Курс лекций по психологии творчества (стр. 8 )

Можно представить себе и как Чехов переписывает новеллу Мопассана. Да, потеряли ожерелье. Долги, новая жизнь. Постепенно в ней прорастают детали: соседи, обиды, радости. Мимо в шикарных каретах кто-то ездит на балы. В газете написано о богатом юнце, застрелившемся от несчастной любви. Возможна и встреча с бывшей подругой. Они поговорят – о прошлом, о детях, о судьбе... Ожерелье, в общем, ни при чем. Его можно свободно выкинуть из окончательного варианта.

Не стоило так долго говорить без надежд на какой-никакой вывод. А вот и он: природа новеллы настолько очевидно противоречит природе рассказа, что симбиоз их или "среднее" неминуемо проваливаются. Тут разгадка большинства неудач малой прозаической формы.

Новелла стоит немного особняком от иных прозаических жанров. В основе же их всегда некое чудо органической жизни: в рассказе – участка мира, в повести – другого человека, голоса, рассказчика, в романе – многих людей, полноценного обитаемого мира.

Последнее соображение заставляет немного нетрадиционно оценить кризис романной формы: не в культуре исчерпались какие-то ходы, а почему-то современным авторам не дается достаточно любви к героям, недостает топлива. Объяснить это исходя из реалий нашего времени чересчур легко, чтобы это было плодотворно. Это так – а как только найдется человек, преодолевший кризис в себе, так и станет все иначе, а мы так же легко объясним, как этот человек закономерно вызрел во времени и в культуре.

Последнее на сегодня – вопрос о конце культуры, об исчерпании. Возвращаясь к нашим базовым категориям, мы признаем кризис замысла (исчерпание самоценных и вечных расстановок) и кризис исполнения (шедевров написано столько, что сама безупречность письма девальвирована). Что же до органики, то ее не может быть слишком много, потому что не может быть избытка воздуха, неба или моря. Это вообще не относится к культуре и возникает в ней не по воле людей, а по попущению.

Логично было бы завершить эту лекцию соображением о сосредоточении ценности прозы к концу XX века в невольной органике текста. Мы так и сделаем. Но и не удивимся, если поразит нас в будущем, например, году именно величие небывалого доселе замысла. Это будет нелогично – но что с того?..

Лекция № 5. ВДОХНОВЕНИЕ

В окололитературных разговорах талант – слово самое частоупотребимое, едва ли не разменное. Вдохновение – слово запретное. Различие как между тузом и джокером. Оперировать вдохновением в текстологических построениях некорректно. Это состояние автора в момент письма, не так сейчас для нас важно, что особое состояние, как то, что интимное. Талант вроде бы тоже присущ автору, но сообщается его творениям. Кроме того, он присущ автору всегда и выражается в его личной пластике. Талантливы его манера разговора и его стихи. Но ведь и вдохновение не вещь в себе; в таком случае оно нас не интересовало бы. Мы говорим о воплощенном вдохновении. Мы хотели бы закрепить за собой возможность сказать: эти стихи вдохновенны. Для нас это будет означать иное, нежели талантливость, и, вероятно, большее. Махнув рукой на табуированность самой темы, определим для начала это иное.

Автор – хозяин своего таланта, как Аладдин – хозяин джинна. Талант лишь исполняет авторскую программу. Тем самым, сообщение городу и миру, лежащее в основе талантливого произведения, целиком определяется человеческими качествами автора. Его интеллектом, мировоззрением, судьбой, нравственностью. Оно высоко и гордо у Бунина, ничтожно у Катаева, поразительно по глубине у Мандельштама. Вдохновение, наоборот, владеет автором и навязывает ему свой план и свое высказывание. Произведения Гоголя непохожи на Гоголя. Внутренняя логика вдохновенного текста лишь приоткрывается автору и нам через него. В прошлой лекции мы не цитировали Пушкина, в этой возместим ущерб.

"Вдохновение есть расположение души к живейшему принятию впечатлений и соображению понятий, следственно, и объяснению оных."

Прочитаем внимательно пушкинское стихотворение "Поэт" ("Пока не требует поэта...").

Его фактурная связь со стихотворением "Пророк" очевидна. Наблюдение и размышление позволяет нам связать оппозиции таланту в некую систему. Если преображение действительно есть цель пути, гений есть чувство пути, то возвращающееся вдохновение есть признак верного направления. Вдохновение – преображение здесь и сейчас, прообраз того иного преображения, которое может быть ожидает творца в будущем; преображение обратимое, но полное. Как бы образ будущего, но будущего идеального. Посмертного? может быть...

Перечтем "Египетские ночи". Болевой конфликт их – между вдохновением и талантом.

Чарский не то чтобы лишен таланта. Пушкин роняет про него именно в таком ненавязчивом тоне: одаренный, впрочем, талантом и душою. Но ключевое слово тут, конечно, вдохновение. Его суеверный Чарский именует "такой дрянью" (курсив А. Пушкина). Одержимый вдохновением, Чарский исступленно работает. Между приливами стихописания (пока не требует поэта к священной жертве Аполлон) он вовсе не поэт. В первом и нервном разговоре с Импровизатором, решительно открещиваясь от этой метки, к чему-то его обязывающей, он сознается в авторстве лишь нескольких эпиграмм, то есть, как раз стихов, написанных по случаю и в рамках таланта.

Импровизатор не то чтобы вовсе чужд вдохновению. Рассуждая о природе своего таланта (все-таки это слово тут первично и необходимо), он поминает и вдохновение, но какое-то иное, не пушкинской природы, послушное не только авторской, но даже и чужой воле. Осмелимся предположить, что Пушкин намекает на неполную подлинность, актерскую сердцевину этого вдохновения, как немного пародийны и эстрадно-публичный его антураж, и внешность самого Импровизатора, особенно если учесть фальшивый алмаз. И тут мы подходим к его стихотворениям, из которых, вопреки заглавию новеллы, первое важнее второго.

Поэт идет – открыты вежды,

Но он не видит никого;

А между тем за край одежды

Прохожий дергает его...

Оставим в стороне намеренную смазанность авторства: стихотворение как бы проговорено по-итальянски, Чарский его так или иначе запомнил, а некий его приятель вольно переложил. Будем считать, что Пушкин подарил это свое стихотворение Импровизатору и поместил (безотносительно к реальной истории написания) в пункт заказного письма.

Это стихотворение стоит в небывалой логической позиции: оно написано по заказу о том, что поэт не может писать по заказу. Все равно что белилами написать на заборе: НА ЗАБОРЕ БЕЛИЛАМИ НЕ ПИСАТЬ. В данном случае пафос Импровизатора заведомо не может быть искренним: самим образом своей жизни он перечеркивает смысл стихотворения, или, в обратной оптике, стихотворение перечеркивает его. Стихотворение, как отмечено и Чарским, очень хорошо. Решающий вопрос: насколько оно хорошо?

Пушкин не мог не подозревать, что каждое его стихотворение медленно отступает в вечность, и ореол его имени возвеличит любое из них. Строк печальных не смываю – сама по себе весьма печальная строка. Вместе с тем, творчество Пушкина (извините за банальность) претерпевает решительное изменение за два десятилетия. Пушкин делает нам отчаянную подсказку, вставляя в текст "Евгения Онегина" пару строф Ленского, странно смахивающих на собственные ранние стихи, предварив их прямой оценкой (так он писал темно и вяло) и обрамив предельно ясными, конкретными и точными образцами своего "позднего" слога. Мне кажется, что стихи Ленского нельзя петь с оперной сцены вперемешку со стихами Пушкина; это вовсе не то, что слова Бориса Годунова или Вальсингама в драматическом произведении, это подложная фактура. Но в "Египетских ночах" я различаю гораздо более тонкий и смелый авторский... как бы сказать? культурный запрос в будущее...

"Поэт идет – открыты вежды..." – не пародия и не имитация. Это этюд, написанный на очень привычную для Пушкина тему и в полную силу пушкинского таланта, вполне созвучный ясной пушкинской прозе, но без того легкого вдохновения, которое дышит в его других стихах. И движение этого стихотворения – ломоносовская логическая развертка. Мне кажется, что Пушкин в этом стихотворении бросает вызов... Пушкину, играя честно, но мечтая проиграть. И наш вопрос звучит немного иначе: есть ли у Пушкина стихи качественно выше этого? Могут ли волхвы своими силами повторить те недобрые чудеса, которые Бог творит за спиной Моисея? Может ли талант достичь статуса вдохновения?

Мне кажется, все-таки нет. Зазор между обсуждаемым стихотворением и, например, "Пророком" (тоже программным, величественным, логичным и архаичным) не так уж и заметен с высоты человеческого роста, но все же... Физическая осязаемость страшных образов "Пророка", внезапная строка

... Как труп, в пустыне я лежал...

странно венчающая преображение, прямое первое лицо, чуть ли не канцелярский глагол водвинул, именно прозябанье дольней лозы – гул поэтических смещений и космос нечаянных деталей образуют то самое пространство поэзии, без которого мы уже не мыслим себя.

Оппозиция таланта и вдохновения не надумана. Это две совершенно различные стратегические опоры.

Талант предполагает планомерную и регулярную работу, величие замысла, поиск темы, рост мастерства. Вдохновение предполагает... лишь неполную вовлеченность автора в майю жизни, готовность отозваться. Но даже тут не видно прямого противоречия. Укажем на него:

талант предполагает усиление авторской воли; вдохновение – ослабление ее.

Тут уж действительно катастрофа. Усилить и ослабить одновременно – нельзя или почти нельзя. В слове почти – одна из глухих стенок, невозможностей искусства, не менее невозможная, чем остальные. Сплетение вдохновения и таланта иногда удавалось Пастернаку.

Сам поэт не называет вдохновение по имени скорее из соображений сглаза, нежели метафизического стыда. Как о бытовой данности, спокойно говорит о вдохновении после Пушкина лишь Георгий Иванов. Обратимся к пяти его стихотворениям.