Фельдмаршал Барклай и генерал Багратион (стр. 8 )

Когда разбирали вещи и письма Багратиона, то нашли три портрета на табакерках – императрица Мария Федоровна, Суворов, княгиня . И один в золоченом футляре – великая княгиня Екатерина Павловна.

Хотя бы потому, что о личной жизни Барклая почти нечего написать, можно сказать, что он был счастливее. У него все было ровнее, сами они с женой были люди спокойные, да и поженились все-таки по собственной воле, никаких императоров не вмешивалось. Павел всего лишь хотел сделать счастливым Багратиона, но вместо как лучше у него получилось даже не как всегда. В личной жизни Багратиону не повезло. У него не было жены за спиной, которой он мог слать письма, если у него были неприятности, которая приехала бы, если бы он был ранен. Поэтому-то, видимо, у него завелись какие-то отношения с великой княгиней Екатериной Павловной, которая хотя бы им восхищалась, и которой он слал письма и посылал свои рисунки.

Светская и политическая жизнь полководцев.

Барклай. Барклай, видимо, нечасто появлялся при дворе и не очень то интересовался придворной жизнью, но императоры его более-менее жаловали. Он получал награды, как от Павла, так и от Александра. Павел одобрил его деятельность по руководству полком (так же, как и Багратиона).

Когда Барклай был ранен при Прейсиш-Эйлау, то царь его навещал и прислал ему личного хирурга. Назначив его командиром 6-ой дивизии, император Александр написал ему: "Надеюсь, вы воспримете то назначение, как дальнейшее свидетельство моего к вам доверия. "(Балязин, стр. 92).

Когда Барклай заболел и покинул театр военных действий в Финляндии, то император привлек его к участию в деятельности военного совета. Там же был и командир того Псковского карабинерного полка Кнорринг, под началом которого Барклай начинал свою службу. Император выказывал недовольство военными действиями в Финляндии и хотел полностью разбить неприятеля, противясь перемирию.

После назначения Барклая генерал-губернатором Великого княжества Финляндского, его посетил Александр, внимательно осматривал и остался довольным.

Вскоре Сперанский был назначен канцлером университета в Або, и через какое-то время нашел в Барклае единомышленника. Тому было нелегко преодолевать чиновничью рутину. Сперанскому он писал: "Война и отсутствие честности в любом звене существующей администрации являются причиной застоя исполнительной власти. С одной стороны действия парализованы, а с другой – злоупотребления и беспорядок создают ситуацию, которую надо исправить" (Балязин, стр. 110). Далее Барклай активно и успешно занялся исправлением дел в Финляндии. Кроме создания и руководства различными советами, с Государственном архиве Финляндии сохранились дела, свидетельствовавшие о том, что Барклай решал, например, вопросы об отпуске по болезни священника, помогал вдове шведского майора получить деньги за проданную ею землю и даже содействовал примирению некоего сапожника со служанкой из-за несостоявшейся свадьбы. (Балязин, стр. 112). В Финляндии он получил разносторонний опыт, как военного, так и администратора и 1 января 1810 года он был назначен на пост военного министра после ухода с этого поста Аракчеева.

В марте 1812 года Барклаю было велено сдать дела по министерству Горчакову и, номинально оставаясь на посту, принять командование над 1-ой русской армией. Поскольку выяснилось, что Дрисский лагерь никуда не годен, военные действия предполагалось вести по плану Барклая, предложенному в начале 1812 года.

Для сановной знати он, все-таки, был человеком момента, выскочкой без особенного происхождения, без связей, без состояния. Современник Барклая Лонгинов писал к русскому послу в Лондоне так: "Я почитаю, сколько могу судить, что Барклай есть честный тяжелый немец, с характером и познаниями, кои же, однако недостаточны для министра" (Балязин, стр. 113).

Во время войны 1812 года император сначала всячески продвигал Барклая, как главнокомандующего, оставил ему армию и все в том духе, но когда против него совсем уж ополчились, то сместил и заменил Кутузовым. А когда Барклай поехал в отпуск по болезни, то даже не опубликовал его объяснения военных действий, не пытаясь как-то его оправдать и позволяя, видимо, звать предателем. Впрочем, и на самого Александра обрушивалось немало упреков по поводу сдачи Москвы и т. д.

Впрочем, вскоре Александр отправит письмо Барклаю с такими словами: "я никогда не забуду существенных услуг, которые вы оказали отечеству и мне, и хочу верить, что вы окажете еще более выдающиеся. Хотя настоящие обстоятельства самые для нас благоприятные, ввиду положения, в которое поставлен неприятель, но борьба еще не окончена и Вам поэтому представляется возможность выдвинуть Ваши воинские доблести, которым начинают отдавать справедливость". Кроме всего, он извинялся за задержку. Из этого письма было ясно, что император настаивает на его возвращении в армию.

приехал в Петербург и явился на прием, то многие делали вид, что не узнают его. Но когда вышедшая императрица подошла к нему и высказала ему дружеское сочувствие радость, что он пришел ее навестить, то все тут же ринулись к нему. Барклай молча пошел к выходу. Через несколько дней он получил от императора прямой приказ вернуться в армию.

Когда уже в заграничной борьбе с Наполеоном Барклай вновь стал главнокомандующим, те, кто его не любили, продолжали не любить. Из Петербурга один из современников событий Оденталь писал: "Наши-то вести совсем другого естества. Барклай сделан опять главнокомандующим. Прогневили мы, видно, бога снова. Опять напущено ослепление" (Балязин, стр. 253).

Александр после взятия Парижа просыпал на Барклая некоторые милости, назначив фельдмаршалом и т. д., но в балах и смотрах в то время Михаил Богданович пытался остаться незамеченным – назначение не изменило его. После подписания Парижского мирного договора, по которому восстанавливалась независимость многих захваченных Наполеоном государств, русский император и прусский король выехали в Англию. Барклай занимал довольно видное место в окружении царя. Светская шумиха его не радовала, но их отношения с императором стали лучше.

По приезде Барклая в Варшаву, он встретился с Константином Павловичем, наместником в царстве Польском, но Барклай не был у него под командой, и из-за этого отношения у них были тяжелыми. Барклай хотел уйти в отставку, на покой. Но император не пустил его. В Варшаве Барклай пытался найти общий язык со всеми, а там было немало наполеоновских сторонников. Польский князь Понятовский, ставший после Лейпцига маршалом Франции и утонувший через две недели, был привезен в столицу Польши. Барклай со штабом выехал навстречу и сопровождал печальное шествие. Во время похорон Понятовского русские и польские солдаты братались между собой. Это был благородный и умный поступок со стороны Михаила Богдановича – отдача последних почестей достойному противнику. Много он размышлял над проблемами крестьян, солдат и пр. В начале 1815 года он написал "Инструкции", в которых наряду с прочим, писал: "Кроткое и благородное обхождение начальников с подчиненными не вредит порядку, не расстраивает чинопочитания, но, напротив, рождает то истинное и полезное честолюбие, каковым всякий должен воодушевляться; уничтожение сих благородных чувствовании чести унижает дух, отнимает охоту и вместо доверия к начальству рождает ненависть и недоверчивость" (Балязин, стр. 288).

Когда он вернулся в Петербург, то его встречал почетный караул и при нем же оставался. О своем визите во дворец он писал так: "Утром 11-го я попал к государю и убежден, что никогда еще монарх не принимал своего полководца с большей сердечностью. Он сам повел меня к императрице-матери, и там произошла сцена, которая останется мне незабвенною. После неисчерпаемой хвалы, он несколько называл меня свои верным помощником, без которого не был бы в состоянии совершить то, что с помощью Провидения было им достигнуто. Он говорил так же о самопожертвовании и твердости, с которыми я перенес все испытанные неприятности, и затем обнял меня в присутствие матери, которая была так растрогана, что два раза меня поцеловала" (Балязин, стр. 294). Да уж, верно, Барклай не мало сделал для славы русских войск.

Когда император дал ему на рассмотрение проект о военных поселениях в 1817 году, то он отозвался о нем весьма критически, и не принял самую идею, что совсем обострило его отношения с Аракчеевым. Некий Фон-Визин писал: "Только нашелся правоверный немец, который смело высказал Александру свое неодобрение военных поселений (и все пагубные последствия этой меры)". (Недаром…, стр. 281)Летом того же года царь пригласил Барклая совершить с ним путешествие по России. В течение этого путешествия царь несколько раз бывал у Барклаев в арендуемом ими загородном имении. Но на балу была некая неловкость, так как по свидетельству Михайловского-Данилевского "было невесело, потому что князь и княгиня Барклай проводили почти всю жизнь свою в кругу людей среднего состояния и не имели, подобно вельможам, родившимся при дворе, навыка принимать у себя таких гостей, как государь" (Балязин, стр. 302). Путешествие кончилось для Барклая в Тарутине, так как царь попросту не взял его в Москву, так как, по словам того же Михайловского-Данилевского "каждый сгоревший в оной дом, каждый разоренный житель должен был служить ему упреком за то, что он, будучи военным министром перед походом 1812 года, не настоял, чтобы сделаны были большие приготовления для встречи неприятеля" (Балязин, стр. 303). И снова Барклай не в лучшем настроении ехал из Тарутина. В начале 1818 года Барклай снова приехал в Петербург и просил либо отставки, либо длительный отпуск для лечения. Ему разрешили отойти от дел на два года и дали денег на поездку. Но дороге он умер. Сердце его захоронили на месте смерти, а тело повезли в Россию, где похоронили в около Риги.

Вскоре после этого Елена Августа получила от императора письмо с соболезнованиями и со словами "государство потеряло в его лице одного из самых ревностных слуг, армия – командира, который постоянно показывал пример величайшей доблести, а я – товарища по оружию, чья верность и преданность всегда были мне дороги" (Балязин, стр. 307). Он предлагал перенести тело Барклая в Казанский собор, но Елена Августа настояла, чтоб тело ее мужа осталось там, где хотела умереть она.