Курс лекций по психологии творчества (стр. 10 )

В апреле месяце, когда исчез снег со двора, первая картинка была разработана. Герои мои и двигались, и ходили, и говорили."

ПРОЩЕНИЕ И ВЕЧНЫЙ ПРИЮТ

Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами. Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над этой землей, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший. И он без сожаления покидает туманы земли, ее болотца и реки, он отдается с легким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна (успокоит его.)

Волшебные черные кони и те утомились и несли своих всадников медленно, и неизбежная ночь стала их догонять. Чуя ее за своею спиной, притих даже неугомонный Бегемот и, вцепившись в седло когтями, летел молчаливый и серьезный, распушив свой хвост. Ночь начала закрывать черным платком леса и луга, ночь зажигала печальные огонечки где-то далеко внизу, теперь уже неинтересные и ненужные ни Маргарите, ни мастеру, чужие огоньки. Ночь обгоняла кавалькаду, сеялась на нее сверху и выбрасывала то там, то тут в загрустившем небе белые пятнышки звезд.

Ночь густела, летела рядом, хватала скачущих за плащи и, содрав их с плеч, разоблачала обманы. И когда Маргарита, обдуваемая прохладным ветром, открывала глаза, она видела, как меняется облик всех летящих к своей цели. Когда же навстречу им из-за края леса начала выходить багровая и полная луна, все обманы исчезли, свалилась в болото, утонула в туманах колдовская нестойкая одежда.

Заболоцкий хотел бы считать себя материалистом. Но мощнейшие накаты вдохновения предполагают обладателя голоса, который слышит поэт. Предполагают внешнюю волю. В "Слепом" Заболоцкий обращается к мифологеме Музы, что чрезвычайно странно в его поэтике. Но позднее стихотворение "Разве ты объяснишь мне, откуда..." уже минует эвфемизмы и обращено к (не названному прямо) Господу. Менее чем через год поэт погибает от разрыва сердца.

Разве ты объяснишь мне – откуда

Эти странные образы дум?

Отвлеки мою волю от чуда,

Обреки на бездействие ум.

Я боюсь, что наступит мгновенье,

И, не зная дороги к словам,

Мысль, возникшая в муках творенья,

Разорвет мою грудь пополам.

Промышляя искусством на свете,

Услаждая слепые умы,

Словно малые глупые дети,

Веселимся над пропастью мы.

Но лишь только черед наступает,

Обожженные крылья влача,

Мотылек у свечи умирает,

Чтобы вечно пылала свеча!

Вдохновение неподвластно поэту и, следовательно, корпус вдохновенных произведений растет со скоростью, не зависящей от воли людей. Он и есть сердцевина литературы, иначе бы талант, помноженный на труд, захлестнул бы человечество миллионами книг.

Вдохновение есть агрессия внешней воли по отношению к писателю и поэту и, тем самым, единственный способ выражения в литературе надчеловеческого плана, а также прямое свидетельство существования этой воли и самой литературы как чего-то большего, чем область человеческой деятельности.

Стратегия вдохновения предполагает отказ от невдохновенных текстов в чисто литературных жанрах и, тем самым, отказ от литературы как регулярной деятельности и профессии (Чарский). Тут немедленно возникают три вопроса.

Насколько свободен автор в состоянии вдохновения?

Что делать ему между этими состояниями?

Может ли он как-то провоцировать это состояние?

Внимательное чтение многих источников заставляет нас на первый вопрос ответить чем меньше, тем лучше, потому что вдохновение умнее поэта и план в отношении его интереснее его плана.

Ответ на второй вопрос – в первой части пушкинского "Поэта", если воспринимать эти строки не как констатацию, а как руководство к действию. Перечтите их медленно и постарайтесь понять возможно буквальнее.

Что же до третьего вопроса – нет. Иначе мы будем иметь дело с суррогатами вдохновения (Импровизатор).

Если поэт лишь медиатор, проводник Высшего голоса, то наше деление поэтов на великих, крупных, значительных и т. д. лишается опоры. В пределе мы выходим к также не новой формулировке: нет поэтов, а есть ОДИН ПОЭТ, принимающий разные обличья. Многие поэты говорят о странном ощущении: когда ты пишешь действительно настоящее стихотворение, возникает уверенность, что ты в эфире один, и никто больше сейчас настоящих стихов не пишет.

Итак, Пушкин просто испытывает приливы вдохновения многократно чаще, чем поэт N. Однако, это многократно чаще становится категорией не чисто количественной. Можно сказать, что вспышки вдохновения Пушкина образуют другую жизнь, прерывистую, но все же длящуюся. Повторим вслед за Парменидом и Миланом Кундерой: то, что случилось однажды, все равно что не случилось. Пушкин имеет уникальную возможность обжить состояние вдохновения.

С этой точки зрения, где-то в конце 20-х годов, во время создания сборника "Розы", Георгий Иванов впадает в непрерывное вдохновение, или, точнее сказать, пред-вдохновение. Он вовсе не ощущает это как блаженство, скорее как не-жизнь, смерть при жизни (см. стихотворение "Если бы жить..."). Он пытается вырваться обратно в жизнь. Его десятилетнее неписание стихов, конечно же, означает сознательную попытку выздоровления. Но – Георгий Иванов остается, вероятно, единственным поэтом, пережившим окончательное преображение.

Если бы жить... Только бы жить...

Хоть на литейном заводе служить.

Хоть углекопом с тяжелой киркой,

Хоть бурлаком над Великой рекой.

"Ухнем, дубинушка!.."

Все это сны.

Руки твои ни на что не нужны.

Этим плечам ничего не поднять.

Нечего, значит, на Бога пенять:

Трубочка есть. Водочка есть.

Всем в кабаке одинакова честь!

Ощущая вдохновение как мощный проходящий сквозь них разряд, поэты не могут не обратиться к метафоре молнии, грозы. Давайте вспомним несколько великих "грозовых" стихотворений из русской поэзии XX века. Сквозной образный ряд тут: иной свет, озарение, боль, преображение. "Грозу" Заболоцкого мы уже читали.

СКВОЗНАЯ ТЕМА ГРОЗЫ: ПАСТЕРНАК

ГРОЗА, МОМЕНТАЛЬНАЯ НАВЕК

А затем прощалось лето

С полустанком. Снявши шапку,

Сто слепящих фотографий

Ночью снял на память гром.

Меркла кисть сирени. В это

Время он, нарвав охапку

Молний, с поля ими трафил

Озарить управский дом.

И когда по кровле зданья

Разлилась волна злорадства

И, как уголь по рисунку,

Грянул ливень всем плетнем,

Стал мигать обвал сознанья:

Вот, казалось, озарятся

Даже те углы рассудка,

Где теперь светло, как днем!

СКВОЗНАЯ ТЕМА ГРОЗЫ: БУНИН

***

В гелиотроповом свете молний летучих

На небесах раскрывались дымные тучи.

На косогоре далеком – призрак дубравы,

В мокром лугу перед домом – белые травы.

Молнии мраком топило, с грохотом грома

Ливень свергался на крышу полночного дома

И металлически страшно, в дикой печали,

Гуси из мрака кричали.

СКВОЗНАЯ ТЕМА ГРОЗЫ: ЗАБОЛОЦКИЙ

ГРОЗА ИДЕТ

Движется нахмуренная туча,

Обложив полнеба вдалеке,

Движется, огромна и тягуча,

С фонарем в приподнятой руке.

Сколько раз она меня ловила,

Сколько раз, сверкая серебром,

Сломанными молниями била,

Каменный выкатывала гром!

Сколько раз, ее увидев в поле,

Замедлял я робкие шаги

И стоял, сливаясь поневоле

С белым блеском вольтовой дуги!

Вот он – кедр у нашего балкона.

Надвое громами расщеплен,

Он стоит, и мертвая корона

Подпирает темный небосклон.

Сквозь живое сердце древесины

Пролегает рана от огня,

Иглы почерневшие с вершины

Осыпают звездами меня.

Пой мне песню, дерево печали!

Я, как ты, ворвался в высоту,

Но меня лишь молнии встречали

И огнем сжигали на лету.

Почему же, надвое расколот,

Я, как ты, не умер у крыльца,

И в душе все тот же лютый голод,

И любовь, и песни до конца!

СКВОЗНАЯ ТЕМА ГРОЗЫ: СЕРГЕЙ САМОЙЛЕНКО

КУСТ

Куст сирени, сожженный почти дотла

молнией, выбравшей эту скупую жертву,

стоит один на самом краю села,

он пуст и бесплоден, как взмах холостого жеста.

Ночью окольный гул мне тревожит слух,

как трансформатор, мерцая огнем во мраке.

Гулом и странным свеченьем томится дух,

и начинают выть по селу собаки.

Ближе подходишь: свет холоднее и глубже страх,

туман омывает шорох травы белесой.

И видишь: остов куста в вытянутых руках

держит сферу беспамятства и наркоза.

Видно, ангел здесь снес яйцо, и в нем

сквозь стеклянную скорлупу различима ветка

белой сирени, лежащая вверх лицом,

сотрясая дыханием воздух стоячий лета.

Пламенем полон этот прозрачный гроб,

пчелы бормочут псалмы языком сгоревшим,

ищут обугленный мед, и трясет озноб

воздух, расколотый молнией, как орешек.

Ветка делится надвое, и еще раз, и вот..,

свет, нарастая, изнутри разрывает колбу,

и куст выходит на волю, одетый в лед,

с лицом, искаженным ненавистью и скорбью.

Пчелы поют, замыкая щеколдой рот.

Воздух пахнет огнем и еще – сиренью.

Я пробую горлом лед, подбираю код

слухом, перегорающим от напряженья.

-

В этой цепи должна быть прореха, брешь.

Нотным ключом откроешь замок стеклянный –

вслед за натужным слухом сгорает речь,

гулом наполнив отравленную поляну.

Куст заслоняет небо, сметает мрак,

Я заслоняю глаза, затыкаю уши.

Я понял, Господи, ты мне даешь знак,

прежде чем светом споим сокрушишь душу.