Курс лекций по психологии творчества (стр. 5 )

Не углубляясь в перипетии дискуссий хотя бы о границе между прозой и поэзией, мы лишь констатируем, что это явно вопрос не формальный и не сводится к отличию записи в строку от записи в столбик или в лесенку, как и к другим категориям оснастки, будь то метр, рифма или метафорика. Образно написанный репортаж не становится новеллой. Если признать глубокое укоренение жанровых различий, то естественно будет искать их на этапе замысла, а не воплощения. А если вспомнить, что замысел развивает воспринятый автором импульс, то не будет натяжкой рассудить, что многообразие жанров возникло не по человеческой прихоти (как сумма авторских проектов), а восходит к различной природе импульсов, порождающих литературное произведение. И полагая читательскую задачу хотя бы частично реконструктивной, то есть, движущейся от адекватного воплощения к замыслу и далее к ощущению импульса, мы убедимся в том, что правильное распознание жанра есть верный выбор направления этого восстанавливающего движения. Читатель "Гамлета" не должен жалеть Полония – этого требуют законы трагедии.

Поэзия есть воплощение в языке неуловимых довербальных импульсов (чаще музыкального, ритмического происхождения, но и – настроений, эмоций, энергий, мгновенных зрительных вспышек). Язык является материей поэзии, он окаймляет и фиксирует поэтическую идею, как почва – след.

Чудо прозы заключается в видении автором некоего своеобразного мира, наблюдении и чувствовании его жизни. Материя прозы – этот мир; язык служит лишь средством сообщения. Отсюда – переводимость прозы.

Эссе есть укрепленное и выраженное в интонации авторское "я". В статье тематический центр хорошо виден, и вся геометрия связей явна. В эссе центр невидим и бесконечно глубок, связи и переходы идут через этот центр и потому лишены внешней логики. Признаком подлинности эссе служит ощущение читателем присутствия автора.

Сущностное отличие эссеистики от прозы можно проиллюстрировать тем случаям, когда они произрастают из одного корня, а именно – дневника. Собственно, эссе есть дневник при условии абсолютной внутренней свободы автора, когда внезапная мысль, воспоминание, наблюдение равно доступны ему. Проза от первого лица также родственна дневнику и даже может существовать в прямо дневниковой форме. Но обязательным условием художественной прозы (а дальше речь пойдет преимущественно о прозе) является чудесное перевоплощение автора в другого человека. Немного неудачно это требование связывается со словом "вымысел": это слово наводит на мысль о фантазировании, но прозаик не фантазер. Он превращается, грезит и представляет.

Я хотел бы рассказать вам две актерских легенды. По собственному свидетельству великого Юрия Яковлева, он не считался в студенческую пору ни талантливым, ни даже способным. Его приняли в училище за красивые глаза, за это же пригласили на съемки фильма "Идиот" по Достоевскому на роль князя Мышкина. Роль долго не давалась Яковлеву, и состояние его было близко к депрессии. Однажды, хмурый и подавленный, он шел по улице и заметил, как отец жестоко наказывает ребенка. Вдруг, неожиданно для самого себя, актер подбежал к этим людям и защитил мальчика, обратив к его отцу горячий и бессвязный монолог. А уходя, обнаружил себя уже не Яковлевым, а Львом Мышкиным.

Тут съемки фильма покатились, как колесо с горы, но после первой серии их пришлось прекратить, потому что Яковлев начал буквально сходить с ума. Правда это или домыслы, но и впрямь экранизировано лишь начало романа, а Юрий Яковлев – один из самых грандиозных наших актеров XX века.

Вторая легенда изложена в замечательном стихотворении Льва Лосева.

ЗАПИСКИ ТЕАТРАЛА

Я помню: в попури из старых драм,

производя ужасный тарарам,

по сцене прыгал Папазян Ваграм,

летели брызги, хрип, вставные зубы.

Я помню: в тесном зале МВД

стоял великий Юрьев в позе де

Позы по пояс в смерти, как в воде,

и плакали в партере мужелюбы.

За выслугою лет, ей-ей, простишь

любую пошлость. Превратясь в пастиш,

сюжет, глядишь, уже не так бесстыж,

и сентимент приобретает цену.

...Для вящей драматичности конца

в подсветку подбавлялось зеленца,

и в роли разнесчастного отца

Амвросий Бучма выходил на сцену.

Я тщился в горле проглотить комок,

и не один платок вокруг намок.

А собственно, что Бучма сделать мог –

зал потрясти метаньем оголтелым?

исторгнуть вой? Задергать головой?

или, напротив, стать, как неживой,

нас поражая маской меловой?

Нет, ничего он этого не делал.

Он обернулся к публике спиной,

и зал вдруг поперхнулся тишиной,

и было только видно, как одной

лопаткой чуть подрагивает Бучма.

И на минуту обмирал народ.

Ах, принимая душу в оборот,

нас силой суггестивности берет

минимализм, коль говорить научно.

Всем, кто там был, не позабыть никак

потертый фрак, зеленоватый мрак

и как он вдруг напрягся и обмяк,

и серые кудельки вроде пакли.

Но бес театра мне сумел шепнуть,

что надо расстараться как-нибудь

из-за кулис хотя б разок взглянуть

на сей трагический момент в спектакле.

С меня бутылку взял хохол-помреж,

провел меня, шепнув: "Ну, ты помрэшь", –

за сцену. Я застал кулис промеж

всю труппу – от кассира до гримера.

И вот мы слышим – замирает зал –

Амвросий залу спину показал,

а нам лицо. И губы облизал.

Скосил глаза. И тут пошла умора!

В то время как, трагически черна,

гипнотизировала зал спина

и в зале трепетала тишина,

он для своих коронный номер выдал:

закатывал глаза, пыхтел, вздыхал,

и даже ухом, кажется, махал,

и быстро в губы языком пихал –

я ничего похабнее не видел.

И страшно было видеть, и смешно

на фоне зала эту рожу, но

за этой рожей, вроде Мажино,

должна быть линия – меж нею и затылком.

Но не видать ни линии, ни шва.

И вряд ли в туше есть душа жива.

Я разлюбил театр и едва

ли не себя в своем усердье пылком.

Нет, мне не жаль теперь, что было жаль

мне старика, что гений – это шваль.

Я не Крылов, мне не нужна мораль.

Я думаю, что думать можно всяко

о мастерах искусств и в их числе

актерах. Их ужасном ремесле.

Их тренировке. О добре и зле.

О нравственности. О природе знака.

Абсолютно актуальный и ежедневный вопрос для прозаика – с кем быть: с Яковлевым или с Бучмой. Ответ, впрочем, достаточно ясен.

Внимательный читатель может упрекнуть меня за не слишком четкую систематичность. Наши определения поэзии, прозы и эссеистики плохо укладываются в пару замысел – -воплощение. Пресловутый мир – центральный пункт прозы – что это? импульс, замысел или воплощение? В свое оправдание я могу сказать, что эта плохая сочетаемость присутствует в жизни и лишь отражается в наших рассуждениях. Воплощение замысла – это оптимистичный проект регулярной работы прозаика, проект работы с пустотой. Но реально прозаик работает не с пустотой, а с коварной и щедрой средой. И органика этой среды гораздо интереснее наших с вами задумок и находок.

Согласно традиционным представлениям об идеальном и материальном, воплощение должно обеднять и уплощать замысел – это метафизическая пошлина за переход из бесконечно богатого и тонкого внутреннего мира субъекта в общедоступный мир небоскребов и текстов. Наверное, именно на это намекает Фолкнер, говоря о любом состоявшемся произведении искусства как о неудаче великого замысла. Но интересно, когда получается наоборот.

Замысел "Дон Кихота" четко изложен в начале романа: поместить престарелого психа из современной Испании в жанровую канву рыцарского романа и, создав злую пародию, похоронить полумертвый жанр. Итог известен: Сервантес написал едва ли не единственный бессмертный рыцарский роман. История с геологическим подтекстом: искали нефть, а нашли золото. Но, стало быть, искали не в пустоте, испещренной замыслами и воплощениями, а в породе, в среде.

При внимательном чтении можно обнаружить момент, когда сквозь стройную ткань собственного текста Сервантеса начинает прорастать другой текст или, иначе говоря, возникает возможность реализовать другой проект, другой замысел. Это ощущается как самостоятельная воля персонажей или самого текста. Это можно назвать боковым ветром.

И, наверное, грандиозность Сервантеса заключается в том, что он первым в мировой литературе поверил боковому ветру.

В фокусе внимания культуры находится преображение Иудушки Головлева в самом конце щедринского романа. Да, конечно. Но скрытое преображение происходит в середине романа. Исследуем его подробнее.

Каждый из нас может сказать о знакомом он подумал, что пришел первым или он обиделся, но виду не подал. Если рассуждать въедливо, то эти фразы некорректны, поскольку предполагают наше внедрение в мозг или душу другого человека. Но – они бытуют предположительно или исходя из общего контекста ситуации. Точно так же обстоят дела с автором и персонажем.

Так вот, в начале "Господ Головлевых" Щедрин брезгливо наблюдает за Иудушкой; суждения автора о внутренней жизни героя предположительны.

характеристика Иудушки в начале:

"А Порфиша продолжал сидеть кротко и бесшумно и все смотрел на нее, смотрел до того пристально, что широко раскрытые и неподвижные глаза его подергивались слезою. Он как бы провидел сомнения, шевелившиеся в душе матери, и вел себя с таким расчетом, что самая придирчивая подозрительность – и та должна была признать себя безоружною перед его кротостью. Даже рискуя надоесть матери, он постоянно вертелся у ней на глазах, словно говорил: "Смотри на меня! Я ничего не утаиваю! Я весь послушливость и преданность, и при том послушливость не токмо за страх, но и за совесть". И как не сильно говорила в ней уверенность, что Порфишка-подлец только хвостом лебезит, а глазами все-таки петлю накидывает, но ввиду такой безответности и ее сердце не выдерживало. И невольно рука ее искала лучшего куска на блюде, чтоб передать его ласковому сыну, несмотря на то, что один вид этого сына поднимал в ее сердце смутную тревогу чего-то загадочного, недоброго."