Курс лекций по психологии творчества (стр. 2 )

Как символ господства человека над своим даром существует Импровизатор из пушкинских "Египетских ночей". Этот рассказ так важен для нас, что непременно перечитайте его. Мы не раз вернемся к "Египетским ночам".

Страшно осязаемую метафору таланта дает Марина Цветаева в стихотворении "Леты подводный свет...":

Леты подводный свет,

Красного сердца риф,

Застолбенел ланцет,

Певчее горло вскрыв:

Не раскаленность жерл,

Не распаленность скверн –

Нерастворенный перл

В горечи певчих горл.

Горе горе! Граним,

Плавим и мрем – вотще.

Ибо не растворим

В голосовом луче

Жемчуг...

Железом в хрип,

Тысячей пил и сверл –

Неизвлеченный шип

В горечи певчих горл.

О решающей силе таланта, более того – о нем как о единственно решающей силе в искусстве – роман Сомерсета Моэма "Луна и грош", особенно если обратить внимание на фигуру Дирка Стрёва, наделенного всеми счастливыми качествами кроме таланта, – "негатив" Стрикленда:

"Из рук вон плохой художник, он необычайно тонко чувствовал искусство, и ходить с ним по картинным галереям было подлинным наслаждением. Способность к неподдельному восторгу сочетались в нем с критической остротой. Дирк был католик. Он умел не только ценить старых мастеров, но и с живой симпатией относиться к современным художникам. Он быстро открывал новые таланты и великодушно судил о них. Думается, я никогда не встречал человека со столь верным глазом. К тому же он был образован лучше, чем большинство художников, и не был, подобно им, полным невеждою в других искусствах; его музыкальный и литературный вкус сообщал глубину и разнообразие его суждениям о живописи. Для молодого человека, каким я был тогда, советы и объяснения Дирка Стрёва поистине значили очень много."

Еще важнее для нас с вами не свидетельства о таланте, а свидетельства таланта. Их легко обнаружить среди ранних шедевров великих мастеров, когда ни духовный опыт, ни душевная зрелость, ни даже интеллект не могли еще вмешаться, и мы можем наблюдать явление чистого дара.

Таковы ранние стихи той же Цветаевой, Есенина, Пастернака. Рассказы Чехонте. "Столбцы" Заболоцкого. Пролистайте их.

Но не стоило бы тратить столько сил и времени на подтверждение очевидного. Теперь мы повернем на 180 градусов и не то чтобы разрушим наше строение (это было бы невозможно), а поколеблем его. Этого станет достаточно, чтобы разрушить фатальность изначальной постановки вопроса и коренным образом его пересмотреть.

Для этого мы должны решить еще один вопрос – о доверии собственному вкусу. Вопрос этот не так прост, как кажется на первый взгляд.

Хорошо, если я испытываю искренний восторг при чтении, например, "Я вас любил...". Тут не возникает никакого конфликта. А если я не испытываю этого восторга?

Всякое идущее от моей души суждение об этом стихотворении неизбежно окажется хамским. Допустим, я осознаю возникающий дисконтакт как собственный вкусовой пробел и полностью доверяю авторитету Пушкина, да и культуры в целом. Я с легкой душой признаю это стихотворение великим – но что же дальше? Позиция следования культурной иерархии приведет меня в итоге к полному вкусовому тупику, когда любой шутник, сменив этикетки, выставит меня посмешищем. Но и это не самое страшное, подлинно страшно то, что в покорном усвоении чужих оценок нет ни удовольствия, ни восторга, ни любви. И все-таки лучше любить Евтушенко, чем повторять, что Пушкин выше Фета. Тем более, что вкус можно развить, то есть, со временем можно полюбить те или иные признанные образцы. Итак, мы опираемся на собственный вкус хотя бы потому, что иные стратегии бесперспективны.

Для начала доверие к себе позволит нам выстроить собственные иерархии, например, внутри корпуса стихотворений Блока или Гумилева. Сличение их выявит неполную субъективность нашего выбора. Более того, мы находим устоявшуюся в культуре градацию произведений одного автора. Мы приходим к выводу о существовании самых разнообразных способах чередования удач и провалов.

Между тем, в текстоцентричном мире само понятие таланта автора становится лишь гипотезой. Говоря иначе, большинство реальных творческих судеб не объяснимо одним талантом или даже талантом как основным аргументом.

В самом деле, если у поэта есть одно – ну, пусть несколько замечательных стихотворений, стало быть, он талантлив. А если он талантлив, отчего бы не быть замечательными его остальным стихам? Талант обеспечивает известную равномерность творческого ряда. Ну, за вычетом начала (талант еще не раскрылся), иногда финала (талант растрачен), редких отдельных неудач (ошибки). Но жизнь прямо опровергает эту гипотетическую равномерность.

Абсолютные вершины Блока рассредоточены среди посредственных стихов. Гений Георгия Иванова проявляется после шести (!) заурядных поэтических книг. Творчество Гумилева, Заболоцкого, Пастернака, Чехова претерпевает такие изменения, что мы затруднимся сформулировать черты их дарований. Талант никак не объясняет периоды молчания (Пастернак – 6 лет, Мандельштам – 5, Иванов – 10, Ходасевич – пожизненно).

Не забегая вперед, сейчас мы можем лишь твердо констатировать: как локально (во время создания отдельного текста), так и глобально (в целые периоды творчества) существуют другие факторы, не менее существенные, чем талант. Это в корне изменяет авторскую стратегию.

Наблюдая за отдельными удачами, мы будем вынуждены признать: талантом отмечены сотни, если не тысячи молодых писателей. То, что в итоге состоятся из них единицы, заставляет иначе взглянуть на евангельскую притчу о рабе.

Ее стандартная трактовка основана, на мой взгляд, на случайной игре слов. Ее вывод (что если талант нормально эксплуатировать, так все будет хорошо) неоправданно оптимистичен. На деле нужны неимоверные творческие и интеллектуальные усилия, чтобы претворить талант во что-то реальное. Пресловутый труд необходим, но ничего не решает.

Не стоит переоценивать и возможности раннего распознавания таланта. Как талантливейшие люди своих сред и эпох отмечались: Бальмонт, Белый, Вяч. Иванов, Хлебников, Роальд Мандельштам, Горбовский, Голявкин, Губанов, Красовицкий, Шпаликов. О каждом из них слагались прижизненные легенды. Нельзя сказать, что вклад их в российскую словесность совсем нулевой. Но он несопоставим с эманацией их личностных начал.

Итак, выяснение собственной одаренности – гиблое дело. Эгоцентрический пафос этого периода мешает автору сосредоточиться на тексте. Окончательного ответа он не получит ниоткуда. А главное, пусть ты талантлив – что дальше?

Талант – это когда легче делать хорошо, чем плохо. Но что делать? Сопряженная с талантом свобода становится для автора испытанием. Талант – средство, но цель ты определяешь сам.

В предельной, но достаточно точной метафоре талант – всемогущество, волшебная палочка. Но сказка не кончается обретением волшебной палочки, а начинается с этого. Пусть ты можешь все, что хочешь. Но теперь в полный рост встает вопрос, чего же ты хочешь. Это главная проблема, связанная с талантом.

Талант зачастую выражает лишь убожество человеческих идеалов и притязаний.

Вообще талант гораздо лучше подходит к проблемам исполнения, чем сочинения. Пианист именно талантлив, но назвать талантливым Баха или Рахманинова не поворачивается язык.

А закончить лекцию мне хотелось бы притчей, но не евангельской, а китайской: некий человек отбывает в северную провинцию. "Ты спутал направление и едешь на юг", – говорит ему мудрец. "Зато, – парирует путешественник, – у меня прекрасные кони и отличная повозка".

Лекция №2. ПУТЬ.

Итак, если посчитать талант конями и повозкой, или, в более современном нам выражении, двигателем, то возникает нужда в руле и карте местности. Так или иначе, появляется образ пути.

В нашем текстоцентрическом ракурсе мы будем воспринимать путь как внутреннее движение: от произведения к произведению. Внешние события, биография автора для нас интересны лишь как комментарии к внутреннему пути. То есть, в фокусе нашего внимания не маршрут Пастернака в литературу через живопись, философию и музыку и не перечень профессий Зощенко.

Мы определим путь как те устойчивые различия, которые возникают между произведениями одного автора в разные периоды. Так возникает оппозиция между путем и талантом (как тем общим, что пронизывает все творчество одного автора).

Для пишущего человека талант, обладает он им или нет, есть понятие праздное. Путь, наоборот, – понятие конструктивное.

Чтобы убедиться в реальной важности пути, сопоставим конкретные произведения.

Николай Гумилев "до опыта":

ПОСЛЕ ПОБЕДЫ

Солнце катится, кудри мои золотя,

Я срываю цветы, с ветерком говорю.

Почему же не счастлив я, словно дитя,

Почему не спокоен, подобно царю?

На испытанном луке дрожит тетива,

И все шепчет, и шепчет сверкающий меч.

Он, безумный, еще не забыл острова,

Голубые моря нескончаемых сеч.

Для кого же теперь вы готовите смерть,

Сильный меч и далеко-стреляющий лук?

Иль не знаете вы: завоевана твердь,

К нам склонилась земля, как союзник и друг;

Все моря целовали мои корабли,

Мы почтили сраженьями все берега.

Неужели за гранью широкой земли

И за гранью небес вы узнали врага?

Николай Гумилев "после опыта":

НАСТУПЛЕНИЕ

Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня,

Мы четвертый день наступаем,

Мы не ели четыре дня.

Но не надо яства земного

В этот страшный и светлый час,

От того что Господне слово

Лучше хлеба питает нас.

И залитые кровью недели

Ослепительны и легки,

Надо мною рвутся шрапнели,

Птиц быстрей взлетают клинки.

Я кричу, и мой голос дикий,

Это медь ударяет в медь,