Курс лекций по психологии творчества (стр. 9 )

В глубине, на самом дне сознанья,

Как на дне колодца – самом дне-

Отблеск нестерпимого сиянья

Пролетает иногда во мне.

- Боже! И глаза я закрываю

От невыносимого огня.

Падаю в него...

и понимаю,

Что глядят соседи по трамваю

Странными глазами на меня.

Холодно бродить по свету,

Холодней лежать в гробу.

Помни это, помни это,

Не кляни свою судьбу.

Ты еще читаешь Блока,

Ты еще глядишь в окно,

Ты еще не знаешь срока –

Все неясно, все жестоко,

Все навек обречено.

И конечно, жизнь прекрасна,

И конечно, смерть страшна,

Отвратительна, ужасна,

Но всему одна цена.

Помни это, помни это –

Каплю жизни, каплю света...

"Донна Анна! Нет ответа.

Анна, Анна! Тишина".

Даль грустна, ясна, холодна, темна,

Холодна, ясна, грустна.

Эта грусть, которая звезд полна,

Эта грусть и есть весна.

Голубеет лес, чернеет мост,

Вечер тих и полон звезд.

И кому страшна о смерти весть,

Та, что в этой нежности есть?

И кому нужна та, что так нежна,

Что нежнее всего – весна?

Остановиться на мгновенье,

Взглянуть на Сену и дома,

Испытывая вдохновенье,

Почти сводящее с ума.

Оно никак не воплотится,

Но через годы и века

Такой же луч зазолотится

Сквозь гаснущие облака,

Сливая счастье и страданье

В неясной прелести земной..

И это будет оправданье

Всего, погубленного мной.

А что такое вдохновенье? –

Так... Неожиданно, слегка

Сияющее дуновенье

Божественного ветерка.

Над кипарисом в сонном парке

Взмахнет крылами Азраил –

И Тютчев пишет без помарки:

"Оратор римский говорил..."

Два из них интересны для нас именно той спокойной интонацией, в которой не принято упоминать вдохновение. Общее свойство трех остальных – надчеловеческий смысл сообщения. Это – голос, даже тембр голоса. Разворачивая же смысловой ряд, мы находим мертвую петлю, слова, как. волны, набегают и отбегают, стирая собственные следы. Мы не можем представить себе авторскую интенцию, предшествующую этим стихам, иначе как смутное предчувствие слов.

Бегло прочитав "В глубине, на самом дне сознанья...", мы видим более или менее стандартную картину: творец очнулся среди обывателей, ощущающих его как чужого. Читая то же стихотворение внимательно, второй раз, мы не находим в нем выхода лирического героя из особого состояния. Слово понимаю вместо более точных по первому смысловому ряду наблюдаю или замечаю прямо указывает на внутреннее зрение. Соседи поэта по трамваю со странными (а не удивленными) глазами сопровождают его в смещенном мире. Смысл целого противоположен нашему первому впечатлению.

В ровном по интонации стихотворению "Холодно бродить по свету..." рефрен призывает читателя помнить противоположные вещи: о различии и о тождестве жизни и смерти. Медленное чтение находит то место, где тусклый свет плавно переходит в мглу. Смысл целого невыразим вне поэзии. То же – о стихотворении "Даль грустна, ясна, холодна, темна..." Сам зеркальный ряд второй строки возвращает нам лишь звучание слов, лишая их значения. Слова растворяются в звуке. И в этом обессмысленном, но не лишенном странной прелести мире нестрашная смерть и ненужная нежность воспринимаются совершенно естественно. Можно сказать, что Иванов ощутил вдохновение как своеобразную ноту, некоторый тембр голоса, говорящего на непонятном языке, и сумел перевести на русский саму эту непонятность и, что более важно, ноту и тембр.

С точки зрения чисто текстологической вдохновенное стихотворение может вырываться из близкого контекста по всем, грубо говоря, параметрам. Оно идет на другой, не авторской частоте, в ином ритме, на других образах. Его смысловая основа может быть нехарактерной для данного автора и, более того, странной для человеческой логики вообще. Тем самым, неудивительно, что сразу несколько направлений все-таки регулярной поэзии пытаются умом и талантом воссоздать эту Божественную нелогичность – - футуризм, заумь, Обэриу. Чаще всего такие попытки – все равно что имитировать инфракрасное зрение с помощью слепоты. Разрушить обыденную логику легко; трудно прорваться к иной связи предметов и явлений.

В тенденциозной и кощунственной "Смерти пионерки" Багрицкого знаменитый фрагмент, начинающийся со слов "Нас водила молодость...", противоречит здравому смыслу.

Нас водила молодость

В сабельный поход,

Нас бросала молодость

На кронштадтский лед.

Боевые лошади

Уносили нас,

На широкой площади

Убивали нас.

Но в крови горячечной

Подымались мы,

Но глаза незрячие

Открывали мы.

Возникай, содружество

Ворона с бойцом, -

Укрепляйся, мужество

Сталью и свинцом.

Чтоб земля суровая

Кровью истекла,

Чтобы юность новая

Из костей взошла.

Чтобы в этом крохотном

Теле – навсегда

Пела наша молодость,

Как весной вода.

Во-первых, несчастную умирающую Валю молодость никуда не водила: она до молодости не дожила. Во-вторых, большевики, конечно же, не были атеистами, они были богоборцами и язычниками с разветвленной тотемической системой, но образы Багрицкого отнюдь не из советской мифологии.

Но в крови горячечной

Поднимались мы,

Но глаза незрячие

Открывали мы...

Это предвосхищенная лет за пятьдесят стилистика голливудского триллера, восходящая, в свою очередь, к готическим страшным сказкам. Но причем тут одесский счастливчик Эдуард Багрицкий?!

Возникай, содружество

Ворона с бойцом...

А это вот (в-третьих) вовсе непонятно: ворон в любой мифологической системе – символ смерти, поедатель падали. Зачем красному бойцу такое сомнительное содружество?..

Хороша или плоха "Смерть пионерки", но это пример чистого вдохновения. Впрочем, хороша, хотя бы потому что мгновенно запоминается. Это один из признаков высокого литературного качества.

История литературы в данном случае косвенно подтверждает нашу гипотезу. Багрицкий, ко времени написания "Смерти пионерки" первый советский поэт, не уверен в написанном. С талантливыми стихами дело обстоит иначе. Багрицкий едет в Кунцево, к своей бывшей квартирной хозяйке, чтобы узнать ее мнение. И, получив возмущенную отповедь, уже поздним вечером едет назад в электричке, нахохлившийся, рано погрузневший человек. Это работа вдохновения и его последствия.

Михаил Афанасьевич Булгаков в "Театральном романе" описывает вдохновение прозаика (= возникновение органического мира). В "Мастере и Маргарите" каждый фрагмент подчинен замыслу целого, что противоречит абсолютной органической свободе. Но сцена прощания с Москвой идет скорее от имени самого Булгакова, а не того буферного автора, который вместе с чертовней глумился над буфетчиком и управдомом. Прочитаем эти два отрывка.

"Первое время я просто беседовал с ними, и все-таки книжку романа мне пришлось извлечь из ящика. Тут мне начало казаться по вечерам, что из белой страницы выступает что-то цветное. Присматриваясь, щурясь, я убедился в том, что это картинка. И более того, что картинка эта не плоская, а трехмерная. Как бы коробочка, и в ней сквозь строчки видно: горит свет и движутся в ней те самые фигурки, что описаны в романе. Ах, какая это была увлекательная игра, и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и некому показать, как на странице в маленькой комнатке шевелятся люди. Я уверен, что зверь вытянул бы лапу и стал бы скрести страницу. Воображаю, какое любопытство горело бы в кошачьем глазу, как лапа царапала бы буквы!

С течением времени камера в книжке зазвучала. Я отчетливо слышал звуки рояля. Правда, если бы кому-нибудь я сказал бы об этом, надо полагать, мне посоветовали бы обратиться к врачу. Сказали бы, что играют внизу под полом, и даже сказали бы, возможно, что именно играют. Но я не обратил бы внимания на эти слова. Нет, нет! Играют на рояле у меня на столе, здесь происходит тихий перезвон клавишей. Но этого мало. Когда затихает дом и внизу ровно ни на чем не играют, я слышу, как сквозь вьюгу прорывается и тоскливая и злобная гармоника, а к гармонике присоединяются сердитые и печальные голоса и поют, поют. О нет, это не под полом! Зачем же гаснет комнатка, зачем на страницах наступает зимняя ночь над Днепром, зачем выступают лошадиные морды, а над ними лица людей в папахах. И вижу я острые шашки, и слышу я душу терзающий свист.

Вон бежит, задыхаясь, человечек. Сквозь табачный дым я слежу за ним, я напрягаю зрение и вижу: сверкнуло сзади человечка, выстрел, он, охнув, падает навзничь, как будто острым ножом его спереди ударили в сердце. Он неподвижно лежит, и от головы растекается черная лужица. А в высоте луна, а вдали цепочкой грустные, красноватые огоньки в селении.

Всю жизнь можно было бы играть в эту игру, глядеть в страницу... А как бы фиксировать эти фигурки? Так, чтобы они не ушли уже более никуда? И ночью однажды я решил эту волшебную камеру описать. Как же ее описать?

А очень просто. Что видишь, то и пиши, а чего не видишь, писать не следует. Вот: картинка загорается, картинка расцвечивается. Она мне нравится? Чрезвычайно. Стало быть, я и пишу: картинка первая. Я вижу вечер, горит лампа. Бахрома абажура. Ноты на рояле раскрыты. Играют "Фауста". Вдруг "Фауст" смолкает, но начинает играть гитара. Кто играет? Вон он выходит из дверей с гитарой в руке. Слышу – напевает. Пишу – напевает.

Да это, оказывается, прелестная игра! Не надо ходить на вечеринки, ни и театр ходить не нужно.

Ночи три я провозился, играя с первой картинкой, и к концу этой ночи я понял, что сочиняю пьесу.