Курс лекций по психологии творчества (стр. 11 )

Я этим светом пронизан уже насквозь, –

я этим гулом наполнен уже по горло,

и я принимаю в ладони горящую гроздь,

с лицом, искаженным ненавистью и восторгом.

Лекция № 6. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Думаю, что данная тема не нуждается в специальной апологии после лекции о пути. Если преображение путника есть внутренняя цель пути, то его внешняя цель всегда – возвращение.

Пророк возвращается к людям. Высшей целью поэта является возвращение к исходной ситуации глубокого впечатления, ситуации призвания юноши в поэзию через постижение стиха, но возвращение уже не в теле юноши, а в теле стиха. Так поэт превращается в звено цепи (Ходасевич), имеющее замкнутую, возвращенную форму.

Более того, любой путь (физический или метафизический) обретает неповторимость лишь в первой точке самопересечения (возвращения). До этого момента идет линейное приращение нового количества, скучное, как все линейное. Удивление перед новым неминуемо блекнет перед узнаванием измененного.

Жест возвращения как никакой другой жестко связывает пространство и время. Возвращаясь в место, мы независимо от нашей сентиментальности или склонности к ностальгии, возвращаемся и в момент времени. Нас раздражает как новое среди старого, так и старое среди нового. Возвращаясь куда бы то ни было, мы наблюдаем работу времени, иначе говоря, время как таковое. Если же место мало изменилось, нам грустно вдвойне, потому что изменились мы сами.

Вообще, тут уникальный тупик даже для чистого разума. Печальна смерть, но мы можем представить себе бессмертие души и даже тела. Но' мы не можем вообразить такое возвращение, чтобы оно было не печальным. Полюса (изменилось всё – не изменилось ничего) представляют собой две модификации ада. Место, где молодыми и здоровыми живут наши умершие родные ("Марсианские хроники" Бредбери), есть стопроцентный ад. Год, прожитый вторично, представляет собой ад.

из романа МАКСА ФРИША "НАЗОВУ СЕБЯ ГАНТЕНБАЙН":

Я представляю себе ад:

Я Эндерлин, чей портфель я ношу, но бессмертен, так что должен еще раз прожить его жизнь или пусть часть жизни, год, пусть даже счастливый год, например, год, который сейчас начинается, но прожить с полным знанием будущего и без ожидания, которое только и делает жизнь сносной, без той неопределенности, той неизвестности, слагаемые которой надежда и страх. Мне представляется это адом. Еще раз: ваш разговор в баре, жест за жестом, его рука на ее плече, ее взгляд при этом, его рука, которая в первый раз скользит по ее лбу, позднее второй раз, ваш разговор о верности, о Перу, которое он называет страной надежды, всё слово в слово, ваше первое "ты", перед этим болтовня об опере, на которую вы потом не идете, свистки с ночной товарной станции, свистки и эхо свистков, и ни через что нельзя перескочить, ни через один шорох, ни через один поцелуй, ни через какое чувство и ни через какое молчание, ни через один испуг, ни через одну сигарету, ни через один поход в кухню за водой, которая не утолит вашей жажды, ни через стыд и ни через телефонный разговор из постели, все еще раз, минута за минутой, и мы знаем, что будет потом, знаем и должны еще раз это прожить, иначе смерть, прожить без надежды, что будет иначе, историю с ключом в почтовом ящике, вы знаете, что все будет в порядке, затем умывание на улице у водоразборной колонки, рабочий бар, опилки на каменном полу, ни одна минута не пройдет иначе, чем я знаю, ни одной минуты нельзя пропустить и ни одного шага, ни кофе, ни четырех булочек, ни мокрого платка в кармане брюк, Эндерлин машет рукой, это то же самое такси, но я знаю, что потом он выйдет из машины, чтобы кормить голубей, все это еще раз, в том числе испуг из-за записки, заблуждение, грусть, сон под отбойные молотки, которые вспарывают освещенный солнцем асфальт, и затем ожидание на аэродроме, flihgt number seven-o-five, туман в Гамбурге и что будет потом: прощание в надежде, что из этого не выйдет никакой истории, встреча, конец и объятие, прощание, письма и встреча в Страсбурге, трудности повсюду, страсть, очарование без будущего; да, без будущего – но я знаю будущее: счастье в Кольмаре (после осмотра изенгеймского алтаря и по дороге в Роншан) не последнее, как вы боитесь, и не высшее ваше счастье; тем не менее его нужно еще раз пережить, в точности так же, включая прощание в Базеле, прощание навсегда, в точности так же, да, но зная, что будет потом. Все подарки, которые были сделаны друг другу, нужно еще раз подарить, еще раз упаковать и обвязать ленточкой, еще раз распаковать, нужно еще раз восхититься ими, восторженно поблагодарить за них. И через недоразумения, отравляющие половину поездки, нужно пройти еще раз, через ссоры, смеяться над которыми можно лишь позже, все нужно еще раз продумать и прочувствовать, каждый разговор повторить еще раз, хотя я уже знаю, сколько раз он повторится еще, – и еще раз нужно вынуть из ящика те же письма, вскрыть их с сердцебиеньем, и еще раз нужно строить все планы, зная что все выйдет иначе, вы несколько недель ищете земельный участок, ведете переговоры, покупаете, – создаете себе заботы, которые ни к чему, окрыляете себя надеждами, я знаю, что постройка не состоится, обмер участка тем не менее произвести нужно, все насмарку, но в судьбе ничего изменить нельзя, хотя вы это и знаете, и еще раз я подхожу к двери, чтобы сердечно приветствовать мужчину, который вдруг вклинивается, еще раз спрашиваю, что он будет пить, виски или джин; еще раз мои остроты, мое подозрение, мое великодушие, моя наивная победа, еще раз ваша поездка с аварией, моя тревожная ночь, еще раз славные периоды равнодушия, я еще раз посылаю ему открытку с приветом, с тем озорным приветом, который я послал, ничего не зная, в точности так же, но теперь-то я знаю, и еще раз кипит кофе, чтобы остыть после твоего признания, я знаю, я знаю, тем не менее я должен еще раз ругаться и бегать по комнате, и ругаться в точности так же, еще раз стакан, который шваркнули о стенку, осколки, которые я убираю, в точности так же, да, но все это уже зная, как будет дальше: без любопытства; как будет дальше, без слепого ожидания, без неизвестности, которая помогает вынести...

Это был бы ад.

Эндерлин, листая газету, словно бы не слушает; положение напряженное; он наслаждается тем, что не знает, что будет в газете завтра, не знает наверняка...

Это был бы ад.

Опыт – это первое ощущение ада, но только первое ощущение: ведь мой опыт не говорит, что будет, он лишь ослабляет ожидание, любопытство...

Вернуться и прожить иначе, реваншировать прошлое, как делает Степной Волк у Гессе, – жизнь очевидно превращается в галлюцинацию. Нам как бы сообщается ВЕРНУТЬСЯ НЕВОЗМОЖНО, и любой мысленный бунт против этой невозможности вызывает Господний гнев.

Вчитаемся в стихотворение Иосифа Бродского "Развивая Платона". Поэт не говорит о возвращении. Он искренне рисует некий идеальный город, но не может превзойти фантазией Творца и лишь перебирает приметы и предметы, окружавшие его в юности. И когда его безымянный Город наливается энергией Ленинграда, он восстает (найдите этот момент энергетического толчка) и мстит своему архитектору-поэту точно так же, как Ленинград ему уже отомстил.

I

Я хотел бы жить, Фортунатус, в городе, где река

высовывалась бы из-под моста, как из рукава – рука,

и чтоб она впадала в залив, растопырив пальцы,

как Шопен, никому не показывавший кулака.

Чтобы там была Опера, и чтоб в ней ветеран –

тенор исправно пел арию Марио по вечерам;

чтоб Тиран ему аплодировал в ложе, а я в партере

бормотал бы, сжав зубы от ненависти: "баран".

В этом городе был бы яхт-клуб и футбольный клуб.

По отсутствию дыма из кирпичных фабричных труб

я узнавал бы о наступлении воскресенья

и долго бы трясся в автобусе, мучая в жмене руб.

Я бы вплетал свой голос в общий звериный вой

там, где нога продолжает начатое головой.

Изо всех законов, изданных Хаммурапи,

самые главные – пенальти и угловой.

II

Там была бы Библиотека, и в залах ее пустых

я листал бы тома с таким же количеством запятых,

как количество скверных слов в ежедневной речи,

не прорвавшихся в прозу. Ни, тем более, в стих.

Там стоял бы большой Вокзал, пострадавший в войне,

с фасадом куда занятней, чем мир вовне.

Там при виде зеленой пальмы в витрине авиалиний

просыпалась бы обезьяна, дремлющая во мне.

И когда зима, Фортунатус, облекает квартал в рядно,

я б скучал в Галерее, где каждое полотно –

особливо Энгра или Давида –

как родимое выглядело бы пятно.

В сумерках я следил бы в окне стада

мычащих автомобилей, снующих туда-сюда

мимо стройных нагих колонн с дорическою прической,

безмятежно белеющих на фронтоне Суда.

III

Там была бы эта кофейня с недурным бланманже,

где, сказав, что зачем нам двадцатый век, если есть уже

девятнадцатый век, я бы видел, как взор коллеги

надолго сосредотачивается на вилке или ноже.

Там должна быть та улица с деревьями в два ряда,

подъезд с торсом нимфы в нише и прочая ерунда;

и портрет висел бы в гостиной, давая вам представленье

о том, как выглядела хозяйка, будучи молода.

Я внимал бы ровному голосу, повествующему о вещах,

не имеющих отношенья к ужину при свечах,

и огонь в камельке, Фортунатус, бросал бы багровый отблеск

на зеленое платье. Но под конец зачах.

Время, текущее, в отличие от воды,

горизонтально от вторника до среды,

в темноте там разглаживало бы морщины

и стирало собственные следы.

IV

И там были бы памятники. Я бы знал имена

не только бронзовых всадников, всунувших в стремена

истории свою ногу, но и ихних четвероногих,

учитывая отпечаток, оставленный ими на

населении города. И с присохшей к губе

сигаретою сильно заполночь возвращаясь пешком к себе,