География в современном мире (стр. 4 )

На переходе от региональной дифференциации к локальной расположена узловая ступень геосистемной иерархии, а именно ландшафт, который завершает систему физико-географических регионов и служит «точкой отсчета» для анализа локальных географических закономерностей. Локальные различия обусловлены функционированием и развитием самого ландшафта, т. е. действием внутренних процессов, присущих различным ландшафтам, в особенности таких, как эрозионная и аккумулятивная деятельность текучих вод, работа ветра, жизнедеятельность растений и животных. Эти процессы формируют скульптуру земной поверхности, т. е. создают множество разнообразных мезо-и микроформ рельефа и в конечном счете элементарных участков, или местоположений,– вершин, склонов разной крутизны, формы и экспозиции, подножий, впадин[15] и т. д.

При одних и тех же зональных и азональных условиях, т. е. в одном и том же ландшафте, может создаваться большая пестрота местоположений и происходит перераспределение солнечной радиации, влаги и минеральных веществ по этим местоположениям. В результате каждое местоположение будет характеризоваться своим микроклиматом, тепловым, водным и минеральным режимом. Например, в таежной зоне дневные температуры на северных склонах холмов или долин на несколько градусов ниже, чем на южных (и чем круче склоны, тем больше разница); впадины, как правило, холоднее, чем склоны. Из-за стекания атмосферных осадков по склонам понижения и впадины более увлажнены; ветер сдувает снег с наветренных склонов и переоткладывает его на подветренных. От мощности снега зависит глубина промерзания почвы, а продолжительность залегания снежного покрова влияет на длительность вегетационного периода. Под действием склонового стока на вершинах и крутых склонах обнажаются коренные породы, а у подножий накапливается мелкозем.

Благодаря избирательной способности организмов к условиям среды биоценозы дифференцируются по местоположениям. На теплых склонах появляются сообщества, свойственные более южной ландшафтной зоне, а у сообществ одного типа на теплых и хорошо увлажненных местоположениях весь годовой цикл вегетации проходит в более короткие сроки и продуктивность выше. Особенно большие локальные контрасты биоты связаны с перераспределением влаги в ландшафте по местоположениям.

В конечном счете в результате взаимодействия биоценоза с абиотическими компонентами конкретного местоположения формируется элементарная геосистема – фация, которая рассматривается как последняя (предельная) ступень физико-географического деления территории.

В пределах каждого ландшафта локальные геосистемы создают специфические территориальные сочетания, или морфологию ландшафта. В плане морфология ландшафта имеет вид характерного мозаичного рисунка, например в форме чередующихся полос грядовых и ложбинных комплексов, или дендритовидно-го узора, создаваемого овражно-балочным расчленением, или множества мелких либо крупных округлых пятен, соответствующих мерзлотно-просадочным, карстовым и другим образованиям, и т. д. В профиле же морфология ландшафта характеризуется сопряженными рядами фаций, связанными сквозными вещественно-энергетическими потоками, миграцией вещества от водораздельных местоположений к подножиям, впадинам, долинам.

Таким образом, ландшафт следует определить как генетически единую геосистему, однородную (неделимую) по зональным и азональным признакам и заключающую в себе специфический набор сопряженных локальных геосистем. Следовательно, однородность ландшафта можно толковать двояко: с региональной точки зрения – как одинаковость зонального и азонального «фона» и с морфологической – как однородное сочетание локальных геосистем.

У морфологических подразделений ландшафта существует своя иерархия. Наряду с элементарными единицами – фациями – различается ряд промежуточных морфологических ступеней, важнейшая из которых – урочище. Урочищем называется первичная группировка фаций, объединяемых общей направленностью физико-географических процессов и приуроченных к одной мезоформе рельефа на однородном субстрате. Наиболее отчетливо урочища выражены в условиях расчлененного рельефа с чередованием холмов и котловин, гряд и ложбин, оврагов и межовражных (плакорных) участков и т. п.

Рассмотрим несколько конкретных примеров, используя схему ландшафтной структуры Северо-Западной южнотаежной подпровинции (рис. 7)[16].

Рис. 7. Физико-географическое районирование Северо-Западной южнотаежной подпровинции

На этой схеме под № 16 обозначен один из наиболее типичных ландшафтов этой подпровинции – Лужско-Оредежский. Это низменная (преобладающие высоты – 60–70 м над уровнем моря) слабодренированная равнина на среднедевонских красноцветных песчаниках и песках, перекрытых слоем верхнечетвертичной бескарбонатной морены. Морфологическое строение этого ландшафта определяется степенью удаленности от речных долин, играющих дренирующую роль. Урочища приречных склонов хорошо дренированы и заняты типичными южнотаежными ельниками (с кислицей и дубравными травами) на среднеподзолистых почвах. По мере удаления от речных долин уровень грунтовых вод повышается и появляются ельники-черничники на сильноподзолистых глееватых почвах. Далее в глубь водоразделов они сменяются плоскими междуречными урочищами с заболоченными ельниками и сосняками на торфянисто - и торфяно-подзолисто-глеевых почвах. Наконец, внутренние части междуречий характеризуются постоянным застойным увлажнением и заняты огромными системами верховых болот.

На севере к описанному ландшафту примыкает Ижорский ландшафт (№ 16 на рис. 7) – приподнятое в среднем до 140– 150 м карстовое плато на ордовикских известняках, почти лишенное поверхностных водотоков. Более северное положение в сочетании с влиянием высоты определяет пониженную тепло-обеспеченность. Если в Лужско-Оредежском ландшафте средняя июльская температура составляет 16,7°С, то в Ижорском лишь 16,3°С; сумма активных температур соответственно уменьшается с 16,72°С до 15,85 °С, сокращается безморозный период и т. д. Но ухудшение климатических условий компенсируется богатством дерново-карбонатных почв, на которых до освоения произрастали хвойно-широколиственные леса. Морфология Ижорского ландшафта сравнительно простая: доминируют волнистые плакорные урочища, ныне в основном освоенные. Среди них разбросаны карстовые воронки и провалы, изредка встречаются моренные холмы, небольшие болота.

На юге Лужско-Оредежский ландшафт переходит в Верхне-лужский (№ 20). Внешне они сходны: такая же низменная слабо-дренированная моренная равнина, однако фундамент здесь сложен верхнедевонскими известняками, доломитами, мергелями. Благодаря этому почвообразующая порода обогащена кальцием и на ней формируются слабоподзолистые или дерново-карбонатные почвы. В климате сказывается постепенный зональный переход к подтайге; средняя температура июля 17,1°С, сумма активных температур достигает 1800°С. Совместное влияние зональных и азональных факторов проявляется в обогащении южнотаежных ельников кленом, липой, дубом и другими широколиственными породами. Но из-за слабого дренажа преобладают урочища с сырыми елово-мелко-лиственными лесами на темноцветных дерново-глеевых почвах, переходящие в болота.

Все типичные свойства геосистем – их структура, функционирование, динамика, эволюция – наиболее полно раскрываются именно при изучении ландшафта. Познание механизма вертикальных и горизонтальных вещественно-энергетических потоков невозможно в рамках локальных геосистем, для этого надо принять в качестве объекта исследования весь их сопряженный ряд, а это возможно лишь при охвате всего ландшафта как целостной системы[17].

Значение ландшафта как основной географической единицы не только определяется теоретическими соображениями, но имеет и глубокий практический смысл. Каждый ландшафт – это своего рода эталон местной географической среды со специфическим сочетанием условий жизни людей и производственно-ресурсным потенциалом. Различия в природе отдельных ландшафтов отчетливо проявляются в их хозяйственной освоенности. Так, если обратиться к трем выше рассмотренным примерам, то окажется, что Ижорский ландшафт выделяется наибольшей долей обрабатываемых площадей – в нем распахано до 30% территории, тогда как в Верхнелужском – лишь 17%, а в Лужско-Оре-дежском – всего лишь 6%. Ландшафт служит основным объектом комплексной оценки с целью выяснения его пригодности для того или иного хозяйственного использования (этот вопрос специально рассматривается в главе V).

Каждый ландшафт индивидуален, или, по выражению , неповторим. Но это не значит, что в природе нельзя найти похожие ландшафты. Принципиальное качественное сходство тех или иных ландшафтов по происхождению, структуре, морфологии дает основания классифицировать их, т. е. объединять в виды, классы, типы. Так, все конкретные ландшафты Северо-Западной южнотаежной подпровинции объединены в 10 видов. На рисунке 7 в условных обозначениях указаны только наиболее характерные, точнее – определяющие признаки каждого вида, но к ним можно было бы добавить и множество других общих признаков, в частности по различным компонентам и набору урочищ и фаций. Классификация ландшафтов имеет большое научное и практическое значение. Сходные (однотипные или одновидовые) ландшафты обладают близкими условиями жизни и хозяйственной деятельности людей, аналогичным ресурсным потенциалом и требуют однотипных мероприятий по охране, мелиорации и рациональному использованию.

Глава III.

ЧЕЛОВЕК И ПРИРОДА: ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ

Проблема «человек и природа» – вечная проблема науки и философии. Вопросы взаимоотношения человека и природной среды имеют близкое отношение к географии, можно сказать, что они традиционны для нее. Как мы видели, высказывался даже взгляд о том, что география – это наука о взаимодействии природы и человека. Однако география охватывает далеко не все проблемы взаимодействия природы и человеческого общества и не может претендовать на монополию в их разработке. Тем не менее ей принадлежит здесь очень важная роль, хотя сущность этой роли требует уточнения. Необходимо четко определить круг задач географической науки в области изучения вопросов взаимодействия природы и общества. Иначе говоря, нужно ясно представлять себе, в чем же состоят географические аспекты этой всеобъемлющей научно-философской проблемы.

Чтобы ответить на этот вопрос, полезно предварительно хотя бы очень кратко рассмотреть, как развивались научные подходы к проблеме «человек и природа» и как изменялось отношение к ней географии.

Первые концепции, относящиеся к взаимоотношению человека и природной среды, восходят к античной эпохе – по крайней мере к V в. до н. э. Начиная с того времени в течение многих веков доминировал явно односторонний подход к проблеме: ученых, философов и политиков занимал вопрос о том, как природная среда влияет на жизнь людей, их культуру, государственное устройство, историю. Этот односторонний акцент вполне объясним низким уровнем развития производительных сил, когда человек находился в очевидной зависимости от стихийных сил природы, а его «ответное» воздействие на природу еще не было сколько-нибудь ощутимым и не внушало никакого беспокойства.

Основатель медицины Гиппократ (460–377 гг. до н. э.) считал, что тело и дух людей определяются климатом. Он делил обитаемую сушу на три полосы – холодную северную, умеренную среднюю и жаркую южную. По мнению Гиппократа, жителям этих трех полос свойственны разные физические и психические особенности. Жившие в ту же эпоху историки Фукидид и Ксенофонт объясняли могущество Афин природными условиями и географическим положением. А несколько позднее выдающийся мыслитель древности Аристотель (384–322 гг. до н. э.) утверждал, что жители холодных стран храбры, но лишены выдумки и технической изобретательности и потому якобы нуждаются в политическом руководстве; южные (азиатские) народы, напротив, глубокомысленны и изобретательны, но неэнергичны, вследствие чего подчинение и рабство являются их «естественным состоянием». Эллины же, живущие в самых благоприятных природных условиях, разумеется, сочетают в себе лучшие качества тех и других и самой природой предназначены властвовать над всеми.

Так было положено начало географическому детерминизму – учению об определяющем влиянии географической (природной) среды на судьбы человечества. И уже в рабовладельческую эпоху это учение использовалось в политических целях – для обоснования права на господство одного народа над другими. Таким образом, географический детерминизм с самого начала оказался не столько научной теорией, сколько политической доктриной. Надо заметить, что тогда этими вопросами интересовались преимущественно не географы, а историки и политики. Притом античные географы, и среди них Геродот в V в. до н. э., Страбон в I в. н. э., пытаясь объяснить природными условиями конкретные явления из жизни народов, особенности их быта, хозяйства, не делали из этого крайних политических выводов.

Спустя много столетий, когда на политическую арену стал выходить класс буржуазии, произошло возрождение географического детерминизма. В своей борьбе против феодализма идеологи нового общественного устройства отвергли свободную волю и божественное провидение и попытались найти естественные причины общественных явлений. Опора была найдена в воззрениях античных ученых. Одним из первых к ним обратился французский юрист и политик Жан Бодэн (XVI в.). В первой половине XVIII в. его идеи заимствовал и развил выдающийся просветитель Шарль Луи Монтескье. Хотя он и признавал, что общественные законы во многом зависят от тех способов, какими различные народы добывают себе средства к жизни, но утверждал, что «власть климата сильнее всех властей». И все же в то время идеи этих ученых имели определенное прогрессивное значение, поскольку выражали стремление отойти от средневековых религиозных догм и найти материалистическое объяснение истории общества. Заметим, что ни Бодэн, ни Монтескье, ни многие другие их современники – сторонники географического детерминизма не были географами. Географы того времени проявляли значительно меньше интереса к влиянию природы на судьбы народов, чем историки, политики и философы.

Начало усиленного проникновения географического детерминизма в географию связано с работами Карла Риттера (первая половина XIX в.). Напомним, что Риттер стремился сделать географию антропоцентрической наукой, вспомогательной для истории. В каждой части суши он видел особое предназначение для судеб человечества, причем Европа у него оказывалась наиболее «совершенной», чтобы служить «воспитательным домом» для всего человечества. Конечную свою цель Риттер видел в том, чтобы открыть в лике Земли его «высшее предназначение» и замысел Творца. Таким образом, в его взглядах своеобразно соединились географический детерминизм и божественное провидение.

Риттера вначале нашли отклик главным образом у истоков (дань географическому детерминизму в той или иной мере отдали и некоторые русские историки, среди них , , ). Сами географы рассматривали географию как преимущественно науку естественную, а многие из них сурово критиковали представления Риттера. Но ближе к концу прошлого столетия, когда в географии резко усилились антропоцентрические тенденции, географы, особенно в Германии, стали чаще обращаться к Риттеру и провозглашать своей задачей выяснение влияния географических условий на материальную культуру и политику. Особенно много последователей было у Фридриха Ратцеля, которому принадлежит, в частности, идея о государстве как организме, стремящемся к расширению своего жизненного пространства. Эта идея впоследствии легла в основу геополитики и в крайней ее форме была использована немецким фашизмом для обоснования территориальной экспансии.

Ратцеля Эллен Черчилл Семпл пропагандировала идеи Ф. Ратцеля в США, где учение о «географическом контроле» над судьбами человечества получило название инвайрон-ментализма (от английского environment – среда, окружение). Наиболее известное произведение «Влияние географической среды» (1911) начинается словами: «Человек есть продукт земной поверхности». Особенно широкую известность получили труды Элсуорта Хантингтона. По его представлениям, во все эпохи развитие цивилизации определялось климатом; от климата зависят религии, пульсации культур, колебания в производстве железа или курсе акций и даже способность народов к сопротивлению против тирании.

В советской географической литературе можно встретить упрощенное толкование всей географии Запада как якобы стоящей на позициях географического детерминизма или инвайронментализма. В действительности это не так. Уже в 20-е годы нашего столетия некоторые американские и немецкие географы выступили с критикой инвайронментализма, а после второй мировой войны на Западе критиковать инвайронментализм стало своего рода признаком хорошего тона. Но это привело к тому, что в США и некоторых других странах географы ударились в другую крайность, которую можно назвать географическим нигилизмом. В 50–60-е годы в западной географии появились течения, противопоставившие географическому детерминизму «культурный детерминизм», «социальный детерминизм» и т. п., а влиянию природной среды – свободную волю человека. Известный американский географ Престон Джеймс писал, что в системе «человек – страна» определяющим фактором является культура, или традиционный образ жизни обитателей. В высказываниях ряда других авторов более ясно проявляется идеалистическое толкование общественно-исторического процесса, полностью отрицаются как природные, так и экономические факторы, история общества рассматривается как цепь случайностей и проявлений «свободной воли».

Подобные тенденции в сущности ведут к разрушению географии. Во-первых, присущий индетерминистам отказ от изучения причинных связей и отрицание возможности установить какие-либо географические закономерности толкают географию на старый путь хорологизма и описателыцины. Во-вторых, отрицание какой бы то ни было роли природной среды в жизни и истории общества ведет к отрыву географии от изучения природы. Один английский географ 60-х годов договорился до того, что отказ от инвайронментализма будто бы уже не делает необходимым включать природные компоненты в региональные исследования. Другой утверждал, что понятие «географический фактор» вообще стало излишним. Так, освобождаясь от географического детерминизма, англо-американская география заодно освобождалась и от физической географии и превращалась в «чистую» географию человека, или «культурную географию».

Надо заметить, что между двумя крайними направлениями появились как бы промежуточные, или компромиссные, концепции – «умеренный детерминизм», «поссибилизм», «пробабилизм», сторонники которых пытались найти некую «сбалансированную» точку зрения на проблему взаимоотношения природы и человека. Поссибилизм (от possible – возможный, возможно), возникший во Франции в 20-е годы, исходил из того, что природа предоставляет человеку множество возможностей, среди которых человек свободен выбирать. Главное для поссибилиста – свобода выбора. Поссибилисты подверглись критике как «слева» – со стороны инвайронменталистов, так и «справа» – со стороны крайних индетерминистов. Первые упрекали их за недооценку роли природной среды и признание ничем не ограниченной «свободной воли», а вторые – даже за малейшие уступки географическому детерминизму.

Особенно серьезно критиковали поссибилистов так называемые умеренные детерминисты. Видный британский географ Гриффит Тэйлор (1890–1963), известный своими работами по Австралии, резонно заметил: «Какая польза от разговоров о пос-сибилизме применительно к такому району, как аридный центр Австралии?» Поссибилисты говорят о возможности превращения пустынь в сады, но с помощью ирригации можно превратить в сады лишь 1/500 часть территории австралийских пустынь. По выражению другого знатока Австралии Оскара Спейта, поссибилизм – очень чахлое растение в австралийских бушах. Желая проиллюстрировать идею о безграничных возможностях свободной воли, один из сторонников поссибилизма заявил, что если судьба народов будет зависеть от выращивания бананов на полюсе, то они будут выращены, чего бы это ни стоило. В ответ на это Г. Тэйлор не преминул заметить, что именно подобные акции детерминисты стремятся предотвратить. По словам О. Спейта, поссибилисты преуменьшают роль географического фактора до такой степени, что география превращается у них в социологию, пересыпанную географическими названиями.

Суждения умеренных детерминистов во многом верны. Г. Тэйлор справедливо доказывал, что задача географии – изучение природной среды и ее влияния на человека, но вовсе не всех проблем, связанных с человеком. Нельзя не согласиться со словами другого умеренного детерминиста , относящимися еще к 1951 г.: «Географы не утверждают, что географическая среда есть единственный или наиболее важный фактор, определяющий человеческую деятельность, они просто констатируют, что их специфическая задача состоит в том, чтобы изучать эту группу факторов, а не другую».

Советские географы приложили немало усилий для того, чтобы доказать порочность географического детерминизма, но это, так же как и на Западе, нередко приводило к крайностям, к «географическому нигилизму», к недооценке значения природных географических факторов как в географических разработках ученых, так и в практике хозяйственного строительства, освоения новых территорий, в краткосрочных и долгосрочных планах социально-экономического развития. Но все же, несмотря на общепринятую философскую концепцию отрицания определяющего значения географической среды в развитии общества, многие географы в своих конкретных региональных исследованиях дали примеры, подтверждающие важную роль географических факторов в жизни людей и развитии народного хозяйства.

Сейчас же вряд ли найдется серьезный ученый, который взялся бы отстаивать основные принципы инвайронментализма первой половины XX в. Интересы географов сместились с выяснения «географического контроля» над судьбами человечества и ходом его истории на более конкретные вопросы всестороннего учета географической среды, ее оценки в целях рационального использования. Об этом хорошо сказал известный английский географ Дадли Стэмп (1898–1966) еще в 1960 г. Осуждая географов-«экстремистов» недавнего прошлого, он подчеркивал, что в современном мире, с его растущим населением и ограниченными земельными ресурсами, природные факторы более важны, чем когда-либо в прошлом. Человек не эмансипировался от их влияния. Правда, он может все лучше и лучше узнать, как их контролировать, но избежать их влияния невозможно.

До тех пор пока географические детерминисты не претендуют на универсальное истолкование истории общества и лишь требуют, чтобы наши действия согласовывались, по выражению Г. Тэйлора, с планом природы, они, безусловно, правы. Верность такого требования доказана жизненным опытом всего человечества, особенно в последние десятилетия, когда плоды бесконтрольного хозяйничания в природной среде дали себя знать в наших экономических просчетах, истощении природных ресурсов и ухудшении среды обитания людей.

Пока одни ученые ломали копья в спорах о влиянии географической среды на судьбы человечества, другие стали обращать внимание на вторую сторону системы «человек – природа», а именно на те изменения, которые человек своей деятельностью вносит в природную среду. Пищу для раздумий на эту тему мог бы дать уже опыт древнейших культурных народов Египта, Двуречья, Индии, Китая, создавших мощные ирригационные системы. Однако убежденность в силе человеческого разума, в способности человека «покорить природу» появилась значительно позднее и связана с последствиями Великих географических открытий, успехами естествознания и первыми победами молодого капитализма. В 1693 г. английский ученый Джон Рей допускал, что Ла-Манш мог быть вырыт людьми. С ним соглашался выдающийся французский естествоиспытатель и просветитель Жорж Луи Леклерк де Бюффон (1707–1788). Он разделил историю Земли на семь периодов, последний из которых, по его мнению, характеризуется выходом на арену человека как силы, соперничающей с силами природы.

Однако уже в начале XIX в. в суждениях о воздействии человека на природу появляется новый аспект: наиболее дальновидные ученые начинают опасаться, что вмешательство человека в естественный ход природных процессов чревато большими опасностями. Предшественник Дарвина Жан Батист Ламарк (1744–1829) писал в 1820 г., что «назначение человека как бы заключается в том, чтобы уничтожить свой род, предварительно сделав земной шар непригодным для обитания»[18].

Первый серьезный научный анализ изменений, произведенных человеком в физико-географических условиях Земли, дал американский географ Джордж Перкинс Марш (1801 –1882) в 1864 г. Он подробно рассмотрел географические следствия изменений, произведенных человеком в растительном и животном мире, истребления лесов, преобразования гидрографической сети (устройство плотин, осушение болот и озер), осушения и орошения почв, закрепления песков. Дж. П. Марш пытался предвидеть возможные последствия таких мероприятий, как переброска вод Дона в Каспийское море или Волги – в Азовское, осушения залива Зёйдер-зе (Эйсельмер) в Нидерландах. Он убедительно доказал, что недооценка взаимных связей в природе, т. е. нарушение сложившегося в ней равновесия, ведет к непредвиденным и преимущественно вредным результатам, которые составляют косвенные последствия действий, предпринятых с целью получить непосредственную выгоду. По словам Марша, природа мстит человеку за непродуманные действия, за нарушение ее естественного равновесия2. Марш подчеркивал, что воздействие человека на природу следует рассматривать как проблему физико-географическую. К сожалению, современники не оценили его книгу должным образом, и в Америке ее вспомнили спустя почти 100 лет, когда мир уже встал перед угрозой экологического кризиса.

В 1868–1869 гг. попытку описать воздействие человека на природу предпринял французский географ Элизе Реклю. В 1912 г. представительница английской антропогеографии Мэрион Ньюбигин посвятила специальную книгу теме покорения природы человеком. К этой же теме в начале XX в. стали обращаться геологи ( в России, Эрнст Фишер в Германии). Однако до глубокого теоретического анализа сущности преобразований, производимых человеком в природном комплексе, дело не дошло.

В конце XIX – начале XX в. наиболее плодотворные исследования по рассматриваемой нами проблеме принадлежали российским географам. Их особенность – конструктивный подход к проблеме, т. е. внимание к ее практическим, или прикладным, аспектам. В это время в сущности закладывались научные основы рационального природопользования. Многочисленные труды в этом направлении, относящиеся к 1890-м и 1900-м годам, принадлежат (1842–1916). Его интересовали самые разные аспекты «земельных улучшений» путем различного использования сил самой природы и взаимной зависимости ее компонентов. Особое значение он придавал растительному покрову и воде как «рычагам» регулирования процессов в природном комплексе. В искусственном лесоразведении он видел основной способ борьбы с оврагами, развеванием песков, селями, лавинами, наводнениями, а отчасти даже средство для улучшения климата. Регулирование водного режима с помощью орошения пустынь и степей, осушения болот, создания искусственных водохранилищ, снегозадержания также, согласно Воейкову, служит важным средством управления природными процессами и повышения продуктивности сельского хозяйства, а также улучшения транспортных условий, получения энергии и т. д. Он настойчиво пропагандировал идею использования бесполезно испаряющейся воды для выполнения полезной работы, т. е. создания органического вещества. Воейкова постоянно занимали проблемы орошения среднеазиатских пустынь, освоения Черноморского побережья Кавказа, Севера, Припятского Полесья.

Географические принципы рационального использования и улучшения природной среды в конце прошлого столетия разрабатывал и осуществлял на практике . Ему принадлежит комплексная программа улучшения природы степной зоны – житницы России, которая к тому времени подверглась сильному негативному антропогенному воздействию, губительному влиянию засух, оврагообразованию, истощению почв. Докучаев подчеркивал, что все естественные факторы сельского хозяйства – климат, вода, почва, материнская порода, растительный и животный мир – до такой степени тесно связаны между собой, что при использовании их необходимо «чтить» и «штудировать» всю единую, цельную и нераздельную природу, а не отрывочные ее части. В 1898–1899 гг. он наметил принципы ведения сельского хозяйства и пути мелиорации по природным зонам, которые выделил в соответствии с установленным им географическим законом зональности.

Идеи продолжали развивать его ученики и последователи. (1867–1920) разрабатывал научные принципы лесоводства, опираясь на докучаевские идеи о всеобщей связи природных факторов, на его же учение о зонах и на учение о ландшафте. (1865– 1940) положил комплексный ландшафтно-географический подход в основу теории и практики степного лесоразведения. называл лесоводство географическим промыслом и доказывал, что лесоводов и мелиораторов надо готовить на географическом факультете университета, на специальном отделении прикладной географии.

После первой мировой войны отдельные зарубежные географы (например, К- Зауэр, О. Бейкер в США) стали обращать внимание на прогрессирующее отрицательное воздействие производства на природу и ставили вопрос о необходимости всестороннего учета физико-географических условий при использовании земель. Но подавляющее большинство географов не было подготовлено к исследованиям в этом направлении или не проявляло к ним интереса. Даже после второй мировой войны, когда все сильнее стали ощущаться отрицательные результаты стихийного хозяйственного воздействия на природную среду обитания человека, другие специалисты раньше оценили серьезность проблемы, чем географы. Когда в 1955 г. в Принстоне (США) был организован международный симпозиум «Роль человека в преобразовании лика Земли», почти все его участники оказались не географами.

В СССР уже в 20–30-е годы и показали глобальную роль человека как геологического и геохимического фактора. Однако долгое время вопросам воздействия человека на ландшафты не уделялось должного внимания. Лозунги «покорения» и «преобразования» природы, призывы «не ждать милостей» от нее мало способствовали серьезному научному исследованию негативных последствий нашего вмешательства в природные процессы.

Положение стало резко меняться в 60-е годы, когда во всем мире была осознана оборотная сторона научно-технической революции – реальная угроза ресурсного и экологического кризисов вследствие истощения природных ресурсов и одновременного ухудшения качества среды обитания человечества. Стали появляться фундаментальные труды по различным аспектам проблемы «человек и природа» и начались поиски путей рационального природопользования.

Таким образом, прослеживая историю учений о взаимоотношениях человека и природы, мы замечаем, как по мере развития общества, прогресса науки и техники интересы ученых и философов постепенно смещались с выяснения влияний природы (пока не измененной человеком) на людей к изучению воздействия человека на природу. А в современную эпоху научно-технической революции, когда «давление» производства на природную среду небывало возросло, встал вопрос об обратном воздействии на человека уже измененной им природы. Существенная новизна в подходе ко всей проблеме состоит в том, что наука теперь не может оставаться на уровне чистого академизма: от нее требуются практические выводы, т. е. она должна указать путь к оптимизации взаимоотношений между человечеством и его природной средой.

В середине XX в. мир вступил в эпоху научно-технической революции (НТР). Невиданные доселе достижения науки и техники привели к принципиальным изменениям в объеме и структуре общественного производства. К особенно ярким приметам НТР относится появление кибернетики и электронных вычислительных машин, выход человека в Космос, овладение атомной энергией. НТР сопровождалась небывалым ростом населения Земли, получившим наименование «демографического взрыва». Если за все первое тысячелетие нашей эры население Земли увеличилось лишь в два раза, то теперь нужно менее 40 лет, чтобы оно удвоилось. К началу НТР на Земле проживало менее 2,5 млрд. человек, а сейчас – уже около 6 млрд. Однако при всей внушительности этих цифр темпы роста мирового производства оказываются еще более внушительными. Современная индустрия удваивает свои мощности каждые 12–14 лет, использование минеральных ресурсов и воды ежегодно возрастает на 5%, а производство энергии – на 8%. При этом важно учитывать коренные перемены в структуре производства. Одна из характерных тенденций – стремительный рост производства синтетических продуктов, которые вытесняют натуральные материалы во всех отраслях нашей жизни. К 1975 г. производство синтетических смол и пластмасс выросло по сравнению с 1950 г. в 27 раз, а по сравнению с 1913 г.– почти в 900 раз. В 1975 г. было произведено азотных удобрений в 10 раз больше, чем в 1950 г., и в 52 раза больше, чем в 1913 г. Если в производстве черных металлов наблюдается относительно скромный прирост, то в цветной металлургии – иная картина. Выплавка алюминия, например, возросла почти в 10 раз за четверть века. Еще одна важная особенность – изменение энергетического баланса. В течение всей первой половины XX в. главным энергоносителем был каменный уголь, теперь на первый план вышли нефть и газ и все более растет доля атомной энергетики, а в недалекой перспективе – овладение энергией ядерного синтеза.