Глава III И. Бунин. Человек в “Круге бытия”. От иллюзий к действительности. Деревня - Россия - Европа. С ностальгией о прошлом (стр. 2 )

Нет, все по прежнему!..

Но тогда не сесть ли в кресло против зеркала? Закрыть глаза и притвориться спящим... А затем сразу открыть их...”

Бунин, как правило, вуалирует разного рода “мистические” вкрапления подробным описанием всего “обычного”. Так, например, незадолго до смерти, господин из Сан-Франциско, герой известного рассказа, поражен встречей с незнакомым джентельменом, которого накануне он видел во сне. Между прочим, шутя, он говорит об этом странном совпадении жене и дочери. Сердце девушки вдруг сжала необъяснимая “тоска, чувство страшного одиночества”. В круговерти множества других событий, известий персонажи (и читатель) как бы забывают об этом, но только до финальной развязки… В бунинском наследии есть и собственно мистические произведения. “Во всем чует тайну, враждебность” землемер из рассказа “Белая лошадь” (1907 - 1917): “Лунный свет в пустынных полях, тишина, темный камень вдали, коренник, который вдруг насторожит уши, - все страшно...”

В рассказах начала века, каприйском цикле, повестях “Суходол”, “Деревня” особенно ощущается присутствие мистической реальности, определяющей течение жизни, “диктущей странности” дурновского, суходольского поведения: каждый чувствует свою зависимость от общей драматической судьбы, но уклониться ни от чего не может [11]. О. Сливицкая пишет о бунинском видении человека: “Источник его чувств.., импульс его поступков - не в нем. Тайна его судьбы - это таинство законов бытия. Человек - это поле действия мировых сил” [12]. Поэтому-то выглядит смешным молодой ученый Отто Штейн, персонаж одноименного рассказа (1916), со своей “твердой верой” в себя, в возможность доказать “единосущность... мирового бытия”.

По линии этой “зависимости” проходит линия соприкосновения творчества Бунина, другого “знаниевца” – Андреева и корифея русского символизма Сологуба. Фатальность, иная реальность - важная составляющая их миров. У Бунина эта реальность более скрыта, по сравнению с андреевской и, тем более, с сологубовской, но и тот, и другой, и третий художник там искали механизм, обеспечивающий движение событий в первой реальности. Их усилиями, традиционалистов и модернистов одновременно, литература ХIХ века соединилась с литературой ХХ века.

Разуму недоступны мотивы действий и самых простых характеров Бунина. Александр Романов из рассказа “Я все молчу” (1913) делает все возможное, чтобы потерять дарованное ему судьбой благополучие и стать юродивым калекой, нищим Шашей. Вряд ли случайно имя и фамилия этого персонажа совпадает с именами и фамилиями царствовавших особ, с деятельным царем-освободителем, проклятым консерваторами и убитым революционерами. В публицистическом отступлении сам автор-повествователь дважды ставит вопрос, который с необходимостью возникает в сознании каждого читающего этот рассказ: “Ведь он же знал наперед, - чем кончится дело! Зачем же он шел на него? И правда: зачем?” Второй раз, как бы, от лица самого персонажа. Этот вопрос, от повествователя или от героя, мог бы звучать со страниц многих бунинских произведений, повествующих о странностях жизни и дворянской, и крестьянской, и купеческой (“Цифры”, 1906; “Веселый двор”, 1911; “При дороге”, 1913). Таинственна и необъяснима сила притяжения к родным гнездам, к печальным избам или полуразрушенным усадьбам, у одних героев повестей, рассказов и противоположная, выталкивающая из этих более или менее благополучных гнезд-домов, сила у других героев.

Необъяснимые импульсы управляют самыми сильными чувствами. Самая сильная любовь всегда заканчивается или разрывом, или безумием, или смертью. Судьба тети Тони из “Суходола”, почему-то отвергнувшей брак с симпатичным ей офицером Войткевичем, - это судьба тетки автора-повествователя из рассказа “На хуторе” (1892) и, очевидно, Натальи Алексеевны из рассказа “Заря на всю ночь” (1903), решившейся вдруг на отказ от брака с тем, кто был ей близок. ”Когда очень влюблен, - рассуждает юный герой философского этюда “Часовня” (1944), - всегда стреляют в себя...”

*

Таинственное в художественном мире Бунина связано с вопросами о сущности инобытия, с обреченностью человека покидать вечный мир живой природы. “Ключевая антиномия дореволюционного творчества Бунина, - по мнению Д. Николаева, - сознание неизбежности смерти и нежелание примириться с неизбежным” [13]. Наверное, не только “дореволюционного”. Бунин всегда проявлял особое внимание к антиномии “жизнь - смерть”. Вопрос “Где же я буду?”, ошеломивший героя одного из первых опубликованных рассказов молодого автора (“На хуторе”, 1892), в дальнейшем обретает все большую актуальность и связь с другими “вечными” вопросами. Любимое Буниным слово “запустение” связано, прежде всего, не с обеднением, а именно с омертвлением. Связь этих понятий в своем сознании он оговаривает в рассказе “Без роду-племени” (1897): “Смерть - ничто, пустота”. Рассказ “Золотое дно” (1903) начинается примечательным уточнением: “Тишина - и запустение. Не оскудение, а запустение...”

В повседневной жизни все, связанное со смертью, чрезвычайно интересовало писателя. Жена вспоминала, что Иван Алексеевич всегда посещал кладбища городов и селений, где ему доводилось быть, всматривался в надгробия, вчитывался в надписи. И не только в России. На Капри, - рассматривая могильный фарфоровый медальон молодой девушки “с необыкновенно живыми радостными глазами”, - у него возникла идея рассказа “Легкое дыхание” [14]. Необъяснимо притягательны кладбища и для многих героев его произведений, начиная с одного из первых автобиографических - молодого земца-фельетониста Ветвицкого (“Без роду-племени”) и Тихона из “Деревни”. “Для Бунина, - говорила Гиппиус, - ощущение “жизни” есть в то же время ощущение смерти. И в каждый данный миг он страстно “жизнь” (вернее, свой мир-космос) принимает, и его же ненавистно отталкивает” [15]. Хорошо знавший Бунина литератор А. Бахрах писал: “ Он то и дело возвращался с содраганием и отталкиванием к теме смерти.., начисто отрицая возможность загробной жизни” [16].

Этот мистицизм, это не ортодоксально христианское отношение к тленности всего земного многое определяет в жизни и творчестве художника, подвигает его к “оживлению” прошлого, к более заинтересованному отношению к жизненному опыту и памяти предков. Трагедию писатель видит в том, что человек не в силах изменить что-либо в роковом движении своей жизни, всеобщей истории. Тщетно бунинские дворяне пытаются предотвратить разорение, сохранить свои дворянские гнезда. И крестьяне не могут противиться скрытой, изматывающей их силе, выталкивающей из колеи нормальной жизни, отрывающей от главного дела. Почти все главные бунинские персонажи бездетны, “обсевки”, как выразился Тихон Красов. На неудачу обречены их попытки изменить судьбу, научиться хозяйствовать, жить по-новому.

Социальное освобождение крестьян, моральное освобождение дворян от ответственности за народ, постепенное освобождение тех и других от Спасителя, от продиктованной им морали - вот, по Бунину, важнейшие вехи поворотов "круга бытия", результат действия таинственного метазакона, которому равно подчиняется душа и барина, и холопа. Возможно, поэтому у зрелого Бунина почти отсутствует оценочная характеристика поступков персонажей. Сами персонажи живут по принципу, высказанному крестьянином Корнеем в рассказе “Золотое дно”, “Что бог даст”. Они как должное воспринимают все происходящее, как крестьянин Тихон войну: “Спокон веков воевали и опять будут воевать”, как безымянный нищий “неправедную” жизнь: “Не нами это началось, не нами и кончится...” (“Последняя весна”, 1916).

*

Своеобразие Бунина в подходе к этическим, социально-историческим вопросам связана с его оригинальным осмыслением религиозно-философских вопросов. Ко времени написания наиболее значительных произведений Бунин сложился как достаточно своеобразно верующий христианин. Об этом вспоминала В. Муромцева-Бунина, Ф. Степун. Зайцев писал о его “язычестве”. О своем специфическом восприятии христианства говорил и сам художник. Ю. Мальцев доказывает, что писатель не придерживался “ортодоксальной веры” (впрочем, существует и противоположная точка зрения), что отношение к Христу у него было “скорее эстетично, чем религиозно” [17]. О. Бердникова полагает, что приверженность христианству была у него “в большой мере данью традиции дворянской культуры, носителем и продолжателем которой Бунин себя сознавал” [18].

В художественном мире Бунина влияние института христианской церкви ослаблено. Самые разные его персонажи, как аморальный, “не любивший... лампадок”, Тихон из повести “Деревня”, так и моральный, “не любивший духовенства”, старик Нефедов из рассказа “Клаша” (1914), отказываются посещать храмы. Не любит “службу... церковную” и паломник из рассказа “На Донце” (1905), он тянется не к Христу, а к ветхозаветному Саваофу. Нефедов совершает религиозные обряды дома (как персонажи Гиппиус, сторонницы церковно-реформаторского движения).

Бунин создал значительный ряд “маргинальных христиан”. Особенно примечателен нищий богомолец Лука из рассказа “Птицы небесные” (1909), наделенный подчеркнуто противоречивыми убеждениями. Отношением к жизни, смерти, людям, афористичным стилем речи, именем бунинский Лука являет странника Луку из пьесы Горького “На дне”, его последний день жизни. Пытавшийся разобраться в этом характере студент называет его то “бродягой по святым местам”, то “чудаком”, то “дикарем” и, в конце концов, - “чертом”. С одной стороны, он живет по заповеди Христа, изложенной в Евангелии от Матфея, уповая лишь на “Отца... Небесного”, “не заботясь... что... есть и что пить,.. во что одеться”, как “птица небесная” (YI, 25, 26). Лука доволен тем, что имеет, милостыни не просит, подавшего - сдержанно благодарит. Но на прямой вопрос, верит ли он в бога, отвечает уклончиво. Свое поведение странник не строго согласует с христианскими догматами, но, рискуя, надеется, что бог поможет ему еще пожить. Он сомневается, что есть рай: “Это еще дело темное - не то есть он, рай-то, не то нет. А мне и тут не плохо”. Совсем не случайно повествователь отмечает, что студент читает Юнга: его многочисленные вопросы к старцу могли быть вызваны положениями из работ модного тогда психоаналитика. Лука не желает покидать юнговского “центра сферы”, опасаясь, что вне его нет обещанного рая.

Под “богом”, полагает И. Ильин, Бунин разумел “темную бездну человеческой души” [19]. Слово “бог” в своих стихах он чаще пишет с малой буквы. Человеком был для него Христос прежде всего. “Ян говорит о Христе, - вспоминала жена, - о том, что он “Чует Его живым, каким Он ходил по этой знойной земле”...” [20]. Все мировые религии, пантеизм просматриваются в созданном им, прозаиком и поэтом, художественном мире. Каждая вера - в Будду, Христа, Магомета, - по Бунину, возвышает человека, наполняет его жизнь смыслом более высоким, чем поиск хлеба и тепла. С утратой высокого смысла жизни люди утрачивают особое положение в мире живой природы - таков один из исходных принципов зрелого бунинского творчества. И тогда они – “братья” по несчастью, просто особи, истязающие себя и истребляющие друг друга в погоне за эфемерными ценностями, и тогда они уже, как выразился писатель в повести “Дело корнета Елагина” (1925) не строители, “а сущие разорители”. “Другая” реальности определяет течение жизни и требует от человека следования определенным моральным нормам.