Фельдмаршал Барклай и генерал Багратион (стр. 10 )

Оба, и Багратион, и Барклай, получили шпаги от уважаемых лиц, в каком-то смысле – учителей. Оба со своими подарками не расставались до конца дней. Да вот только учителя были разные…

Об обоих, о Багратионе и о Барклае, можно сказать с одинаковой легкостью, что для них военная служба являлась делом жизни. Оба редко шли в середине армии – их стандартное нахождение – авангард при наступлении, арьергард при отступлении – самые опасные места.

Четкая разница между ними уже видна при первом же их совместном решении одной проблемы – перехода через Ботнический залив. Конечно, Багратиону повезло, и он доказал, что можно было и не погибнуть, и, конечно, бывают моменты, когда на духе, на задоре, на хорошем настроении можно сделать чудеса, но ведь не всегда же можно, и героические поступки не всегда получаются. Так что лучше использовать подвиги на духе, когда для этого есть реальная жизненная необходимость, а не пытаться идти так все время. Однако в разных книгах эти события рассказаны по - разному. У Грибанова ничего не сказано о том, что именно Барклай предложил этот план, а у Балязина ничего не говорится по поводу того, что Барклай не хотел идти. Вообще, у Грибанова настаивается на том, что вся честь и слава перехода через Ботнический залив принадлежит Багратиону, а других там будто бы и не было, хотя у Балязина переходила вся армия, в том числе и Барклай.

Между прочим, оба командовали егерскими полками, начав в различных карабинерских полках, и оба были назначены на это командование Павлом. Но полк Барклая находился дальше от столицы, поэтому он мог уделять основное время военной подготовке, боевой, а не строевой. Оба они получили одинаковые милости от Павла за хорошую подготовку полка, хотя оба занимались отнюдь не парадами. И оба были одновременно командирами и шефами своих полков какое-то время, хотя обычно эти должности разделялись.

Карьера Барклая была разнообразнее, чем у Багратиона, он побывал и в пехоте, и в кавалерии, служил и строевым командиром, адъютантом и офицером штаба, тогда же, как Багратион был только строевым командиром, да и не верится мне, чтоб он мог быть штабным офицером или адъютантом. Барклаю приходилось участвовать и в подавлении восстаний в Польше, которые, видимо, он воспринимал, как и любые другие сражения и даже получил орден.

Странным кажется то, что в 1807 году Барклай был в числе тех немногих, кто стоял за продолжение войны с Наполеоном, в то время как Багратион высказывался за мир. Видимо, Михаил Богданович понимал, что мир долговечным не будет, как, в общем-то, и случилось. Однако в 1807 году был подписан Тильзитский мирный договор. Но, несмотря на это, русское общество жило предчувствием схватки с Наполеоном. Денис Давыдов о том времени писал: "1812 год уже стоял среди нас, русских, как поднятый штык". (Балязин, стр. 97).

Оба в один день стали генералами от инфантерии за одно и то же дело, хотя проявили себя по-разному. Вот так выглядел отрывок из императорского рескрипта: "Генерал лейтенанты князь Багратион и Барклай де Толли за оказанные отличие во всю нынешнюю кампанию производятся в генерал от инфантерии" (Багратион, стр. 48).

Между прочим, оба в равной мере заботились о благоденствии своих солдат и поддерживали хорошую дисциплину среди них. Оба изо всех сил старались удержать солдат от разграбления территорий, по которым они проходили и тому подобных действий.

Вообще, итог Багратиону тех лет хорошо подводит цитата из записок Ермолова: "Мы все, служившие под командой князя Багратиона, проводили любимого начальника с изъявлениями искренней приверженности. Кроме совершенной доверенности к дарованиям его и опытности, мы чувствовали разность обхождения его и прочих генералов. Конечно, никто не напоминал им менее о том, что он начальник, и никто не умел лучше заставить не помнить о том подчиненных. Солдатами он был любим чрезвычайно" (Грибанов, стр. 128).

При отступлении к Смоленску Багратион, казалось бы, доказал Барклаю, что можно одерживать хотя бы локальные и временные победы над французами, чем безусловно способствовал поднятию духа в войсках, но эти победы были одержаны слишком дорогой ценой, и может быть тихое отступление Барклая было лучше, чем кровопролитные локальные победы Багратиона? Но, безусловно, о чем фельдмаршал забыл, так это о духе солдат, и они унывали от отступления, не понимания всей тактики маневра Барклая по заманиванию французов вглубь страны и их ослаблению. Самое печальное, что злость против Барклая понятна и легко объяснима. Эта война, война Двенадцатого Года, была чем-то особым, если говорить языком официальным, победа в ней была единственной возможностью сохранить политическую и экономическую независимость, а для русского народа – попросту остаться свободным, русским на русской территории.

Замысла Барклая не понял и сам Наполеон, сказав о нем: "Я не знаю Барклая-де-Толли, но, судя по началу кампании, я должен полагать, что у него небольшое военное дарование … Я уже в Вильне. Я без боя овладел целой областью. Даже из уважения к вашему государю вы должны были ее защищать" (Балязин, стр. 149). Наполеон ошибся, и за свою ошибку потом платил. Наполеон ошибался не так уж и мало. Он слишком расслабился после Аустерлица, Фридланда и Тильзитского мира. Только он забыл, что для русских это были войны не на своей территории. А это многое меняет. Но он был прав в том, когда сказал, что "Армфельд предлагает, Беннигсен рассматривает, Барклай-де-Толли обсуждает, а Фуль сопротивляется, а все вместе ничего не делают и теряют время" (Балязин, стр. 150). Однако в этом вины министра не было. И сам Барклай работал, сколько мог. О первых неделях войны Левенштерн писал "Я работал день и ночь, чтобы оправдать доверие Барклая и вполне заслужить его … Да и мог ли я поступать иначе? Этот неутомимый деятельный человек так же никогда не отдыхал, работая постоянно, даже ночью. "(Балязин, стр. 153). Вот еще факт, роднящий Багратиона и Барклая – оба они, когда нужно, не отдыхали, а работали и день, и ночь.

Кстати, даже если Наполеон маневра и не понял, то разозлил он его прилично – см. выше.

А, между прочим, был человек, который не только оценил, но и угадал политику ведения войны и ее исход – старый русский посол в Лондоне, граф Воронцов: "Я боюсь только дипломатических и политических событий, потому что военных событий я нисколько не боюсь. Даже если начало операций было бы для нас неблагоприятным, то мы все можем выиграть, упорствуя в оборонительной войне и продолжая войну отступая. Если враг будет нас преследовать, он погиб, ибо чем больше он будет удаляться от своих продовольственных магазинов и складов оружия, и чем больше он будет внедряться в страну без проходимых дорог, без припасов, которые можно будет у него отнять, окружая его армией казаков, тем больше он будет доведен до самого жалкого положения, и он кончит тем, что будет истреблен нашей зимой, которая всегда была нашей верной союзницей" (Тарле, стр. 42). Так и произошло, с поправкой на Бородино и иные события, в которых полегла куча народа. Но графу Воронцову, сидя в Лондоне, хорошо было рассуждать, а бывшим в России становилось все труднее глядеть на вещи логично и беспристрастно.

Но, кстати, есть еще и такое мнение, что у Барклая вовсе не было поначалу политики отступления и заманивания, он просто действовал по ситуации и в данный момент ничего другого не видел – не лезть же на армию, в несколько раз большую себя, зная, что в случае проигрыша в сражении и России армии не будет. Именно это утверждал сам будущий фельдмаршал, но что же было ему еще говорить в такой ситуации, в какой он находился?

Так что когда армии соединились, то начальник штаба Первой Армии Ермолов (чье назначение, кстати, прошло мимо главнокомандующего) писал: "Радость обеих армий была единственными между ними сходством. Первая армия, утомленная отступлением, начала роптать и допустила беспорядки, признаки упадка дисциплины. Вторая армия явилась совсем в ином духе. Звуки неумолкающей музыки, шум неперестающих песен оживляли бодрость воинов" (Грибанов, стр. 185). И хотя, конечно, Ермолов не любил Барклая (взаимно), а любил Багратиона, вес равно, наверное, таки было. Но тот же самый Ермолов, спустя годы, напишет: "Барклай-де-Толли, неловкий у двора, не расположил к себе людей близких государю, холодностью обращения не снискал ни приязни равных, ни приверженности подчиненных … Ума образованного, положительного, терпелив в трудах, заботлив о вверенном ему деле, тверд в намерениях, недоступен страху, не чужд снисходительности, внимателен к трудам других. Словом, Барклай-де-Толли имеет недостатки с большей частию людей неразлучные, достоинства же и способности, украшающие весьма немногих из знаменитейших наших генералов" (Балязин, стр. 159). Так что это говорит о том, что те, кто искренне был недоволен поступками Барклая и им самим, заявляли так от расстройства от отступления, от некого бессилия против врага, а потом, подумав, взвесив, признавали за министром многие достоинства. Сам он, уезжая от Тарутина в отпуск, скажет Левенштерну при прощании: "Теперь все против меня, и я должен удалиться; но настанет время спокойного обсуждения прошедших событий, и тогда мне отдадут справедливость. Великое дело сделано, остается только пожать жатву. Фельдмаршал не желает ни с кем разделить славы изгнания неприятеля, а я бы охотно принял участие в этом хотя бы в звании командира моего прежнего егерского полка. Мое присутствие вызывает раздоры, и потому я удаляюсь. Мой памятник остается: прекрасная, к бою готовая армия, а перед нею - потрясенный противник в безнадежной положении" (Балязин, стр. 227). Может быть, многовато комплиментов самому себе, но по сути – верно.

И все-таки отступление депрессировало. У Первой армии не было веры в своего главнокомандующего. Участник всех этих событий Граббе писал: "Между обеими армиями в нравственном отношении была такая разница, что первая надеялась на себя и на русского бога. Вторая же сверх того и на князя Багратиона" (Грибанов, стр. 185). Но во взглядах на текущие события у Багратиона и Барклая были не только различия, но и сходства, так как, как ни крути, оба были достаточно умными людьми. Например, оба сразу воспротивились против Дрисского лагеря, но не послушали ни того, ни другого. Зря не надеялась Первая Армия на своего командующего, и зря дали бедному Барклаю прозвище Болтай да и только. Между прочим, полковник Петров, воевавший под его началом, поддерживал его политику и писал: "Но за всем этим я остаюсь и поныне в горестном недоумении: за что почти все отечественные бытописатели военных происшествий 1812 года упрекают и обвиняют знаменитого полководца нашего Барклая-де-Толли в том, что он не сделал генеральной атаки наполеоновой армии, стоявшей умышленно в растянутом положении … Это благоразумное его уклонение от атаки и пагубных сетей, расставленных Наполеоном нашим спорившим полководцам, приобрело большой добавок к правам его на монумент, поставленный благодарною Россиею Барклаю-де-Толлию" (Воспоминания, стр. 178).

Багратион удачно провел отступление, довольно сложное, и с этим его можно только поздравить. Он тоже потом проводил немало маневров, старательно избегая генерального сражения, что ему удалось к большому раздражению французов. Барклай же никогда не терял спокойствия, во время отступления ехал в арьергарде, чтобы показать, что все в порядке.

В столице же, как всегда, представление о положении дел было слегка ложным. Считалось, что идут героические и кровопролитные бои, события при Витебске и Смоленске были представлены, как победы.

В общем-то, смятение многих и их злость на Барклая понятны - мгновенные, почти без боя, потери русской территории вводили в недоумение многих.

Багратион резче критиковал Барклая, чем тот его, но это объясняется скорее горячим восточным темпераментом Петра Ивановича и тем, что вокруг него было немало людей, подогревавших его. Не последнюю роль сыграл и Ермолов. Хотя именно Ермолов потом напишет "Неприятель ступил шаг на наш берег Немана, и единственным к соединению войск наших средством было отступление" (Недаром…, стр. 34). Но либо он тогда так не считал, либо его уж слишком сильно разочаровало то, что отступление продолжилось и дальше.

Безусловно, Багратиону было тяжело в эти дни, так как он был истинным патриотом, и переживал от того, что армия ведет себя не так, как было по его пониманию надо. Но Барклаю было не легче, потому что у него было немного единомышленников, и в армии его все меньше и меньше любили, а потом вспомнили, что он по происхождению не русский, а значит, дескать, чуть ли не изменник, хотя, если уж на то пошло, то Багратион тоже грузин. Выдержка Барклая даже удивляет - несмотря на то, что даже начальник его собственного штаба, Ермолов, был резко против него, он смог делать то, что хотел до конца. Между прочим, начальник штаба Второй Армии был Сен-При, давно уже знакомый Багратиону человек, с которым они работали вместе.

Да что было ждать от рядовых солдат, когда такой неглупый, хоть и горячий человек, как Багратион писал Аракчееву о Барклае: "А ему самому, мне кажется, и жить на свете не должно (Барклай, казалось бы, услышал эти слова, недаром он с такой силой искал смерти в Бородинском сражении)… министр самым мастерским образом ведет гостя в Москву" (Недаром…, стр. 68).

Барклай считал, правда, что источником всей ненависти была царская ставка. Он писал жене: "Я нахожусь при войсках ввиду неприятеля и в Главной квартире почти не бываю, потому что это – настоящий вертеп интриг и кабалы, делающий нашего прекрасного монарха нерешительным и недоверчивым" (Балязин, стр. 154). Интриги дошли до такой степени, что его не известили о перемене командира одного из корпусов. Барклай написал письмо с упреками царю, и царь перед ним оправдывался. Видимо, прав был Санглен, советуя Барклаю не принимать командование, так как "командовать русскими войсками на отечественном языке и с иностранным именем - невыгодно" (Балязин, стр. 146). Да и Ермолов писал: "…солдат роптал на беспрерывное выступление и в сражении надеялся конец оному; главнокомандующим был недоволен и в главную вину ставил ему то, что он был не русский" (Недаром…, стр. 50). Он, конечно, оказался прав, но, все-таки, видимо к счастью Барклай принял тогда командование, так как такой главнокомандующий, как Багратион мог бы и положить армию в громких боях. По свидетельству Ростопчина (если, конечно, оно не было прямой лестью) говорили "Дай лишь волю и Багратион пужнет" (Недаром…, стр. 67). Вот только пужнет-то пужнет, а кто после этого выживет, это было неизвестно. А Барклай хорошо помнил, что другой армии у России нет. Перерыв в отступлении и генеральное сражение было, по словам Кутузова, кровопролитнейшей битвой новейшего времени.

Кстати, по свидетельству Санглена, Барклай вообще был против генерального сражения: "К чему дает он (Кутузов) это сражение? Оно Москвы не спасет, а мы лишимся значительного числа солдат, которых беречь должно" (Балязин, стр. 200). Бородинское сражение имело, конечно, некое символическое значение – дескать, не сдали Москву совсем без боя, показали Наполеону, чему русские солдаты могут, да и некое практическое – французов там тоже немало полегло, но и с нашей стороны эти значения были оплачены слишком дорогой человеческой ценой. Но не дать этого сражения, Кутузов, видимо не мог, так как того требовала сложившая ситуация.

Но, хотя лига противников и критиков Барклая была сильна, там был даже великий князь Константин Павлович, были у него, все-таки и сторонники, говорившие, что если армия сильна и отступила хотя бы до Дриссы без потерь, то это заслуга только Барклая.

Багратион был скор на упреки и предложения дружбы, как это видно по его письмам, Барклай более ровен и спокоен, но, видимо, они оба были искренни в своих письмах, и не личная неприязнь двигала ими, а желание победить врага.

О Багратионе адъютант Наполеона граф де Сегюр написал: "Это был старый суворовский солдат, страшный в сражениях, он не верил в книги, искал наставлений в личном боевом опыте и слушался только своего вдохновения" (Грибанов, стр. 211).

Имя Багратиона всегда окружали легенды и любовь народа, Барклай же как-то не умел вызывать ни того, ни другого, он не был даже последователем Суворова, в отличие от Петра Ивановича и Кутузова.

Умерли они тоже по-разному. Барклай по-тихому, после окончания войны, обиженный всеми и на всех, а Багратион – после героического поведения в героическом сражении, от ранения, в муках. На его смерть посыпались стихи, большой части любительские. Но появились потом и такие строки: "Гроза двенадцатого года настала. Кто тогда помог? Остервенение народа, Барклай, зима иль русский Бог".

Итог Барклаю замечательно подводит девиз, данный ему вместе с княжеским титулом – "Верность и терпение". А про Багратиона превосходно сказал академик Тарле, что самое удивительное в карьере этого полководца – то, что он дожил до 47 лет.

Краткое заключение.

После прочтения всей ниже перечисленной литературы мне стало ясно, что без обоих этих полководцев, без Барклая и Багратиона, война 1812 года была бы совсем не такой, какой была, и счастье русских в том, что оба эти полководца были и воевали. Такие разные и оба чрезвычайно талантливые, вместе они могли бы сделать то, что они сделали, гораздо быстрее, но история сослагательных наклонений не знает, и, конечно, жаль, что они ссорились так много, но в сложившейся ситуации они не ссориться не могли.

Список литературы:

1.Балязин Барклай. М.:Просвещение, 1992. 318 стр.

2.Грибанов в Петербурге. Л.:Лениздат, 1979. 222 стр.

3.Руские полководцы, документы и материалы. Генерал Багратион. Государственное издание политической литературы, 1945. 278 стр.

4.Недаром помнит вся Россия…. М.:Молодая гвардия. 1987. 302 стр.

5. Нашествие Наполеона на Россию. 1812 год. Государственное издательство политической литературы, 1943. 363 стр.

6.1812 год. Воспоминания воинов русской армии. М.:Мысль, 1991. 477 стр.

Содержание:

Краткое вступление

Краткий обзор использованной литературы

Барклай до войны 1812 года. Краткая военная биография.

Багратион до войны 1812 года. Краткая военная биография.

Продвижение по службе

Барклай и Багратион до Бородинского сражения

Бородино.

Заключительная часть войны и заграничный поход. Барклай.

Семейная жизнь полководцев

Светская и политическая жизнь полководцев.

Обширное заключение

Краткое заключение

Список литературы