве в Азербайджане, Казахстане, Молдавии, Узбекистане и пр., сопровождавшиеся вспышками ненависти и насилия. Как правило, в основе конфликтов лежали старые, не разрешенные национальные вопросы или непродуманная национальная политика советского руководства: Приднестровье никогда исторически не являлось частью Молдавии; в Казахстане вспыхнули волнения против назначения I секретарем ЦК КП , русского по национальности, что восприняли как оскорбление казахов; в Узбекистане – резня турок-месхетинцев в Фергане; в Киргизии – кровавые столкновения в Оше, где проживало смешанное узбеко-киргизское население; между Азербайджаном и Арменией существовала старинная вражда, т. к. азербайджанцы участвовали в турецком геноциде армян, а Карабах, населенный армянами в составе Азербайджана – результат непродуманной границы между республиками. Враждебность в республиках нарастала. К концу 1990 г. всеми союзными республиками были приняты декларации о суверенитете, в которых провозглашался приоритет собственных законов над общесоюзными.

Наряду с демократическим движением определенную нишу в общественно-политической жизни занимали противники «перестройки» - «сталинисты». 13 марта 1988 г. в газете «Советская Россия» напечатали большое письмо Н. Андреевой, преподавателя химии из Ленинграда, которое было озаглавлено «Не могу поступиться принципами». Андреева одобряла перестройку вообще, но считала чрезмерным осуждение Сталина и его эпохи, «связанной с бессмертным подвигом советских людей». «Дело дошло до того, - замечала она, - что от «сталинистов» (а в их число можно при желании зачислить кого угодно) стали настойчиво требовать «покаяния». Автор открыто призывала к защите Сталина и сталинизма, объявляя гласность антисоциалистическим, по сути, заимствованием с Запада. на совещании руководителей СМИ назвал данную статью «образцов большевистской принципиальности». Лишь через месяц «Правда» выступила с ответной статьей, резко критиковавшей сталинизм, автором которой был секретарь ЦК КПСС А. Яковлев – главный идеолог перестройки. Письмо Нины Андреевой стало программным манифестом сталинистского диссидентства, создав оппозицию Горбачеву «справа».

Протестные мероприятия прокатились по России, не обойдя и Москву. С весны 1989 г. неформальное движение сторонников «перестройки» стало превращаться в массовое. Требования массовых митингов постепенно менялись. Главным становится требование ввести многопартийную систему, оставив позади лозунги об осуждении Сталина, отмене привилегий, чистке «бюрократов» и т. п. 1 мая 1990 г. на Красной площади состоялась демонстрация под антикоммунистическими лозунгами «Долой КПСС!», «Горбачевизм не пройдет!», «Долой кремлевских Чаушеску!» и др. Впервые прозвучали требования ухода от власти. Горбачев и другие руководителя страны покинули трибуну мавзолея. При этом массовое движение возглавили неодемократы, вышедшие из КПСС. Диссиденты не сумели его возглавить, поскольку не ожидали столь сильного внезапного движения снизу.

Движение советского общества к демократизации и соблюдению прав человека неизбежно вело к упрощению правил выезда своих граждан за границу.[237]

В 1990 г. был принят Закон СССР о свободе совести и религиозных организациях и Закон РСФСР о свободе вероисповеданий, которые предусматривали отказ от дискриминации и отделения церкви от государства. Религиозные организации как юридические лица наделялись правом владеть имуществом и нанимать работников. Закон СССР «О печати и других средствах массовой информации « (1990 г.) отменял монополия государства на средства массовой информации. В соответствии с Законом СССР «Об общественных объединениях» (1990 г.) разрешалось создавать общественные объединения по инициативе не менее 10 граждан. Отказ от регистрации предусматривался только в случаях не соблюдения организацией правил регистрации, или наличия в заявленных документах призывов к насильственному свержению правительства или подстрекательства к межнациональным расправам.

1990 г. характерен еще и избранием Председателем Верховного Совета РСФСР, а также принятием 12 июня 1990 г. на I съезде народных депутатов РСФСР Декларации о российском суверенитете. Выборы новых руководителей, готовых этот суверенитет отстаивать, создали уникальную в истории ситуацию: впервые появился альтернативный союзному центр принятия решений, российская власть вышла из тени общесоюзной, что фактически установило в СССР двоевластие. При этом демократическая оппозиция, диссиденты сделали ставку на новое руководство, постепенно покидая лагерь . Новое руководство России в своих отношениях с союзными республиками предпочитало ориентацию на сторонников выхода из Союза, хотя на словах сохраняло формальную лояльность Союзному центру. Таким образом, суверенизация России стала поворотным шагом к распаду СССР.

В 1991 г. был принят Закон РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий». Если за 25 лет (с 1962 г. по 1987 г.) было реабилитировано всего 157055 чел, то с 1988 г. по 1993 г. – 1264750 чел.[238] Признавались реабилитированными, вне зависимости от фактической обоснованности обвинения, лица, осужденные за антисоветскую агитацию и пропаганду; распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный или общественный строй и т. п.

В период «перестройки» проблема инакомыслия, в целом, и прав человека, в частности, получила легальный статус – ее признали и возвели в ранг государственных приоритетов. Новое советское руководство признало, что международные нормы прав человека не соблюдались в СССР, и что эти нормы должны впредь соблюдаться в условиях главенства закона и демократии.[239]

5 сентября 1991 г. в СССР появился фактически первый официальный документ, посвященный гарантиям прав человека – Декларация прав и свобод человека.[240] 22 ноября 1991 года Верховный Совет РФ ее утвердил.[241] Ее положения были внесены в текст Российской Конституции, которая признавала человека, его права и свободы высшей ценностью, а права и свободы – неотчуждаемыми и принадлежащими человеку от рождения.

Однако отношение к инакомыслящим со стороны государства в период «перестройки» было неоднозначным и даже противоречивым. Позже их стали вербовать в союзники, когда власти понадобилась хоть какая-то социальная опора в условиях спада авторитета и роста критических настроений у народа. считает, что постсоветское общество в выработке своей позиции к диссидентам прошло несколько этапов. В гг. – отношение к бывшим диссидентам весьма настороженное; они представлялись как одиночки, не обладавшие «достаточной настойчивостью, терпением и талантом, чтобы действовать на официально признанном поприще…».[242] Затем, в гг. из диссидентов стали упорно делать героев, авторов новой общественной этики. Следующий период «характеризуется двойственным, апологетически-требовательным отношением» к диссидентам.[243] Диссиденты не оправдали ожиданий, интерес к ним спал, начало проявляться некоторое разочарование.

В 1986 г. , отвечая на вопросы корреспондентов «Юманите», сказал: «…Теперь насчет политзаключенных. У нас их нет. Как нет и преследования граждан за убеждения».[244] Данные слова в СССР были восприняты буквально. Политзаключенных не должно быть в принципе. Репрессии в лагерях усилились, с одной стороны. С другой же, с гг. начинается процесс освобождения политзаключенных. Однако он затянулся, и при этом сопровождался множеством оговорок в виде «подписок». В 1987 г. было прекращено дело распространявшего самиздат, выпускавшего нелегальный сборник «Будущее Литвы», т. к. «в свете происходящих перемен в жизни советского общества, личность перестала быть общественно опасной и применение в отношении его уголовно-правовых мер является нецелесообразным».[245] В конце 1986 г. членами Политбюро ЦК КПСС и президентом АН ССР в ЦК было направлено письмо, в котором сообщалось, что «принятые меры в отношении Сахарова в определенной степени себя оправдали – он вернулся к научной деятельности», поэтому «представляется возможным в настоящее время решить вопрос о возвращении Сахарова в Москву».[246] Освобождение Сахарова было представлено как дар Горбачева: один лишь его телефонный звонок – и человек свободен, признан, почитаем. Политические дивиденды генсека от такого шага были очень значимы как внутри страны, так и в международных масштабах.

5 января 1988 г. Президиум Верховного Совета СССР утвердил Положение об условиях и порядке оказания психиатрической помощи. Кроме того, Президиум Верховного Совета РСФСР дополнил Уголовный Кодекс ст. 126-2, по которой предусматривалась ответственность за помещение в психиатрическую больницу заведомо здорового лица. Однако, кто непосредственно будет подвергаться уголовной ответственности – медицинский работник или другое должностное лицо, определено не было.

Тогда же, в 1988 г. Прокуратура СССР заявила, что судебно-психиатрической экспертизой признан невменяемым, и оснований для его реабилитации не имеется.[247] Лишь в 1991 г. посмертная экспертиза признала: Петр Григоренко психическими заболеваниями не страдал, был вменяем и направлялся на принудительное лечение необоснованно. В 1993 г. Президент РФ подписал Указ о его посмертном восстановлении в звании генерал-майора.[248]

В 1989 г. советские представители, наконец, официально признали использование психиатрии в немедицинских целях. 15 ноября 1989 г. приказом Министерства здравоохранения СССР было запрещено применение в психиатрической практике некоторых лекарственных препаратов без письменного согласия больных или их законных представителей.

В начале 1989 г. в журнале «Огонек» было опубликовано интервью с членом коллегии Прокуратуры СССР . Он заявил, что в СССР на тот момент не было ни одного человека, отбывающего наказание только по ст. 70 или ст. 190-1 УК. Согласно его утверждению, в конце 1988 г. Президиумом Верховного Совета СССР были помилованы все лица, осужденные за «антисоветскую агитацию и пропаганду, распространение заведомо ложных измышлений, порочащих государственный и общественный строй», «нарушение законов об отделении церкви от государства и школы от церкви и посягательство на личность и права граждан под видом исполнения религиозных обрядов». По поводу заключенных по совокупности преступлений, включая ст. 70 УК, его ответ был категоричен: «Но о какой реабилитации или даже помиловании может идти речь, если они же осуждены за измену Родине?».[249] Случаи фабрикации уголовных дел по отношению к диссидентам отрицались.

В то же время, в 1989 г. беспрепятственно отмечался День политзаключенного. В 1990 г. при поддержке Моссовета «Мемориал» установил Соловецкий камень в сквере на Лубянке в память жертв тоталитаризма. Верховным Советом СССР в 1989 г. была осуждена практика насильственного переселения целых народов, репрессирование народов было признано геноцидом. 15 августа 1990 г. был восстановлен в советском гражданстве.[250] Дело в отношении писателя было прекращено за отсутствием состава преступления. Несколько ранее в «Новом мире» началась публикация в сокращенном виде «Архипелага ГУЛАГ». Правда о недавних событиях сильно потрясла общество, а как следствие – не стало Советского Союза и КПСС. В том же году народным депутатом РСФСР был избран Р. Пименов, осужденный в 1970 г. за распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй. Все это свидетельствовало о том, что со стороны властей не было выработано четкой стратегии поведения в отношении диссидентов. Власть сама колебалась.

По мере развития перестроечных процессов в стране менялось и отношение к ним и их лидеру со стороны диссидентов. Едва освободившись из ссылки в 1986 г., восторженно говорил о существенном улучшении жизни в СССР, о свободе: «Похоже, что нашей стране повезло – у нее появился умный руководитель. Мне кажется, что Горбачев (как и Хрущев) – действительно незаурядный человек в том смысле, что он смог перейти грань «запретов», существующих в той среде, в которой протекала большая часть его карьеры».[251] Но уже в 1988 г. становится сдержаннее в оценках: «Горбачев заслуживает нашего доверия… Это выдающийся, искренний и незаурядный политик. Но, конечно, некоторые черты его характера меня беспокоят… Например, его тенденция к антидемократическим компромиссам и его притязания на личную власть»[252]. На одном из заседаний I съезда народных депутатов СССР произошло открытое столкновение Горбачева с Сахаровым, отказавшимся голосовать за генсека при выборах председателя Верховного Совета. В своем последнем выступлении (14 декабря 1989 г.) заявил, что советское руководство ведет страну к катастрофе, разочарование в стране нарастает: «Сейчас мы живем в состоянии глубокого кризиса доверия к партии и к руководству, из которого можно выйти только решительными политическими шагами».[253]

Совершенно противоположна оценка перестройки А. Зиновьева: «В ходе «холодной войны» ставилась прямая задача – национальный раскол, противопоставление, пробуждение национальных чувств и т. д. Это насильственный распад, это расторжение страны победившим противником. …Страну толкнули на путь реформ. Причем, высшие руководители польстились на лавры диссидентов, захотели мировой славы».[254]

Скептическим было отношение к перестройке и Ю. Орлова. Он считал, что перестройка и гласность были призваны спасти от банкротства партию и страну как мировую державу. «Перестройка означала некую неопределенную экономическую реконструкцию, а гласность – официально регулируемую свободу получать и передавать информацию и критиковать бюрократов… Замечательный, отчаянный шаг, но – мина, подложенная под самих себя. Страна была уже подготовлена к этому психологически после четверти века тайных чтений и обсуждений идей Сахарова, Солженицына и диссидентов».[255]

Без особого ликования восприняла перестроечные процессы В. Новодворская: «Перестройка - это когда народу открывают клетку, а он не выходит, это согласие на пожизненную прописку в лагерном бараке из-за боязни воли».[256] О судьбе диссидентства в перестройку она выражалась еще резче: «Перестройка сломила диссидентов... Страницы боевой славы кончились и начинались страницы позора: примирения с режимом, который не пал на колени, не покаялся, не повесился, а просто соизволил помиловать невинных».[257]

Негативно отзывался о перестройке Р. Медведев: «Реформа не была продумана, она делалась людьми с психологией партийных секретарей области – они не слышали, что им говорили. Они не спросили у человека или группы людей, не советовались, а потом вообще начали метаться, желая сохранить, прежде всего, себя».[258]

Безусловно, на первых порах диссиденты в большинстве своем приветствовали перестройку. : «Эти идеи были моим идеалом, начиная с 60-х годов. Рада, что смогу теперь отстаивать свои идеалы без риска».[259] : «Думаю, что происходящие в стране перемены благотворны, но явно недостаточны».[260] : «…По сравнению с прошлым произошла целая революция в средствах информации и общественном сознании».[261] : «Процесс начался благой, объективно необходимый, который, надеюсь, будет в дальнейшем утверждаться».[262]

Ухудшение экономической ситуации в стране, разрыв между провозглашенными целями и реальными результатами, прорыв информационной блокады способствовали формированию широкой демократической оппозиции. Крах социалистической системы, развал СССР, вряд ли, следует считать заслугой диссидентов. Эти разрушительные процессы были обусловлены логикой развития самого режима. И если в ряде республик бывшего СССР – Прибалтика, Грузия, Армения, Азербайджан, Молдавия – диссиденты фактически полностью использовали свой шанс прийти к власти, то в самой России реальной оппозиции руководству стали выходцы из самой КПСС, вовремя понявшие ее обреченность и своевременно перешедшие в стан демократии.

Изначально диссиденты приветствовали «перестройку», однако власть не спешила отказаться от своей позиции в отношении инакомыслящих. Сдвиги происходили в сторону использования оппозиции для укрепления собственного положения в стране. Диссиденты вновь выступали в качестве разменной монеты.[263]

С расширением гласности диссидентство стало терять почву для существования. Их программные лозунги стали официальными. Власть сама встала на путь обличения своих пороков и дозволила это делать и широкой общественности. Всех выступавших в роли оппозиции уже к новому режиму поголовно причисляли в неосталинистам и неокоммунистам.

Прошло уже столько времени, и власть давно сменилась, а идеи соблюдения прав человека по-прежнему актуальны, т. е. находятся в сфере предположительного и желательного, а не фактического. 20-21 января 2001 г. в Москве состоялся Всероссийский чрезвычайный съезд в защиту прав человека, на котором звучали призывы «быть в оппозиции» уже к нынешнему демократическому режиму. Современное российское руководство обвинялось в гегемонизме, попрании прав человека и т. д.

Однако диссиденты внесли свой вклад в разрушение той социально-политической системы, существовавшей в СССР, да и самого Советского Союза. Известный открыто причисляет диссидентов, националистов к «пятой колонне» Запада в СССР, цель которой состояла в «разгроме советского социального строя и, как следствие, распада всех основ жизни России и русского народа».[264] Он пишет, что «у тех людей, которые разрушали советский коммунизм, не было, конечно, научного его понимания. Но для разрушения это и не требовалось, было вполне достаточно идеологических представлений».[265] Получилось так, что сиюминутные интересы диссидентов, как изменение отдельных сторон советского строя, по их заявлениям, заслонили собою далеко идущие последствия, так скажем глубинные, даже неосознаваемые мотивы - крах и гибель всей системы.

Сами диссиденты по-разному оценивали свой опыт и, главное, свои перспективы. замечает по данному поводу: «Увы, потом все разъезжались… в реальные миры, говорящие на чужих языках, в миры, где ты немедленно перестаешь быть пылко говорящим борцом против тоталитаризма и превращаешься в странноватого соседа с незнакомым акцентом».[266] О тех же, кто остался в стране, он заметил, что они «не смогли разобраться в ситуации и повторили опыт недотепы С. Ковалева. Затем началась еще более странная, если не позорная трансформация. Увядающие диссиденты, чтобы взбодриться, нашли себе новых антигероев: российских реформаторов».[267] возмущался нетерпимым характером некоторых течений современного диссидентства: «Теперь уже не теоретик, но хваткий практик диссидентства Андрей Амальрик... принципиально «разбирается» с «так называемым» русским народом - уродливым продуктом Истории...».[268]

расценивал диссидентство как не движение, а целый спектр движений, гонимых религиозных конфессий и художественных школ, литературных направлений, великое множество человеческих судеб и отдельных «диссидентских» поступков. Главное значение диссидентского фактора, согласно его мнению, заключалось в воздействии на общественное мнение западных стран, на либералов и т. д.[269]

Диссиденты не могли прийти к власти в постсоветском обществе. И это вполне закономерно и логически вытекало из их понимания и представления о сущности их движения. называл диссидентов антиреволюционными революционерами: «... Правозащитное движения, с его высокой этикой и преданностью ненасильственным методам, должно предшествовать в нашей стране политической борьбе за власть, с тем, чтобы дать будущим политикам и моральный пример, и пример уважения к международным нормам в области прав человека; в противном случае будет просто еще один поворот кровавого колеса российской истории».[270] По мнению задача правозащитников заключается в борьбе за цивилизованные формы общения между людьми.

Диссиденты не хотели идти во власть, опасаясь «запачкаться». сказала в одном из своих интервью: «...Наша позиция - руки за спину, чтобы случайно что-нибудь у власти не взять. Мы не будем своим скальпом украшать фальшивый советский плюрализм».[271]

С другой стороны и власть не очень жаждала видеть диссидентов в своих рядах. Когда весной 1991 г. В. Буковский впервые приехал в СССР, то его в российских демократических верхах встретили достаточно настороженно. После августа 1991г., приехав вновь, он пожелал встретиться с , его не пустили. Крупнейшего диссидента, явно стремившегося войти в новую демократическую российскую власть, эта сама власть к себе не подпустила. Когда же в Конституции 1993 г. появился пункт о необходимости для кандидата в президенты России иметь стаж непрерывного проживания в стране, то В. Буковский счел это оскорбительным для себя, поскольку он не по своей вине оказался за границей и отказался от российского гражданства.

Споры внутри самого диссидентского движения в СССР моделировали будущие общественные противоречия. «Собственно, в этом и состояла важнейшая социальная функция диссидентской активности - в моделировании и целеполагании. Мир диссидентов - это модель будущего гражданского общества, подобно тому, как самиздат был моделью будущей свободной прессы».[272]

Демократия, права человека, будучи недоступными в советских государствах, превратились в некий идеал, со временем превратившийся в своего рода панацею от всех бед. Казалось, в демократических государствах в принципе отсутствуют проблемы. Грань балансирования между демократией и анархией, вседозволенностью не виделась. Поэтому было неизбежным крушение возникших ранее иллюзий в области прав человека. С одной стороны, некоторые борцы за права человека, обретя власть, стали больше интересоваться самой политической борьбой, нежели правами человека как таковыми. С другой стороны, многие ожидали слишком многого от самой лишь идеи прав человека. Как следствие, - разочарование и опустошенность среди самих диссидентов, потому как лишь со временем появилось понимание, что права человека - это один из принципов функционирования демократического государства, основа которого все же в соблюдении законов.

В целом же, интерес к диссидентам значительно упал. Наблюдается следующая динамика: 1991 г. - «мученики - талантливые - боролись»; 1993 г. – «противленцы - выдающиеся - ненавидели»; 1995 г. - «реалисты — оптимистичные - пророчествуют»; 1997 г. - «перерожденцы - малоприятные - оскорбляют»; 1999 г. - «искусство - талантливые - творят». «Уважительное выслушивание постепенно превращалось в пустую форму и закончилось обыкновенным раздражением и досадой».[273] По мнению автора, данное обстоятельство во многом было предопределено самими диссидентами: в 1991 г. и 1993 г. «ясно звучит ностальгия по тому времени, когда еще было с кем бороться, с одной стороны, а с другой - несколько неврастеничное напоминание прошлых заслуг, акцентирование на прошлых протестных акциях».[274]

На Западе диссидентов перестали воспринимать как единственных правдивых свидетелей загнивания советского режима, а на родине они также оказались малопригодны в условиях перманентного кризиса экономики. весьма категорично высказалась по данному поводу: «Я лично правами человека накушалась досыта. Некогда и мы, и ЦРУ, и США использовали эту идею как таран для уничтожения коммунистического режима и развала СССР. Эта идея отслужила свое...».[275]

Из 400 респондентов, опрошенных в конце 90-х гг., 43,2% не смогли ответить на вопрос «Кто такие диссиденты?».[276] Среди ответов часто звучали: «диссиденты - это уже история»; «люди, уехавшие из страны по политическим мотивам»; «люди, боровшиеся с государственным строем». Из конкретных имен называли Солженицына (79%), Сахарова (34,3%), Ростроповича, Вишневскую, Галича, Бродского (7,5%).[277]

Разочарованность, опустошенность, не востребованность присутствует даже в высказываниях диссидентов о современном им обществе. оценивал положение в России как «национально-государственно-нравственный» тупик. Диссиденты от общей массы отличались именно тем, что вели себя как свободные граждане и открыто выражали свое мнение, в первую очередь. Но сейчас, по его мнению, сила слова исчезает, реакции нет никакой.[278] констатирует, что в классической коммунистической системе человек был более защищен, нежели сейчас, правозащитники же, «боровшиеся с ложью при советской системе и отдавшие за это свою свободу, стали сегодня изгоями общества».[279] Режим обозначал как преступный и бесчеловечный.

Пожалуй, главный итог диссидентского движения состоял в том, что на тот момент они являли собой пример свободомыслия и свобододействия в совершенно несвободной стране. Идеи правового государства, самоценности личности; преобладание общечеловеческих ценностей над классовыми или национальными стали — задолго до перестройки — основой взглядов диссидентов.

Но после крушения того ненавистного диссидентам советского строя, они не сумели заявить о себе как о серьезной политической силе, с которой руководство должно было бы считаться. Крах диссидентства – историческая закономерность. Во всех крупнейших революциях мировой истории идеалисты, из замышлявшие, к ним призывавшие в итоге оказывались на обочине истории или, что много хуже, жертвами той самой революции (якобинский террор во Франции, расправы большевиков с другими революционными партиями, массовые процессы гг. и др.). Диссиденты оказались на обочине. Они не сумели отыскать собственную нишу в постсоветском обществе. Если при советском режиме им была отведена определенная социальная роль «изгоев», то в новых условиях власть смогла «перестроиться» и приспособиться к новым обстоятельствам, а диссиденты так и остались не у дел.