Курс лекций по психологии творчества (стр. 12 )

как цыган по ладони, по трещинам на асфальте

я гадал бы, икая, вслух о его судьбе.

И когда бы меня схватили в итоге за шпионаж,

подрывную активность, бродяжничество, менаж-

а-труа, и толпа бы, беснуясь вокруг, кричала,

тыча в меня натруженными указательными: "Не наш!"

я бы втайне был счастлив, шепча про себя: "Смотри

это твой шанс узнать, как выглядит изнутри

то, на что ты так долго глядел снаружи;

запоминай же подробности, восклицая "Vive la Patrie!" *

* Да здравствует Отчизна! (франц.)

В самой невозможности вернуться здесь, в рамках нашей жизни, нашего мира и нашего разума, есть ощущение жизни вечной и того, что вся наша жизнь – попытка вернуться, точнее, видимый фрагмент этой попытки.

Человек пытается вернуться в Эдем.

Его душа пытается вернуться в Элизиум.

Тем самым, нас не должно удивлять, что возвращение есть самый глубинный и самый мощный литературный сюжет.

Посмотрите, как стихотворение "Белый день" Арсения Тарковского сводит воедино сад детства и райский сад, умершего отца и Создателя.

БЕЛЫЙ ДЕНЬ

Камень лежит у жасмина.

Под этим камнем клад.

Отец стоит на дорожке.

Белый-белый день.

В цвету серебристый тополь,

Центифолия, а за ней –

Вьющиеся розы,

Молочная трава.

Никогда я не был

Счастливей, чем тогда.

Никогда я не был

Счастливей, чем тогда.

Вернуться туда невозможно

И рассказать нельзя,

Как был переполнен блаженством

Этот райский сад.

(Мы сознательно не касаемся таких тем, как: возвращение в христианстве и вообще в религии, возвращение как ритмическая основа музыки и т. п. Нам хватит жизни и литературы.)

"Одиссея" – книга о возвращении Одиссея на Итаку. Менее очевидно, что "Илиада" тоже книга о возвращении Одиссея на Итаку, только первый ее том. Одиссей – единственный греческий герой, который наотрез не хочет идти на Троянскую войну, а попав туда, страстно хочет покончить с ней и вернуться. Ради этого он по сути в одиночку выигрывает эту войну. Раз за разом сюжет "Илиады" застывает в эпической неподвижности, и Одиссей яростно двигает его вперед. Вспомним. Первый сошедший на троянскую землю должен погибнуть, и Одиссей спрыгивает с корабля первым (правда, не на землю, а на собственный щит). Выяснив, что для победы необходимы Филоктет и Неоптолем, он доставляет в Трою Филоктета и Неоптолема. Потом на пару с Диомедом отправляется на разведку в Трою и, наконец, придумывает Троянского коня и всю эту историю с ложным отъездом. Потому что хочет вернуться.

История Гамлета повторяет историю сына Агамемнона. Возвращение к сюжету важнее для нас, чем сюжет о возвращении. Конечно, возвращение не предполагает прямого повтора. У Гамлета и Ореста совпадают обстоятельства, канва, но сами они различны. Орест есть элемент мифа, человек-глагол. Нам неизвестны его мысли и чувства вне истории мщения. Их, можно сказать, нет. Гамлет же идеально не подходит на роль человека действия, и не потому что не способен на действие (сомневается, боится), а потому что избыточен для простой логики драматического действия. Он отказывается играть роль Ореста, и весь "Гамлет" есть трагедия отказа человека от глупой и плоской фигуры судьбы.

Посмотрите, как безжалостно и горько в стихах Ленского пародирует Пушкин свою раннюю поэтику. Тут очевиден жест возвращения.

ПУШКИН ПИШЕТ СТИХИ ЛЕНСКОГО

XXI

Стихи на случай сохранились,

Я их имею; вот они:

"Куда, куда вы удалились,

Весны моей златые дни

Что день грядущий мне готовит

Его мой взор напрасно ловит,

В глубокой мгле таится он.

Нет нужды; прав судьбы закон.

Паду ли я, стрелой пронзенный,

Иль мимо пролетит она,

Все благо: бдения и сна

Приходит час определенный;

Благословен и день забот,

Благословен и тьмы приход!

XXII

"Блеснет заутра луч денницы

И заиграет яркий день;

А я, быть может, я гробницы

Сойду в таинственную сень,

И память юного поэта

Поглотит медленная Лета,

Забудет мир меня; но ты

Придешь ли, дева красоты,

Слезу пролить над ранней урной

И думать: он меня любил,

Он мне единой посвятил

Рассвет печальный жизни бурной!.

Сердечный друг, желанный друг,

Приди, приди: я твой супруг!.."

XXIII

Так он писал темно и вяло

(Что романтизмом мы зовем,

Хоть романтизма тут нимало

Не вижу я; да что нам в том?)

И наконец перед зарею,

Склонясь усталой головою,

На модном слове идеал

Тихонько Ленский задремал;

Но только сонным обаяньем

Он позабылся, уж сосед

В безмолвный входит кабинет

И будит Ленского воззваньем:

"Пора вставать: седьмой уж час.

Онегин верно ждет уж нас".

Сравните ритм, образы, да и лексику "Бесов" с "Зимней дорогой". Тут возвращение с усилением: новоявленные бесы заселяют уже знакомую зимнюю дорогу.

Если поверить в то, что за преображением следует возвращение, то следует у поэтов с ярко выраженными ранним и поздним периодами творчества ожидать в позднем проращение раннего. Как бы наложение, удвоение поэтик. Не всегда, конечно, но такое происходит. Мы говорили уже, что Гумилев предпочел физический опыт визионерскому. Но, может быть, гениальнейшее его позднее стихотворение – "Заблудившийся трамвай" – опять визионерское. В нем осуществляется прорыв сквозь время, физически недоступный человеку.

НАЛОЖЕНИЕ ПОЭТИК: НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ

ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ

Шел я по улице незнакомой

И вдруг услышал вороний грай,

И звоны лютни и дальние громы,

Передо мною летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,

Было загадкою для меня,

В воздухе огненную дорожку

Он оставлял и при свете дня.

Мчался он бурей темной, крылатой,

Он заблудился в бездне времен,..

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон.

Поздно. Уж мы обогнули стену,

Мы проскочили сквозь рощу пальм,

Через Неву, через Нил и Сену

Мы прогремели по трем мостам.

И, промелькнув у оконной рамы,

Бросил нам вслед пытливый взгляд

Нищий старик, – конечно, тот самый,

Что умер в Бейруте год назад. .

Где я? Так томно и так тревожно

Сердце мое стучит в ответ:

Видишь вокзал, на котором можно

В Индию Духа купить билет?

Вывеска. .. кровью налитые буквы

Гласят – зеленая, – знаю, тут

Вместо капусты и вместо брюквы

Мертвые головы продают.

В красной рубашке, с лицом как вымя,

Голову срезал палач и мне,

Она лежала вместе с другими

Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

А в переулке забор дощатый,

Дом в три окна и серый газон.

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон!

Машенька, ты здесь жила и пела,

Мне, жениху, ковер ткала,

Где же теперь твой голос и тело,

Может ли быть, что ты умерла!

Как ты стонала в своей светлице,

Я же с напудренною косой

Шел представляться Императрице

И не увиделся вновь с тобой.

Понял теперь я: наша свобода

Только оттуда бьющий свет,

Люди и тени стоят у входа

В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий,

И за мостом летит на меня

Всадника длань в железной перчатке

И два копыта его коня.

Верной твердынею православья

Врезан Исакий в вышине,

Там отслужу молебен о здравьи

Машеньки и панихиду по мне.

И все ж навеки сердце угрюмо,

И трудно дышать, и больно жить...

Машенька, я никогда не думал,

Что можно так любить и грустить.

У Заболоцкого в страшном "Прощании с друзьями", посвященном памяти Введенского, Олейникова и Хармса, опять на миг оживает обэриутский мир "разъятых форм", заселенный разумными насекомыми и мертво-живыми людьми.

НАЛОЖЕНИЕ ПОЭТИК: НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ

ПРОЩАНИЕ С ДРУЗЬЯМИ

В широких шляпах, длинных пиджаках,

С тетрадями своих стихотворений,

Давным-давно рассыпались вы в прах,

Как ветки облетевшие сирени.

Вы в той стране, где нет готовых форм,

Где все разъято, смешано, разбито,

Где вместо неба – лишь могильный холм

И неподвижна лунная орбита.

Там на ином, невнятном языке

Поет синклит беззвучных насекомых,

Там с маленьким фонариком в руке

Жук-человек приветствует знакомых.

Спокойно ль вам, товарищи мои?

Легко ли вам? И все ли вы забыли?

Теперь вам братья – корни, муравьи,

Травинки, вздохи, столбики из пыли.

Теперь вам сестры цветики гвоздик,

Соски сирени, щепочки, цыплята...

И уж не в силах вспомнить вам язык

Там наверху оставленного брата.

Ему еще не место в тех краях,

Где вы исчезли, легкие, как тени,

В широких шляпах, длинных пиджаках,

С тетрадями своих стихотворений.

У Мандельштама в классическом стихотворении "Я вернулся в мой юрод..." ленинградские фонари, но поэт сквозь мертвое настоящее взывает к живому прошлому и называет другое имя: Петербург.

Сравним два стихотворения Георгия Иванова.

Все розы, которые в мире цвели,

И все соловьи, и все журавли,

И в черном гробу восковая рука,

И все паруса, и все облака,

И все корабли, и все имена,

И эта, забытая Богом, страна!

Так черные ангелы медленно падали в мрак.

Так черною тенью Титаник клонился ко дну.

Так сердце твое оборвется когда-нибудь – так,

Сквозь розы и ночь, снега и весну.

Торжественно кончается весна,

И розы, как в эдеме, расцвели.

Над океаном блеск и тишина,

И в блеске – паруса и корабли...

...Узнает ли когда-нибудь она,

Моя невероятная страна,

Что было солью каторжной земли?

А впрочем, соли всюду грош цена:

Просыпали – метелкой подмели.

Можно сказать, что это одно и то же стихотворение (если хотите, одна и та же идея стиха), воплощенное разными словами. Между ними 24 года. Серьезным уточнением является один эпитет: вместо забытая Богом страна во втором стихотворении стоит моя невероятная страна. Послушайте, как сильно звучит более нейтральное слово. Возмущение выгорает, остается лишь удивление, легкое как пепел. Кольридж определяет поэзию как лучшие слова в лучшем порядке. Пусть так, но слово не подбирается, а настаивается, как вино, на четверти века изгнания.

Эмиграция, то есть невозможность вернуться.

Память преображает жизнь и возвращает ее нам преображенной. Мы удержимся от искушения свести к этому всю литературу, но тут ее рабочая мышца.

Так и конкретный рассказ начинается с первого возвращения к уже представленным нам героям, с фигуры узнавания, как узор с петли.

Любой средне опытный литератор знает, что для правки есть некая мертвая зона. Можно внести счастливые изменения в текст на скорую руку, немедленно после написания. Потом он как бы застывает, а автор как бы теряет с ним связь. И лишь через полмесяца-месяц (сроки индивидуальны) автор может вернуться к своему произведению уже иначе, извне, как читатель, описав петлю.

На выходе из другой петли – в десятилетия – автор может вернуться к своим ранним текстам. Но это отдельная история, и пример одного Борхеса может занять целую лекцию.

Нашей целью не было исчерпать тему возвращения, мы лишь хотели очертить ее.

АВТОР: ЛЕОНИД КОСТЮКОВ